Однако если поступить так, погибнет не только этот мужчина, но и сама Пак Хиджон.
В памяти Сохи до сих пор во всех красках жило воспоминание о другой «аджумме», которая когда-то притащила в дом любовника и попалась её отцу. Связанная по рукам и ногам женщина с кляпом во рту даже не могла закричать, когда видела, как в комнате, где она только что предавалась страсти, расстилают прозрачную полиэтиленовую плёнку. Она прекрасно понимала, что эта плёнка станет её гробом. Соха до мелочей помнила, как ту женщину уложили на полиэтилен и буквально растерзали.
Соха не испытывала к Пак Хиджон ни особой симпатии, ни неприязни, но ей нравился тот хрупкий покой, который сейчас царил в доме. Измена Хиджон, конечно, была омерзительным поступком, но Соха не считала, что за это стоит платить такой жестокой смертью. Хотя она, разумеется, прекрасно помнила проповеди отца о том, что неверную женщину следует забивать камнями до смерти.
Проигнорировав слова мужчины, Соха зашла в небольшую кабинку, расположенную в самом углу церкви.
— Заходите.
Не обращая внимания на его недоумённый взгляд, устремлённый на эту маленькую будку, Соха открыла противоположную дверь и вошла первой. Внутри кабинка была разделена перегородкой, чтобы люди не могли видеть лиц друг друга. Однако в ней была крошечная щель, похожая на зазор в жалюзи, через которую можно было понять, зашёл ли человек с той стороны.
К счастью, Тебом не стал игнорировать её требование и вошел внутрь. Из-за своего высокого роста ему пришлось согнуться чуть ли не вдвое. Опустившись на стул, он коротко цыкнул языком.
— Не знал, что у протестантов тоже есть исповедальни.
— В церкви моего отца есть.
Из-за перегородки донеслось его короткое: «А-а». В этом тихом возгласе слышалось абсолютное понимание ситуации, отчего Соха недовольно изогнула бровь.
— Обычно такое называют полным отсутствием канонов...
— Следите за языком. Это церковь моего отца.
Даже зная, что вокруг никого нет, эти слова заставили Соху напрячься. Будучи любимой дочерью, которую пастор Мун Сокхо считал своим главным сокровищем, она всё равно не имела права фривольно высказываться о его церкви и учении.
Чем дольше она общалась с этим человеком, тем меньше его понимала. Он ведь явно осознавал, в каком опасном мире находится. И уж тем более, работая на её отца, должен был следить за каждым своим шагом и словом. Но Тебом вел себя так, словно ему было абсолютно плевать, если завтра его не станет.
— И что же, дочь пастора собирается выслушать мою исповедь вместо самого пастора?
— Я даю вам шанс.
В его голосе звучала не благодарность, а откровенный сарказм, но Соха не собиралась сдаваться. Она не понимала, почему он насмехается над её усилиями. Для человека неверующего эти действия могли казаться нелепыми, но Соха, прожившая всю жизнь под гнётом лидера секты, делала всё, что было в её силах. Прихожане, выходившие из этой исповедальни, всегда утирали слёзы и вели себя так, словно родились заново.
Соха не была пастором, но привести сюда отца и заставить этого человека исповедаться ему она точно не могла. В таком случае Тебом отправился бы прямиком в ад, даже не успев раскаяться в грехах.
— Послушайте. Вы совершили ужасный грех.
Соха честно пыталась дать шанс этому подонку, в котором не было ни капли раскаяния. Она делала это не ради него, а ради того, чтобы спасти Пак Хиджон, которая сейчас являлась хозяйкой их дома. И ради себя — чтобы, глядя на исправившегося мужчину, наконец-то стереть из памяти ту грязную сцену, которая до сих пор стояла перед глазами.
— В Библии среди множества грехов прелюбодеяние считается одним из самых тяжких. В Книге Исход чётко сказано: «Не прелюбодействуй», а в Послании к Евреям говорится, что блудников и прелюбодеев судит сам Бог.
— ...
— Кроме того, в Евангелии от Матфея и от Луки...
Соха никогда в жизни никого не убеждала и не призывала к покаянию. Она вообще почти ни с кем близко не общалась и редко вела долгие разговоры. Люди, которых она видела чаще всего и с кем могла перекинуться парой фраз, ограничивались прихожанами церкви, секретарём Кан Джинхо и экономкой.
Поэтому сейчас, сидя за перегородкой и не видя лица Тебома, она понятия не имела, о чём он думает и с каким выражением лица слушает её искренние попытки помочь. И, конечно же, она совершенно не осознавала, насколько вся эта ситуация далека от нормальной.
— Эй, вы меня слушаете? Послушайте. Вы там?
— ...
— Здесь нет человека с таким именем.
Его голос звучал странно — то ли с раздражением, то ли с явной издёвкой. Но Соху больше напугало другое. В щели перегородки мелькнул крошечный огонёк. Сначала она замерла, не понимая, что это и откуда доносится характерный тихий щелчок и шипение. Но когда в нос ударил резкий едкий запах, Соха всё поняла.
— Эй!
— Я же сказал, здесь нет человека с таким именем, — лениво произнёс мужчина с придыханием в голосе, выпуская струю дыма. — Тебом. Ки Тебом.
Он просто назвал своё имя. Коротко и ясно.
Поскольку пространство было замкнутым, кабинка мгновенно заполнилась дымом, который отчётливо просматривался в слабом свете лампы. Соха могла сдержать кашель, но не дышать она не могла. С каждым вдохом дым проникал в лёгкие, отчего у неё перехватывало дыхание и начинала кружиться голова.
— Вы не курите?
— Было бы замечательно, если бы вы спросили об этом до того, как поджечь сигарету.
Соха сказала это без тени иронии, но мужчину её ответ, похоже, позабавил, и он тихо усмехнулся. А затем прошептал таким тоном, словно делал ей огромное одолжение:
— Хорошо, я исповедаюсь.
Сохе не верилось, что человек, который так нагло курит прямо в исповедальне, действительно собирается искренне признать свои грехи и раскаяться. Она начала медленно осознавать, что совершила абсолютную глупость, поддавшись то ли упрямству, то ли глупому желанию изменить текущую ситуацию.
— Ладно, забудьте. Уже поздно, и...
Она собиралась оборвать Тебома и уйти, не слушая его снисходительные речи.
— Я совершил прелюбодеяние с замужней женщиной, — вдруг перебил её мужчина, заставив замолчать. Он начал бесцеремонно вываливать свой грех. Причём его голос на этот раз звучал на удивление серьёзно.
Соха, которая уже собиралась встать, неловко замерла и вернулась в прежнее положение.
— Я переспал с женой пастора Мун Сокхо, который дал мне работу. Прямо в его церкви и в его доме.
«Я знала, что она притащила его в дом, но не думала, что они зашли так далеко...»
Соха почувствовала, как к вискам снова подступает мигрень. Чтобы не хвататься за голову, она крепко сцепила пальцы рук.
— А после этого дочь пастора поймала нас прямо на месте преступления.
Соха сделала глубокий вдох. Из-за плотного дыма, заполнившего тесную кабинку, дышать становилось всё труднее, а перед глазами всё плыло. Дым, просачивающийся сквозь щели перегородки, казался ей физическим дыханием Тебома. От этой мысли ей самой стало не по себе. Стоило появиться малейшему поводу, как в её мыслях всплывало тело Тебома, обнимающее Пак Хиджон. Казалось, с того самого дня в неё вселился бес.
Мужчина признал свой грех. Теперь пришла её очередь отпустить его и закончить этот фарс. Соха почувствовала сильную сухость в горле и открыла рот, чтобы заговорить.
— Но самый большой мой грех... — медленно продолжил Тебом, снова опередив её. Похоже, у этого человека оставались ещё грехи, которые он хотел озвучить.
Соха сглотнула сухую слюну и приготовилась слушать дальше.
— ...в том, что теперь я хочу переспать с дочерью этой женщины.
В этот момент в голове Сохи воцарилась абсолютная пустота. Смысл его слов никак не мог дойти до её сознания.
— Разве это не нормально — спать с незамужней девушкой? — продолжал звучать его голос.
И когда до неё наконец-то медленно дошёл весь смысл сказанного, первая мысль, возникшая в её голове, оказалась ужасающей.
— Или ты мечтаешь остаться девственницей, посвятив свою чистоту Богу?
Это не было чувством стыда, оскорбления, презрения или отвращения. Это была пугающе порочная, запретная мысль. Этот мужчина по имени Ки Тебом ласкал тело Пак Хиджон. Каждый раз, когда он входил в неё, мышцы его бёдер и ягодиц напрягались в судорожном ритме, а его сильные руки без малейших усилий удерживали на весу обнажённую женщину. При каждом толчке на тыльной стороне ладоней Тебома, сжимавших бёдра Хиджон, вздувались вены. И в эти моменты полное экстаза лицо той женщины, её стоны...
— ...Сумасшедший.
Лицо женщины в воспоминаниях Сохи больше не принадлежало Пак Хиджон. Оно медленно, но отчётливо превращалось в её собственное лицо. Это была жуткая, порочная фантазия.
С резким грохотом стул отлетел в сторону — Соха слишком резко вскочила с места. Она первой выбежала из исповедальни, оставив Тебома позади с его отвратительным признанием. Ей не хотелось проводить ни секунды в одном пространстве с человеком, который так увлёкся своими грязными играми, что теперь решил переключиться на неё. Она собиралась поймать такси и вернуться домой одна.
Однако, проходя мимо припаркованного у церкви чёрного седана, Соха внезапно замерла.
«Я же вышла из дома с пустыми руками».
У неё не было с собой не то что сумки — даже кошелька. А расстояние от церкви до дома было слишком большим, чтобы дойти пешком.
Соха стояла как вкопанная, закусив нижнюю губу. В этот момент до неё снова донёсся едкий запах табачного дыма. Она обернулась и увидела Тебома. Он стоял у дверей церкви, достав новую сигарету, и на его губах играла едва заметная, горькая усмешка.
— Садись в машину.
Мужчина затянулся так сильно, что его щёки впали, а затем выпустил густое серое облако. Сохе показалось, что этот дым окутал её лицо, хотя Тебом стоял довольно далеко, и у неё снова перехватило дыхание. Ей нельзя было об этом думать, но порочные мысли вопреки её воле продолжали захватывать разум.
— Можешь не бояться.
«Нужно бежать от блуда. Нужно хранить непорочность, чтобы оставаться истинным дитя Бога», — Соха отчаянно пыталась вспомнить библейские стихи, которые отец с детства вбивал ей в голову, твердя о важности сохранения девичьей чистоты. Но мысли, которые уже завладели её разумом, было невозможно прогнать.
— У меня есть привычка спать с чужими жёнами, но насилие — это не по моей части, — добавил Тебом.
И Соха, используя как основу воспоминания о том, как Тебом ласкал Пак Хиджон, продолжала рисовать в своей голове запретные картины. Картины того, как этот мужчина ласкает её саму. Всё то, что отец так строго запрещал, и что навсегда лишило бы её права называться праведным дитя Бога.