Контент удален!

1 - 26

Хор пел псалмы между чтениями Писания. Моё терпение лопнуло к началу четвёртой песни.
— Я пойду.
Я взяла пальто и поднялась, и Теодор схватил меня за запястье.
— Куда? Побудь ещё.
— Нет, мне вдруг стало плохо. Э-э…
Какое бы оправдание придумать?
— Скачок сахара в крови.
Понял ли он, что это нелепая отговорка? Теодор усмехнулся и отпустил запястье.
Так я и выбралась из часовни.
— Философский!
Когда я встала на автобусной остановке, чтобы вернуться в общежитие, раздался голос Теодора.
Мне не послышалось. Сдерживая поднимающийся гнев, я спросила подошедшего вплотную:
— Теодор, ты что, нарочно меня сюда притащил?
Глаза Теодора сузились.
— Ну, с чего ты так решила?
— Зачем ты только что поцеловал меня в щёку?
Лицо Теодора уже было совсем близко. Он снова улыбнулся, сверкнув зубами.
Мне вдруг вспомнились слова Со Ён: «Теодор не такой уж хороший».
— Я предпочитаю довольно агрессивно вкладываться. В спорте так же.
— Что?
— Недавно на трастовые деньги купил на торгах одну виллу. В итальянской Тоскане. А, там отличный открытый бассейн. В следующий раз и тебя приглашу.
История Теодора прыгала туда-сюда. Я поморщилась от этой сумбурной манеры, а он захихикал.
— Тот объект стоил около сорока тысяч евро. Хороший вид, историческая ценность. Конкурент был какой-то человек, ведущий бизнес на Ближнем Востоке, и к концу торгов он предложил сорок пять тысяч евро.
— И что?
— И я поставил пятьдесят пять тысяч. Сдавать в аренду тоже выгодно, а если отремонтировать и продать, дойдёт и до восьмидесяти. В итоге объект достался мне.
— Какое отношение это имеет к нашей ситуации?
Теодор положил руку мне на плечо. Наклонив голову и заглянув в глаза, он прошептал:
— По-моему, ты представляешь ценность. Настолько, что можно пожертвовать дружбой с Элиасом.
Я невольно усмехнулась. Дружбой. Есть ли вообще между ними дружба?
Не успела я выразить сомнение, как Теодор взял прядь моих волос. Прижавшись губами к кончикам, он прищурил зелёные глаза.
— То, что я поцеловал тебя в щёку, было ради устранения конкурента. Я за ценное готов переплатить.
* * *
Сегодня, в отличие от обычного, я проснулась ровно в семь утра.
Но состояние было настолько скверным, что встать, отбросив одеяло, не получалось. Всю ночь проворочалась.
Вчера вечером. Я оттолкнула Теодора и села в такси.
В его лице за окном машины не читалось и тени обиды. Был лишь смех, близкий к хохоту.
— …Худший вариант.
Да, действительно худший.
Теодор полностью меня объективировал. Сравнить человека с виллой.
Я бы никогда не показала такого тому, кого хотела бы. Сравнила бы с цветком или сокровищем.
— …Хотя приличный цветок не будет стоить пятьдесят пять тысяч евро.
Если подумать, в нынешние времена сравнение с виллой, может, и уместно.
С этой мыслью злость немного поутихла. Неприятно всё равно было, но сил встать с кровати прибавилось — уже хорошо.
Во рту было горько, есть не хотелось. Пропустив завтрак, я направилась в библиотеку.
Холодный взгляд Элиаса, смотревшего на меня сверху вниз, и насмешка Теодора.
Больше не хотелось вспоминать ничего, связанного со вчерашним днём.
Впервые за долгое время я сосредоточилась на диссертации — и незаметно наступило три часа дня. Обед, разумеется, тоже пропустила. Кончики пальцев дрожали. Похоже, гипогликемия или что-то в этом роде.
Из-за обогревателя в библиотеке было очень сухо. Я взяла до дна высохший термос и направилась к кулеру.
Набирая воду, машинально достала телефон. В строке состояния висела иконка «Худс».
[Теодор: Проснулась?]
[Теодор: Чем занята? Может, пообедаем вместе?]
[Теодор: Прости за вчера. Ответь хоть.]
От Теодора сообщения приходили с интервалом в два-три часа.
В чате с Элиасом, куда я заглянула на всякий случай, по-прежнему было только моё сообщение. Отметка «16:10» рядом раздражала.
Я погасила экран и сунула телефон в карман пуховика.
Из библиотеки я вышла в семь вечера. Уже после закрытия, перед библиотекой, снова достала телефон.
[Теодор: Завтра давай встретимся.]
Опять только от Теодора. А от Элиаса, который писал каждый день ровно в четыре, — ничего.
Как ни странно, в такой ситуации работа над диссертацией пошла как по маслу.
Благодаря непонятным чувствам Элиаса и человеческому разочарованию в Теодоре. Сейчас во мне было столько же задора, сколько в древнегреческих спартанских воинах.
И эффект Зейгарник, который предложил Теодор, и тело, так легко откликавшееся на «Good girl» Элиаса.
Все ответы на мою сумятицу были в теориях философов.
_«Человеческое желание — это желание Другого»._
Согласно этому знаменитому положению Лакана, и, как сказал Теодор, я пришла к выводу: я откликалась на социальный означающий Элиаса.
Этот вывод противоречил кантовской этике и будил в учёном чувство вины — нежелательное, неохотно признаваемое, но теперь уже всё равно.
То, что я поддалась властному слову «Good girl», можно было истолковать так же.
Как говорил Фуко в «Истории сексуальности», власть не подавляет, а производит удовольствие и производит формы знания.
Стало быть, и я под давлением власти, как утверждала Батлер, имитировала «женскую реакцию», предписанную порнографией и общественным дискурсом. Это и было верно.
Ах, тезис моей диссертации всё-таки безупречен. Всё это было лишь из-за потребности в социальном признании.
В потемневшей комнате общежития светился только экран ноутбука. Глядя на чёрный экран телефона на столе, я перевернула его и придвинула стул.
Вспомнилось порочное синее море, мерцавшее отражённым светом свечей часовни. В тот миг я торопливо застучала по клавиатуре.
[Как прозорливо заметил Батай, эротизм — это жизнь, доходящая до самой смерти. Телесный жар и наслаждение, приходящие с сексуальным желанием, — не желание конкретного человека, а процесс непроизводительной траты, разрушающий прерывистую границу разумного «я» и стремящийся вернуться в состояние небытия.]
До идеального вывода через успешный эксперимент оставался один шаг.
Да, у меня не было ни малейшей причины чувствовать себя плохо. Совсем, ни капли.
* * *
— …Готово.
Черновик диссертации был завершён к рассвету. Ровно в восемь утра я написала профессору Коэну.
[Черновик готов. Можно попросить вас о рецензии?]
[А. Коэн: Через три часа, к одиннадцати, приходите ко мне в кабинет.]
Из-за ночной работы запястья ныли, а глаза слипались.
Боясь, что если усну, то не проснусь, я вымыла голову холодной водой и продержалась в кафе рядом с корпусом философии, попивая кофе.
Через две недели — Рождество. За окном кафе прошла группа детей в красных колпаках Санты.
У самого крупного из них на руке висело красное ведёрко с надписью «Thank you» и эмблемой Армии спасения.
Наверное, они собирали пожертвования у церкви Святой Марии.
— Пожертвования, значит…
Прекрасное дело — ради порядка. Я в детстве тоже жертвовала призовые деньги с математической олимпиады.
Но красные колпаки детей царапали взгляд.
Понимают ли они, что эти колпаки, в которых они ходят, — стандартизированный означающий счастья, созданный сугубо капиталистически, из сплава легенды о святом Николае и маркетинга компании по производству напитков?
— …В общем, взрослые во всём виноваты.
Покачав головой, я залпом допила кофе. В уже остывшем напитке осталась лишь неприятная кислинка.
У двери кабинета профессора Коэна, куда я вскоре прибыла, я перехватила папку с распечатанной диссертацией.
Сделала глубокий вдох. Ведь это всего лишь черновик — почему же так紧张?
— Входите.
На два стука из-за двери раздался голос.
— Нечего бояться, я ведь гений.
Пробормотав это, я открыла дверь.
За квадратным окном — послеполуденный свет; плотно уставленные книгами стеллажи и профессор Коэн с каштановыми волосами, местами тронутыми сединой.
— Давно не виделись, госпожа Саран. Говорите, завершили диссертацию?
Я яростно кивнула и села на указанный Коэном стул.
От холодного взгляда профессора из-за массивного стола по спине градом покатился холодный пот.
— Вот.
— Ишь, как вы напряглись. Может, чаю?
Чай я как раз только что пила. Я покачала головой.
— Тогда, пожалуйста, воды.