Контент удален!

Старик, одетый в фрак, лежал на земле, сраженный несколькими пулями.

В стороне работники ресторана жестоко прижали к полу мужчину в черном костюме. Рядом валялось и длинноствольное ружье, которое, по всей видимости, и послужило орудием мести.

— …А-ах! Это он! Тот самый человек! Я видел его! Точно он!

Хэджу, собиравшаяся развернуться и уйти после беглого осмотра места происшествия, вздрогнула. Один из работников, удерживавших мужчину в костюме, вдруг ткнул в нее пальцем.

— Ч-что?.. — Хэджу растерялась под устремленными на нее взглядами толпы.

В этот момент прижатый к земле мужчина поднял голову и посмотрел на нее. Хэджу изумленно вскинула брови. Этот мужчина оказался тем самым пассажиром, которого она совсем недавно привезла в «Сонвольгван».

— Глядите! Они переглядываются! Этот человек зашел внутрь, прижимая к себе ящик с длинноствольным ружьем! Я отчетливо это видел!

Лицо ошеломленной Хэджу мгновенно осунулось, с него сошла вся краска.

— Этот мужчина и тот человек — они заодно!

Не успели эти слова затихнуть, как в сад вошли японские сунса [полицейские чин во времена японской оккупации], одетые в черную форму. Под их свирепым и зловещим натиском ропот толпы утих, и вокруг воцарилась гробовая тишина.

За 5 минут до стрельбы в «Сонвольгване».

На веранде второго этажа кирпичного особняка в западном стиле тускло и мягко светил фонарь. Ихо, одетый в белую рубашку и темно-серый жилет, вальяжно сидел, прислонившись к перилам веранды. Взглянув вниз, он заметил шедшего по зеленой лужайке мужчину средних лет. Вскоре послышались размеренные шаги, и раздвижная дверь, ведущая на веранду, открылась.

На круглом, слегка красноватом лице мужчины средних лет застыла улыбка, напоминающая маску Хахве [традиционная корейская деревянная маска с утрированной широкой улыбкой]. Это был управляющий Хон О, руководивший «Сонвольгваном» под началом Ихо.

— Ту барышню, как вы и велели, оставили у средних ворот банкетного павильона.

Ихо, наматывавший на палец золотую цепочку и слегка покачивавший карманные часы, кивнул.

— Какое счастье, что часы нашлись.

— И не говори. Мне было лень их искать, а они сами ко мне вернулись.

От такой беспечности Ихо, который небрежно бросил карманные часы прямо на перила, Хон О на мгновение лишился дара речи.

— Лень…! Вы ведь не забыли, сколько здешних доходов ушло на покупку этих часов? Вещь крайне редкая, так что обращайтесь с ней бережнее, будьте добры…

В голосе Хон О слышался скрежет зубов, но Ихо лишь тихо усмехнулся в ответ:

— Жалко, что ли?

Стоило Ихо мимоходом скользнуть по нему взглядом, как Хон О тут же вжал голову в плечи, словно испуганный перепел.

— Я лишь к тому, что стоило поймать ту барышню еще тогда, в самый первый день на пустыре, как только вы пришли в себя.

— Тогда мне было больно.

И то верно — ведь он практически восстал из мертвых, и боль буквально пожирала все его тело. Он оказался слишком близко к месту взрыва, и ударная волна отбросила его прочь, так что о силе удара и говорить не приходилось.

— И как ваше самочувствие сейчас?

— Сносно. Жить можно.

Глядя на безучастно отвечавшего Ихо, Хон О поджал губы. Он спрашивал вовсе не о том, оправился ли Ихо после того, как едва не погиб. Его интересовало глубинное, истинное состояние его тела.

Хон О опустил взгляд на тень, что тянулась позади Ихо. Благодаря высоко стоявшей полной луне его подлинная тень, обычно скрытая от глаз, сейчас обнажилась во всей красе.

Остроконечные уши, торчащие на макушке, и пять хвостов, плавно и мягко колышущихся за спиной. Пять штук…

Хон О нахмурился и сдержал тяжелый вздох.

— А что со слухами?

— Что? — Хон О, завороженно созерцавший хвосты Ихо, поспешно выпрямился. — Ах да. Благодаря тому, что мы пустили их по всем углам и закоулкам, разговоров ходит немало. Мы объявили, что щедро отблагодарим любого, кто предоставит сведения о картине «Квисусандо» или найдет ее. Так что в скором времени новости обязательно появятся. В этот раз мы просто обязаны хоть что-то раздобыть.

— Посмотрим. Не раздобудем — так тому и быть.

От этого неторопливого ответа, прозвучавшего так, будто речь шла о чужих делах, Хон О снова тяжело вздохнул. Картину «Квисусандо» необходимо было найти во что бы то ни стало. Этот свиток являлся для Ихо последней спасительной соломинкой, удерживающей его жизнь.

Хон О пристально вглядывался в лицо Ихо — настолько белое и прозрачное, что сквозь него, казалось, просвечивали венки. От Ихо веяло какой-то хрупкой, утонченной красотой, которая, казалось, могла в любой миг разлететься на осколки. Его ласковые, влажные глаза дохванун, способные околдовать кого угодно, высокая переносица, алые губы и худощавое, но крепкое телосложение — все это буквально завораживало.

Без сомнения, Ихо был самым прекрасным кумихо — да и вообще ёкаем, которого Хон О видел за всю свою жизнь.

— Управляющий Хон, твой взгляд слишком горяч. Я могу неправильно понять.

Этот низкий голос, пропитанный насмешкой, заставил Хон О прийти в себя. И в этот самый момент…

Бах! Бах-бах! Бах!

В темном ночном небе гулко раскатились звуки выстрелов. Стреляли со стороны павильона «Вольгван» на территории ресторана.

Уголки губ Ихо, устремившего взор к недалекой линии горизонта, забавно поползли вверх:

— Надо же, впервые за долгое время кто-то решил помериться силами.

У Хон О внутри невольно все оборвалось. С первого взгляда Ихо мог показаться спокойным и мягким, но в действительности он был совершенно иным. Хитрый, безжалостный и до такой степени своенравный, что ни в грош не ставил даже собственную жизнь. Чарующая улыбка и низкий, кроткий голос — все это было лишь маской. Стоило делам пойти вопреки его воле, и никто не знал, на что он способен.

— Я пойду проверю, — Хон О поспешно развернулся, но Ихо, сидевший до этого неподвижно, словно изваяние, вдруг поднялся с перил.

Затем он зашел в кабинет, соединенный с верандой, и вынес оттуда какой-то предмет. Лицо Хон О выразило недоумение.

— Это?..

В руках Ихо держал белую лисью маску, закрывающую больше половины лица.

— Вы… пойдете со мной?

— Да. Делать все равно нечего. К тому же мне любопытно, у кого это хватило духу на такую дерзость. Жизнь надоела, что ли?

От могильного холода, прозвучавшего в конце его слов, у Хон О едва ли не волосы встали дыбом.

— …Я пойду вперед и оценю обстановку.

— Иди.

Все случилось в мгновение ока. Округлое тело Хон О, казалось, просто шагнуло вниз с веранды, но тут же обратилось багровым вороном и взмыло ввысь. А внизу, подставив лицо ночной прохладе, Ихо в лисьей маске неспешно зашагал по траве. Легкий порыв ветра едва заметно качнул красные кисти, свисающие из-под лисьих ушей маски.

Да как вообще такое могло произойти?

Если бы только можно было повернуть время вспять, Хэджу ни за что в жизни не взяла бы ту банкноту в один вон, которую протянул ей пассажир.

— Подумаешь, один вон… Нет, деньги не виноваты… Говорил же, что в ящике комунго… Ах ты, мошенник чертов…!

Хэджу обеими руками вцепилась в свои волосы и, стиснув зубы, без конца бормотала про себя эти слова. От чувства горькой обиды и несправедливости в горле у нее пересохло.

Сейчас работники «Сонвольгвана» заперли ее в пустой комнате гостевого флигеля. Снаружи сунса уже вовсю разбирались в обстоятельствах дела, а пассажира, утянувшего ее в эту долговую яму, заперли в другой комнате.

Хэджу резко вскочила со стула и принялась в сильном волнении мерить шагами комнату.

— Я же сказала, что не имею к этому никакого отношения, так почему меня не выпускают…!

Перед тем как их заперли, тот самый устроивший стрельбу пассажир тоже отчетливо подтвердил: эта девица тут ни при чем. Она обычный водитель такси, которая просто помогла донести ящик за вознаграждение.

Однако сунса, словно набив уши ватой, все равно запер ее здесь, объявив соучастницей. От этого Хэджу становилось лишь страшнее, а внутри все горело от тревоги.

В какие времена они живут! Стоит какому-нибудь мелкому сунса ткнуть пальцем в грязь и назвать ее соевой пастой, как эта грязь тут же станет пастой — и спорить с этим было бесполезно. Тот пассажир твердил, что это «месть», но в устах сунса это легко могло превратиться в «политическое убийство».

Она краем уха слышала, будто убитый старик являлся ключевой фигурой в какой-то прояпонской финансовой организации. А раз так, то это дело вполне могли раздуть и преподнести не как «личную вендетту», а как «акцию движения за независимость».

— И сколько мне еще здесь торчать… О, великие духи неба и земли, смилуйтесь над несчастным и безвинным человеком… Говорят же, что неудачник и на спине лежа нос себе разобьет — вот уж точно мой случай…

Хэджу прильнула к раздвижной двери, оклеенной традиционной бумагой чанхочжи, пытаясь хоть как-то разузнать, что происходит снаружи.

— Личность этого мужчины… …пока не установят… Прибывший из Шанхая… лазутчик…

«Что? Шанхай? Тот самый Шанхай, что в Китае? И какой еще лазутчик?»

У Хэджу подкосились колени. О том, что в Шанхае вовсю кипит деятельность корейских ополченцев, знали абсолютно все. Но сама она не то что в Шанхае — она за пределы земель Чосона даже на полшага никогда не ступала!

— По… послушайте… Эй, господин сунса? Ваше благородие? Есть кто-нибудь? Это правда не я… Я самый обычный, законопослушный и честный водитель такси… Отпустите меня домой, пожалуйста…

Прижавшись к двери, Хэджу взывала к безответному эху. Ее голос звучал жалко, испуганно и робко, однако внутри нее в этот момент бушевала яростная буря.

«Сонвольгван! Да что с вами такое?! Вы ведь называли себя неприкосновенной территорией! Твердили, будто здесь не важны законы Чосона или Японии! И после этого вы позволяете японским ищейкам так бесцеремонно здесь хозяйничать? Что, былая слава Сонвольгвана с годами растеряла свою силу?! Так, что ли?!»

— Послушайте… Господин сунса… Я правда ничего не знаю… Я просто взяла один вон… Я виновата, что взяла его. Хотите, я верну его вам? Господин сун… Ой!

В отличие от бушующих внутри панических мыслей, Хэджу взывала к ним самым жалобным и умоляющим тоном, как вдруг внезапно вскрикнула от боли. Раздвижная дверь резко распахнулась, и пальцы, которыми она упиралась в нее, с силой прищемило дверным косяком.

Кое-как стерпев острую боль, Хэджу поспешно отступила назад, вжалась в противоположную стену и испуганно опустила голову.