— Но теперь уже не отыграешь. Ты назвала моё имя и захотела меня.
Пха-ха-ха!
Сорэ расхохоталась так, будто и не дрожала от страха и не плакала.
Дело было не в том, что он делал, — её поражало, какой он болтливый и как на все лады тараторит перед человеком, который и слова не сказал.
Оттого ли, что я тогда была маленькой? Тогда он казался мне надёжным и много знающим человеком.
Ах да, он же не человек.
Сорэ фыркнула.
— Что тут такого смешного?
— Так ведь удивительно. Токкэби, про которого я думала, что он меня съест, меня спас, да ещё и оказался тем самым братцем, который со мной когда-то играл.
— Ничего удивительного. Я всё время ждал. И всё гадал: когда же ты меня вспомнишь? Когда позовёшь? Так что, раз я столько ждал, тебе полагается наказание, верно?
— Нака… зание?
Тело Сорэ само собой подалось назад.
Ощущения в теле были ещё свежи.
Ноги до сих пор подкашивались.
— Ты же не всерьёз?..
— Токкэби любит пари, а не враньё. И если ты продолжаешь говорить, чтобы отвлечь меня…
Рука Рёна уже лежала на бедре Сорэ.
— Э-это…
— Бесполезно. Я с самого начала только сюда и смотрел.
— Но ведь прошло совсем немного…
— Ты хоть знаешь, каково мне было? За всю мою долгую жизнь токкэби не было времени тяжелее.
— По-погоди!..
— Слова у тебя с телом расходятся. Ты уже вся мокрая. Значит, тебе тоже было хорошо?
Рён сложил вместе указательный и средний пальцы и принялся тереть поверх соккот.
Влажная ткань тёрлась о кожу, двигаясь вверх-вниз, и Сорэ невольно сжала ноги.
Мокрая ткань прижималась к лону и тёрла его — ощущение было уже не то, что прежде: и щекотно, и отдавалось покалыванием.
Плечи напряглись, всё тело заныло. Из чуть приоткрывшихся губ уже просачивался тихий стон.
Ресницы задрожали, она слегка прикусила губу — и два пальца Рёна на миг замерли.
Рён раздвинул мокрое лоно и медленно провёл между складок языком.
— Не на… ах.
— Не надо?
— Ха-а… ах.
Как будто он остановится оттого, что ему сказали «не надо». И почему вредный нрав токкэби никак не меняется.
Два пальца Рёна протиснулись внутрь Сорэ.
Они двигались медленно, будто отбивая такт, потом быстро, и Сорэ задрожала.
С тех пор как они сошлись в лесу, не прошло и пяти сичинов [1]. Тогдашние ощущения всё ещё были впечатаны в тело.
[1] Сичин — традиционная единица времени, около двух современных часов; пять сичинов — примерно десять часов.
— А-ах, ха-а… ах.
Сорэ уже забыла зажимать рот и стонала не переставая. Дышала она тоже ртом, и во рту всё пересыхало.
Рёну нравилось смотреть, как Сорэ теряется. Он улыбался, глядя, как она не может толком ухватиться даже за его руку, как мелко дрожит и крепко зажмуривается.
Пока она как следует не скажет, чего хочет, идти ей навстречу он не собирался.
Перед самой её вершиной он останавливался, а когда дыхание выравнивалось, начинал снова.
— Ну хва… хвати-ит!
— Хватит?
Он слегка прикусил мочку уха, языком провёл по шее и спустился до ключиц.
— Чего хватит?
От ключиц он снова принялся оставлять свои метки, а округлую грудь облизывал, будто игрушку.
Добравшись до самой вершинки, он покусывал её так, чтобы боль тонула в наслаждении, но крови не выступало. Катал во рту, как леденец, водил языком и не останавливался, пока она не набухла вдвое.
Изнывать, наоборот, стала Сорэ.
— Всё, хва… тит.
Всё тело горело. Довольно было даже не руки, а одного скользнувшего взгляда — и тело отзывалось.
Оттого ли, что однажды уже попробовала? Низ живота гудел, и просьба вставить подступила к самому горлу.
— Скажешь, чего хочешь, — вот и будешь хорошей девочкой.
Улыбка Рёна была холодной.
Проклятый токкэби. Тепло и холод, надо же. Разве слабый огонёк устоит перед нескончаемой стужей?
— Вставь… вставь.
— Что-то плохо слышно.
— Я сказала — вста-авь!
Рён, столько твердивший про честность, лишь теперь — совсем не по-честному — развязал пояс штанов.
Досадно было, конечно, но тело у него оказалось такое, что и во второй раз злость проходила.
Белоснежная гладкая кожа, мальчишеское лицо — кто бы подумал, что это токкэби?
На крепкий, гладкий живот было приятно смотреть.
Если бы не звериные острые когти, поверила бы, что он человек. Да ещё и этот подрагивающий столб.
Сорэ горячо оглядела тело Рёна.
Медленно и тягуче.
— Ха-а.
Ещё не стёршиеся недавние воспоминания горячо переворошили ей голову.
Наслаждение гуще боли.
Да, Сорэ снова жаждала этого наслаждения.
— Фу-ух… а.
Губы Сорэ едва не сомкнулись — и тут их накрыли губы Рёна.
Его язык протиснулся в узкую щель и жадно исследовал рот Сорэ.
— А… ах.
В голове мутнеет.
Оттого ли, что не хватает воздуха? Оттого ли, что тело дошло до предела?
— Ха-ах, а-ах!..
Вырывались одни стоны.
Рука Рёна не останавливалась, и чувствовалось, как в ней прибавляется силы.
— Ах, а-ах, ах.
Пальцы так переворошили её изнутри, что и ноги, которые она с трудом держала, обмякли.
Рён то разводил, то сводил указательный и средний пальцы, вгонял их вверх и вниз, двигался быстро, потом ненадолго замирал — и так снова и снова.
Рён с удовольствием любовался тем, как меняется лицо Сорэ, и…
— А-ах, ах!
Услышав звук, которого ждал, задвигал пальцами ещё быстрее, а потом разом протолкнул в неё себя.
— Хах!.. Ха-ах, ах… фу-ух.
В глазах Сорэ выступили слёзы.
Опять то самое чувство.
Чувство, от которого ноет низ живота и кажется, что надо остановиться.
— Н-нет. Хва… тит!..
Ей не хотелось снова показаться Рёну такой.
— По… годи!..
Рён не останавливался.
Он только и ждал, когда Сорэ скажет «хватит». От этого слова Рён возбудился ещё сильнее и вырос внутри неё.
— А… А!..
Похоже, Рён прекрасно знал, где Сорэ чувствительнее всего. Одной рукой он мягко поглаживал ей поясницу, а бёдрами вбивался безжалостно.
— Хва… ха-а…
— Плачь, плачь ещё. Не сдерживайся.
— Из… ха-ах… вращене-ец!..
— Приятно слышать. Продолжай. Ну-ка, кто я?
— Правда не… ха-а… ах!
Прозрачная влага хлынула фонтаном.
Рён удовлетворённо улыбнулся, только когда топхо, подстеленный Сорэ под спину, промок насквозь.
— По-погоди!..
— А? Раз берёшь токкэби в мужья, столько-то придётся вытерпеть.
Щадить обессилевшую Сорэ Рён не собирался.
Длинный коготь прошёлся от губ по всем выступающим косточкам, миновал пупок и с нажимом упёрся в выпирающую тазовую кость.
И на коже Сорэ проступил знак его имени [2].
[2] Имя Рён записывается иероглифом 零 — «ноль», «ничто»; тот же знак означает «падать», «моросить». Именно его токкэби и оставляет на коже Сорэ.
Знак, который не стереть никогда, и вместе с тем — путы.
— Пари выиграл я, и теперь ты полностью моя. Навсегда. Верно?
Рён поцеловал оставленный им знак и медленно вытер слёзы Сорэ.
— Так что позови меня ещё раз. Хочу услышать, как ты произносишь моё имя.
◆ ◇ ◆ ◇ ◆
Спасибо, что дочитали!
Больше глав и продолжение — на сайте:
https://chaptify.ru/novel/pod-oreshnikom-59acbd
Поддержать перевод и читать раньше — на Бусти:
https://boosty.to/novelslab
