Контент удален!

1 - 7

 Тело, бережно упакованное в железную бочку, словно подарок в коробке, сейчас уже наверняка покоилось на самом дне открытого моря.

Тебом вел машину по абсолютно пустой прибрежной дороге, и его взгляд был мрачным и глубоким. К легкой головной боли постепенно примешивалось головокружение. Ему казалось, будто он все еще заперт внутри того контейнера — настолько отчетливо ощущался запах крови. Скорее всего, этот запах просто въелся в его собственное тело.

Перед глазами снова и снова всплывал взгляд того молодого детектива, который был младше его. Юношеское лицо покойного выглядело на удивление добрым и светлым, что никак не вязалось с тем безрассудным делом, на которое тот отважился. Несмотря на дикий ужас, парень до последнего демонстрировал твердость духа и несгибаемую праведность, хотя в самый финальный момент так и не смог скрыть полное отчаяние и сожаление.

Пока Тебом расправлялся с этим честным копом, в его голове крутилась лишь одна мысль. «Интересно, у моего отца перед смертью было такое же выражение лица?»

Думал ли его собственный отец в те секунды о больной раком жене и сыне, когда, ослепленный жаждой справедливости, наотрез отказался слушать предупреждения коллег и в одиночку полез расследовать это дело? Кричал ли он от бессилия в свой последний миг, когда убийцы упомянули его семью, чтобы просто поиздеваться?

— ...Сука.

Пытаясь отомстить за отца, Тебом в итоге стал точно таким же чудовищем, как и те, кто его убил.

Он не знал наверняка, но билет в рай, о котором при каждом удобном случае трубил пастор Мун Сокхо, ему точно не светил. Да и если бы такой билет существовал, рай, где этого пастора называют мессией, для Тебома стал бы худшим из возможных вариантов ада.

Судя по собранным данным, Мун Сокхо на удивление пытался казаться примерным семьянином. Да, порой он совершенно не контролировал вспышки гнева, но для человека с такой беспорядочной половой жизнью он на удивление искренне оберегал своих детей. Он без колебаний устранял любого, кто мог представить хоть малейшую угрозу, набивал карманы под крылом высокопоставленных коррупционеров и возвращался в уютный дом к своим послушным детям.

В каком-то смысле этот ублюдок Мун Сокхо уже жил в своем личном раю. Неудивительно, что его дочь росла такой наивной куклой, совершенно не знающей реального мира.

— Ха-а...

Стоило Тебому вспомнить бледное лицо Мун Сохи, как головокружение усилилось. Он припарковал машину на обочине, опустил стекло и уже собирался поджечь сигарету, когда экран телефона загорелся, и на нем высветилось знакомое имя. Тебом без долгих размышлений нажал кнопку ответа.

— Эй! Эй, Ки Тебом! Тебом-а!

— Да.

— Ты где вообще? Тут такое творится!

Пак Джунхён, который с той же целью, что и Тебом, тайно внедрился в организацию пастора Мун Сокхо, был его ровесником. Тебом не считал его близким другом, но Джунхён был единственным человеком в этом гадюшнике, кого он подпускал к себе ближе остальных. Для криминального мира у Джунхёна был слишком мягкий характер, и он всегда относился к Тебому с искренней теплотой, из-за чего часто названивал по поводу и без.

Тебом уже собирался сбросить звонок, решив, что парень снова несет какую-то чушь, но тон Джунхёна на этот раз был непривычно паническим.

— Что стряслось? — голос Тебома, который и без того чувствовал себя паршиво, стал еще ниже.

— Да там эта принцесса пастора Муна...

Тебому не нужно было долго думать, о ком речь. Единственной принцессой в том доме могла быть только одна девушка. На секунду в его мыслях всплыло имя, которое невероятно точно подходило ее хрупкому образу, и он неосознанно произнес его вслух:

— ...Мун Соха.

— А?

— ...

— Что ты сейчас сказал? Мун... как?

Тебом на мгновение замер, сообразив, что имя слетело с его губ чисто рефлекторно, но быстро вернул лицу бесстрастное выражение и ответил:

— Я говорю, принцессу зовут Мун Соха. Пора бы уже запомнить.

— А, точно, вспомнил. Короче, у этой принцессы сейчас огромные проблемы!

Услышав неожиданные новости о Мун Сохе, Тебом мгновенно подобрался, и в его уставших глазах блеснул опасный огонек.

— Не знаю, где именно она накосячила, но пастор Мун посреди ночи в бешенстве уволок её куда-то из дома.

— И в чём тут трагедия?

— Да в том, что пастор Мун орал, будто девчонка осквернила себя мыслями о мужике! А единственным парнем, с которым эта принцесса в последнее время хоть как-то пересекалась, был ты! Если пастор Мун начнет копать под тебя до того, как мы всё узнаем, нам крыша!

Тебом, несмотря на пульсирующую мигрень, едва не рассмеялся в голос. Ему хватило этих коротких фраз, чтобы моментально разложить всю ситуацию по полочкам.

— Тебе ведь еще нужно крутить шашни с этой Пак Хиджон! Если эта баба решит, что ты реально переспал с принцессой, и бросит тебя, мы потеряем наш единственный источник информации!

— Джунхён.

— Чего?

— Эта баба ни хера не знает.

— А?! В каком смысле?!

Джунхён на том конце провода явно ничего не понял и засыпал его вопросами. Но Тебом сказал чистую правду. Пак Хиджон была пустышкой.

Благодаря секретарю Кан Джинхо Тебом смог подобраться довольно близко к главе секты, но старый лис Мун Сокхо был патологически подозрителен. Он никогда бы не стал доверять молодому новичку, который пришел в банду совсем недавно, да и веского повода доказать свою преданность у Тебома пока не было.

Однако время поджимало. В итоге Тебом принял решение подобраться к женщине, которую Мун Сокхо так сильно любил, что даже официально зарегистрировал с ней брак. Стареющий самец может сколько угодно подозревать и проверять других мужчин, но перед самкой, которая ласкает его в постели, его язык неизбежно развяжется.

Вот только после нескольких месяцев регулярных встреч с Пак Хиджон Тебом пришел к однозначному выводу: эта женщина была абсолютно не в курсе его криминальных дел. Она была просто красивым и глупым цветком.

Но если так... как насчет второго цветка в саду пастора Мун Сокхо? Неужели и с нее нельзя будет вытянуть абсолютно ничего полезного?

Если проехать около получаса от их основного особняка, расположенного в глухом месте, можно упереться в небольшой дом посреди леса. Именно там находилась так называемая «комната воспитания».

В обычные дни Соха была идеальной, послушной дочерью. Но ровно до того момента, как она осознала, насколько сильно отец дорожит ею и как сильно её врожденный талант помогает его бизнесу. В период подросткового бунта Соха устроила отцу свою первую настоящую забастовку: она наотрез отказалась работать в его лаборатории и заявила, что хочет завести обычных друзей.

Именно тогда её впервые привезли в эту комнату воспитания. После того случая Соха снова превратилась в покорную и тихую дочь.

Второй раз её притащили сюда в восемнадцать лет, когда один мальчик из церкви набрался смелости и признался ей в любви. Соха пыталась доказать, что ни в чём не виновата, но отец заявил, что её главный грех — соблазнение мужчины. Когда после того «воспитания» Соха спустя долгое время наконец вернулась в церковь, влюбленного в неё парня там больше никто не видел. Никто не стал объяснять ей, куда он делся, но с тех пор ни один мужчина из числа прихожан больше не смел даже смотреть в её сторону.

И вот сегодня Соху привезли в эту комнату в третий раз.

— Иисус принял смерть на кресте, чтобы искупить грехи человечества и спасти нас. Твой отец тоже всю жизнь пытается спасти грешные души. И особенно сильно я старался направить на праведный путь мою любимую дочь. Но проблема в том, стоит мне лишь ненадолго ослабить контроль, как твоя порочная человеческая природа тут же тянет тебя к падению.

В комнате воспитания был установлен огромный деревянный крест, на котором человека можно было зафиксировать в полный рост. Соху, словно закоренелую преступницу, силой заставили опуститься перед ним на колени.

Отец больше не бил её по щекам и не таскал за волосы. Но отсутствие синяков и явных следов на коже вовсе не означало, что над ней не совершали насилие. Начиная с того, как её силой притащили в этот глухой дом, заканчивая позой на коленях и всем тем, что должно было произойти дальше, — ни одно действие не было добровольным выбором Сохи.

— Особенно в твоем возрасте, когда у молодежи вовсю бушует сексуальное любопытство. Хиджон сказала, что между вами ничего не было, и ты просто сама сохнешь по этому парню. Скажи отцу честно, а? Он тебя соблазнил? Вы переспали?

Соха прекрасно понимала это головой. Она знала, что раз её привезли сюда, то умолять о пощаде или плакать абсолютно бесполезно. То, что отец потащил её в лесную глушь посреди ночи, говорило о его твердом намерении довести «воспитание» до конца. Прежний опыт и знание характера собственного родителя не оставляли пространства для иллюзий.

Но даже понимая всё умом, она не могла просто покорно и безжизненно ждать того ужаса, который вот-вот должен был начаться.

— Привяжите её, — скомандовал Мун Сокхо.

Мужчины в строгих костюмах тут же рванули Соху с пола и заставили выпрямиться.

— Отец, пожалуйста, прости меня! — рефлекторно закричала она. — Между мной и этим водителем ничего не было! Он мне даже не интересен! Я... я просто... пошутила!.. Аджумма сама начала расспрашивать, и я сболтнула глупость, не подумав!..

— Сболтнула, не подумав, что твое сердце затрепетало рядом с ним?

— Отец, клянусь, я...

— Похоже, ты совсем забыла, что ложь — это тоже страшный грех.

— Отец!.. Нет! Пожалуйста, пощади!

Несмотря на её отчаянные крики, запястья Сохи намертво привязали к краям деревянной перекладины. Точно так же, как когда-то распяли Христа. Вслед за руками мужчины жестко зафиксировали её лодыжки у основания креста. Веревки затянули так прочно, что кожа моментально онемела от нехватки крови.

— Соха, — Мун Сокхо обратился к дочери удивительно мягким, почти ласковым голосом. — Ты ведь прекрасно знаешь, что нужно делать, верно?

На камере видеонаблюдения, которая до этого долгое время была отключена, внезапно загорелся красный огонек. И в ту же секунду из динамиков, установленных по всему периметру комнаты так, чтобы не оставлять слепых зон, оглушительно загрохотала музыка.

— Ну, давай начнем.

Эта бодрая песня в стиле трот была написана специально для промывания мозгов рядовым прихожанам. Её включали во время праздников, чтобы веселый мотив помогал без лишнего сопротивления вбивать религиозные тексты прямо в подсознание людей. Но сейчас эту же песню отец использовал для того, чтобы сломать волю собственной дочери.

Соха замерла со слезами на глазах, и ласковая маска на лице Мун Сокхо тут же сменилась уродливой гримасой гнева.

— Вижу, в мою дочь вселился бес, раз она так упрямится. Что ж, значит, наше воспитание сегодня затянется.

Смысл этих слов был предельно ясен. Мун Сокхо развернулся и вместе со своими громилами направился к выходу, даже не взглянув на дочь.

— Не уходите! Я виновата! Простите меня! — Соха отчаянно задергалась на кресте, пытаясь высвободить уже затекшие руки и ноги. — Не оставляйте меня здесь! Пожалуйста, развяжите! О-отец!.. Отец, умоляю тебя!..

Однако мужчины молча вышли на ночную улицу, проигнорировав её истошный плач. Соха сквозь слезы видела, как медленно закрывается тяжелая дверь, окончательно погружая комнату во тьму.

Раздался глухой стук. Дверь заперли. Теперь отец и его люди сядут в машины и уедут, оставив её совершенно одну в этой глухой, темной коробке, куда не проникал ни один луч света.

Осознание того, что ей придется провести здесь долгие часы в абсолютном одиночестве, вызвало у неё такой сильный приступ паники, что дыхание перехватило. Но даже звуки собственного хриплого дыхания Соха едва могла разобрать — динамики продолжали безжалостно разрывать пространство оглушительным текстом секты:

«Пастор Мун Сокхо — наш истинный отец,*
Он второй Иисус, пришедший вместо Бога.*
Отец открыл свои объятия для нас,*
Покорись, подчинись — и откроются врата рая...»

Для каждого сектанта Мун Сокхо был единственным родителем и мессией. Прихожане были обязаны полностью разорвать кровные узы со своими настоящими семьями и беспрекословно подчиняться только ему. Во время каждой службы толпа преданно пела эти строки, постепенно теряя рассудок, но Соха никогда в жизни не подпевала им. Будучи дочерью лидера, она могла позволить себе молчать, и никто не смел сделать ей замечание.

Но в комнате воспитания правила были другими. Если она не покажет отцу, что полностью раскаялась и сломлена, эта дверь не откроется никогда. Даже если Соха начнет выплевывать желчь от голода или потеряет сознание от бесконечных слез.

Соха посмотрела на мигающий огонек камеры. Её губы, мокрые от пота, слез и слюны, задрожали, и она, с трудом сдерживая рыдания, сквозь силу закричала, пытаясь перекричать динамики на втором куплете:

— Покорись, подчинись — и откроются врата рая!..

Она пела эту бодрую, веселую песню, но её лицо в этот момент было искажено дикой судорогой боли.

«О-о-а...*
Нужно слушаться отца, чтобы Бог тебя любил.*
Покорись и подчинись.*
Покорись и подчинись.*
Покорись и подчинись —*
И откроются врата рая...»

Она знала это. Прекрасно знала. Стоит лишь во всем слушаться отца, и твоя жизнь снова станет тихой и мирной.

Но почему-то внутри всё протестовало. Да, если покориться и подчиниться, можно вернуть покой, пусть даже этот рай будет фальшивым... Но почему тогда от этой мысли становится так душно, словно её заживо хоронят? Неужели это предел? Неужели покорность — это единственный способ выжить?

Но если это так, почему она, всегда бывшая послушной, снова оказалась распятой на этом чертовом кресте?

А что будет, если однажды по-настоящему отказаться от покорности? Что ждет её там, за пределами черты, которую так жестко прочертил её отец? Неужели и там ей придется до крови кусать губы и униженно петь чужие песни, которые она всей душой ненавидит?

Внутри Сохи, несмотря на весь ужас ситуации, продолжали рождаться бесконечные вопросы. Если отказаться подчиняться и совершить грех, нарушив главный запрет отца... Можно ли тогда, подобно Адаму и Еве, навсегда быть изгнанной из этого проклятого Эдема?

— ...И откроются врата рая... — сорвался с её губ финал куплета.

Змея-искусителя в этой комнате не было, но Сохе впервые в жизни до безумия захотелось узнать, каков на вкус этот запретный плод.

1 - 1 25.10.26
1 - 2 31.10.26
1 - 3 06.11.26
1 - 4 06.11.26
1 - 5 06.11.26
1 - 6 06.11.26
1 - 7 новое 14.11.26
1 - 8 новое 14.11.26