В шкафу прибавилось одежды.
Юбка, джинсы. Вещи, которые я обычно не надела бы, — неудобные.
[Мама: Ох,, доченька моя, человеком стала. Надо вознести Господу благодарственную молитву~^^..]
Я сфотографировала и отправила, и мама обрадовалась.
— …Этого ведь достаточно?
В четыре часа дня и сегодня пришло сообщение от Элиаса.
[Элиас: И сегодня нельзя?]
[Да, нельзя.]
Я ответила как по линейке.
Последние несколько дней я только и говорила Элиасу «нельзя». От этого было не по себе.
Но ничего не поделаешь. Не хотелось долго распространяться про месячные и всё такое.
Говорят, он и с репетициями хора, и с тьюторством у студентов — живёт что ли, держась за телефон? Элиас и в этот раз прочитал сообщение сразу.
Но в ответ — молчание, тишина. Почему-то казалось, будто он злится.
— Может, сходить к психиатру…
Раз я продолжаю строить такие фантазии, может, дело не в гормональном дисбалансе, а в чём-то другом?
Сегодня был день, когда мы с Теодором шли на то выступление.
— Сказал же принарядиться.
Видимо, оттого, что у меня от природы нет чувства стиля? Даже перерыв весь шкаф, я не представляла, что надеть.
Теодор так и не сказал, на какое выступление мы идём. Хотя бы дресс-код надо было уточнить.
Прийти в юбке и на каблуках, а там окажется рок-концерт или выступление диджея — и я сяду в лужу.
А если надеть под это джинсы и футболку, а там классика?
— Пожалуй, кэжуал — разумнее всего.
Если выглядеть нейтрально, хотя бы не осудят.
Я достала джинсы, купленные в масс-маркете. И тут вспомнилась песня, что играла в машине Теодора.
Он всегда ставил туманный, спокойный поп с женским вокалом. С виду вроде должен слушать что-то жёсткое — EDM или рок, — ан нет.
— Может, у него на удивление чувствительный вкус…
Рука, тянувшаяся к джинсам, замерла.
Когда мы всей семьёй ходили в ресторан, мама всегда говорила: «Лучше пусть останется, чем не хватит. Заказывай ещё».
Чем выстраивать сложный трюк «нарядно, но будто невзначай», лучше уж просто нарядиться.
Я отложила джинсы и взяла новую мини-юбку.
Сорок тысяч вон на корейские деньги. Целых.
* * *
— Вау.
У главного входа колледжа. То, что вырвалось у Теодора при виде меня, было не словом, а восклицанием. Смысл восклицания подсказал его взгляд.
— Я ведь просил принарядиться.
Взгляд, лениво скользивший от макушки до пят, был как у бабушкиной коровы. Вот так же жалостливо она смотрела, когда держала охапку соломы.
— Теперь скажи. Что за выступление?
— А.
Теодор усмехнулся и открыл дверцу. Ответ я услышала уже пристёгнутой, когда машина тронулась.
— Выступление хора Королевского колледжа. С сегодняшнего дня.
— Что? То самое, что готовил Элиас?
— Ага, а что? Что-то случилось?
Незадолго до этого Элиас так и не ответил на моё сообщение с отказом. Человек, который всегда отвечал как по часам. Это молчание было явной злостью.
Вот сейчас встречусь с Элиасом лицом к лицу — и, кажется, выложу всё про свои обстоятельства и извинюсь.
Это ведь происходит с моим телом. Моим. Но за те короткие минуты до начала выступления объясняться, будто оправдываясь, не хотелось.
— Тебя пригласил Элиас?
— А, нет. Другой человек. Хотя, вообще-то, и Элиас там будет.
Значит, сейчас можно и не пересекаться? Если есть способ — почему бы им не воспользоваться.
Концерт проходил в часовне Королевского колледжа. По дороге туда, глядя на «прибытие через 10 минут» в навигаторе, я спросила Теодора:
— До выступления ведь ещё есть время?
— Ага. А что? Куда-то заехать надо?
— Я голодная, давай что-нибудь поедим. Как насчёт гамбургера? Я угощаю.
— Хм-м.
Прищурившись и переводя взгляд с меня на свои руки, Теодор пожал плечами.
— Ну, тогда ничего не поделаешь. Может, сэндвичи?
Я яростно закивала.
Кое-как поменяв пункт назначения на ближайшее кафе, я нарочно тянула время, давясь сэндвичем и супом. Из-за этого в часовню мы прибыли почти ровно в семь.
Зрители уже все расселись. Из-за того, что я вошла вместе с Теодором, чьи рост и сложение — как дверь общежития, все взгляды устремились на нас.
Лучше бы пришла пораньше. Тянуть время было ошибкой.
Перед тем как сесть, я увидела, как открылась дверца за алтарём и вереницей вошли хористы. Среди развевающихся белых мантий выделялась возвышающаяся золотая голова.
Кожа этого золотоволосого, стоявшего перед алтарём, была бела, как снег. Того самого, что я последние несколько ночей видела на кровати.
Белая кожа и волосы Элиаса, стоявшего перед святым образом с рождеством Христовым, излучали сияние ярче обычного. Я смотрела заворожённо, когда раздался голос Теодора.
— Вот здесь.
Теодор указал на моё место. Я остановилась и огляделась.
Позади — сотни мест. Впереди — хоровые скамьи.
Моё место было в первом ряду, да ещё и в центре.
— …Вот так.
— Что?
Теодор спросил с самым невинным видом. Ухмылка показалась мне сущим поддразниванием.
Прямо перед началом выступления в зале погасили весь свет.
В нефе, где сидели зрители, — тьма; в алтаре, где стоял хор, — сияние.
Золотоволосый мальчуган в первом ряду хора запел.
«Once in royal David's city. Stood a lowly cattle shed.» (Однажды в царственном городе Давида стоял скромный хлев.)
Был это мальчик или девочка, не понять — прекрасный дискант.
«Mary was that mother mild, Jesus Christ her little child.» (Марией была та кроткая мать, Иисус Христос — её малое дитя.)
Высокий звук, похожий на свисток или пикколо, взмыл под своды часовни.
Когда начался второй куплет, весь хор, стоявший рядами, запел.
«He came down to earth from heaven, Who is God and Lord of all.» (Он сошёл с небес на землю, Бог и Господь всего.)
Двое священников с канделябрами начали шествие, и все хористы последовали за ними.
Через проход — пока не расселись на тёмных дубовых хоровых скамьях на возвышении.
Элиас ни разу не взглянул в сторону зрителей.
Лицо, холодное, как арктический лёд, было сродни границе, разделяющей неф и алтарь. Это лицо вызвало во мне чувство, какого я прежде не испытывала.
А именно — обиду.
«With the poor and mean and lowly, Lived on earth our Savior holy.» (С бедными, ничтожными и малыми жил на земле наш святой Спаситель.)
Когда седой дирижёр встал посреди прохода и поднял руки, зазвучал орган.
Тук.
На этот раз погас и свет в алтаре. В полной темноте мерцали лишь свечи над хоровыми скамьями.
Синие глаза Элиаса следили только за кончиками пальцев дирижёра. Какое твёрдое лицо.
Не такое, как со мной, и не такое, как с Теодором.
Уж не из-за этого ли случилась Французская революция? Взгляд аристократов на простолюдинов вызывал у тех обиду.
После первой песни на дирижёрское место поднялся незнакомый белый господин. Когда закончилась его вступительная молитва, хористы начали читать Писание.
Кажется, от младших к старшим.
Чтение, начавшееся с Книги Бытия, к моменту, когда читать начал Элиас, перешло к Евангелию от Иоанна.
— Вот Агнец Божий.
Голос Элиаса разнёсся по часовне. В тот же миг сидевший рядом Теодор выпрямил плечи и прошептал:
— Ха, скучища. Правда?
Только тогда я отвела взгляд от Элиаса.
— Скучно?
— Ага. Знал бы — сходил бы не за сэндвичами, а нормально поел.
Вроде только что он с большим аппетитом уплетал сэндвич. Я беззвучно усмехнулась.
— Философский, тебе тоже не скучно?
Я снова посмотрела на Элиаса. Ну, скучно ли?
— Я не знал Его, но для того пришёл крестить в воде, чтобы Он явлен был Израилю.
Выражение его лица при чтении Писания оставалось холодным.
— Ну… пожалуй, есть немного.
— Тогда сделать так, чтобы стало нескучно?
— А?
Это было мгновение. Губы Теодора прижались к моей щеке.
Я вздрогнула и подняла на него глаза. Белые зубы Теодора казались особенно яркими.
— Я не знал Его, но Пославший меня крестить в воде сказал мне: «На кого увидишь Духа, сходящего и пребывающего на Нём, тот есть крестящий Духом Святым».
Голос Элиаса унёсся далеко в алтарь.
Я схватилась рукой за вспыхнувшее лицо и беззвучно стукнула кулаком по руке Теодора.
— Что ты делаешь? С ума сошёл?
Отведя взгляд от хихикающего Теодора, я украдкой посмотрела на Элиаса.
— И я видел и засвидетельствовал, что Сей есть Сын Божий.
Элиас, который только что и взглядом не удостаивал, смотрел точно в нашу сторону. Рука Теодора обняла меня за плечо.
— Ну как, философский? Уже не так скучно?
Он прошептал мне на ухо голосом чуть более тягучим, чем обычно.