Дорога обратно в особняк.
Пастор Мун Сокхо неторопливо сделал глоток кофе. Секретарь Кан Джинхо сейчас уехал в провинцию, чтобы разобраться с тем мелким копом, поэтому пастор сидел на заднем сиденье машины, которой управлял один из недавно принятых новичков.
Мун Сокхо выглядел абсолютно расслабленным — совсем не так, как должен вести себя отец, который только что заживо распял на кресте свою любимую дочь. Впрочем, обычные люди вообще не привязывают своих дочерей к крестам за провинности.
— Эй, ты.
— Д-да!
Мун Сокхо довольно улыбнулся, услышав в голосе парня гремучую смесь страха и предельной концентрации.
— Как думаешь, я поступил слишком жестоко?
— Я... Я думаю...
— Всё нормально, говори честно.
Джунхён нервно сглотнул. Пастор просил говорить честно, но парень прекрасно понимал: скажи он сейчас всё, что думает, его жизнь окажется под угрозой.
— Мне показалось... молодой госпоже было очень обидно. И несправедливо, — Джунхён позволил себе лишь каплю искренности.
В ответ с заднего сиденья донёсся тихий смешок пастора Мун Сокхо. Джунхён не понимал, что означает этот смех, и от этого по его спине пробежал леденящий холёд.
— Вот именно. Ей действительно было обидно, — протянул пастор.
— ...
— Но знаешь почему?
Сзади послышался характерный звук, с которым пастор допивал кофе через соломинку. Джунхён не смел даже поднять глаза на зеркало заднего вида. Он просто молча слушал, что скажет этот безумец.
— Иногда людей нужно держать в узде. Стоит проявить излишнюю мягкость — и дисциплина сразу летит к чертям.
«Псих долбаный».
Джунхён за время работы в криминале повидал немало отморозков, но Мун Сокхо, как и подобает лидеру секты, превзошёл их всех. Он был безумен как-то по-особенному, изощрённо.
Сейчас его слова означали лишь одно: он прекрасно знал, что между его кровной дочерью и Тебомом ничего не было. Но на всякий случай решил заранее подвергнуть её пыткам, чтобы она даже помыслить не могла о нарушении его приказов.
Но всё же в этом крылось что-то странное. Каким бы консервативным ни был отец, и как бы сильно он ни дорожил дочерью... Разве станет нормальный человек впадать в такое безумие из-за того, что девушка проявила к парню мимолётный интерес?
Эта странная, патологическая одержимость пастора своей дочерью наталкивала на очень грязные и отвратительные мысли. Однако отношение Мун Сокхо к Сохе было слишком холодным и расчётливым, чтобы списать это на банальное домашнее насилие или инцест. Пастор вёл себя с ней не как ревнивый мужчина, а скорее как дрессировщик, который силой подчиняет себе ценное животное, чтобы оно не сбежало из клетки.
Джунхён ещё ни разу не видел, как пастор Мун расправляется с предателями, но подозревал, что это выглядит примерно так же.
«Так, стоп. Хватит копаться в этом дерьме», — Джунхён силой заставил себя выкинуть из головы мысли о несчастной девушке, оставшейся висеть на кресте.
Внешний мир видел в ней изнеженную, зацелованную принцессу, но реальность оказалась жуткой: над девушкой откровенно издевались. Эти отношения между отцом и дочерью выглядели дико, но Джунхён внедрился в банду Мун Сокхо вовсе не для того, чтобы разбираться в их семейных драмах.
Его главной целью был «шеф». Тот самый человек, благодаря которому пастор Мун Сокхо взлетел на самую вершину наркобизнеса.
Джунхён мысленно выругался, пытаясь вспомнить хоть какую-то зацепку об этом таинственном поваре, чьё имя, возраст, лицо и происхождение оставались строжайшей тайной. Где, чёрт возьми, прячется этот проклятый шеф?
* * *
Исповедальня всегда была местом, куда люди приходили выплёскивать свои самые тёмные эмоции, грехи и боль.
Соха часто заходила туда вместе с отцом, чтобы слушать признания прихожан. Истории были самыми разными.
«Мой отец разорился, потому что ввязался в глупый бизнес. Я жутко ненавижу его за это. И мне страшно от того, что я способна ненавидеть родного отца».
«Я тайно от семьи залез в долги и продал нашу землю».
«Я напиваюсь каждый день и избиваю своих детей, которые стали для меня обузой».
Грехи и их масштабы у всех были свои. А затем отец выбирал из этой толпы тех, кто подходил под его личные критерии, и устраивал для них особый «священный ритуал исцеления».
Прихожане, выпивавшие особую святую воду, которую Соха готовила собственными руками, в тот же миг избавлялись от земных страданий и на какое-то время получали иллюзию рая. Но разве могли обычные смертные, несущие на себе груз первородного греха, так легко открыть врата истинного рая?
Прихожане, которые доказывали свою веру крупными суммами наличных, буквально боготворили дочь мессии и умоляли её дать им ещё этой святой воды.
Конечно, видеть, как люди становятся счастливыми от лекарства, которое она создала сама, приносило Сохе чувство удовлетворения... Но когда толпа начинала превозносить её как святую дочь мессии, внутри Сохи всё сжималось от дикого отвращения и дискомфорта.
Она помогала людям, но святой точно не была. Ни одна истинная святая в этом мире не стала бы униженно петь гимны, прославляющие её собственного земного отца.
— Пастор Мун Сокхо... наш истинный... о-отец... Он второй Иисус... пришедший вместо Бога... — тихо хрипела Соха.
Она не была святой, что бы там ни говорили прихожане. Она не была дочерью мессии. И её отец точно не был посланником Бога. Всё это она прекрасно понимала, но её воля была настолько сломлена многолетним внушением, что на уровне инстинктов она продолжала верить: стоит ей ослушаться отца, и она заживо сгорит в аду. Настоящая, жалкая трусиха.
— Отец открыл... свои объятия... для нас...
Соха пела песню, призванную унять гнев отца, её губы пересохли и покрылись мелкими трещинами. Сознание постепенно покидало её.
«Нет, нельзя отключаться... Отец будет недоволен, если я замолчу...»
Ей безумно хотелось оказаться в своей мягкой постели. Снять эти верёвки. Получить свободу. Но для этого нужно было петь. Петь песню ради своего мучителя...
А из огромных динамиков по-прежнему доносились звонкие, чистые женские голоса, которые безжалостно вбивали в её уши текст о необходимости полного подчинения пастору. Эти слова резали по ушам не хуже настоящих клинков. На её теле не было следов от плетей, но от невыносимой психологической пытки Соха медленно теряла связь с реальностью, и её взгляд окончательно затуманился.
Покорись, подчинись — эти омерзительные слова намертво въедались в её сознание. Выхода не было, и Соха медленно погружалась в эту пучину боли. Она даже не смела надеяться, что кто-то придёт и спасёт её.
— По воле Божьей двери нашей церкви долгое время были закрыты для вас, братья и сестры! — проповедь пастора Муна снова гремела на весь зал.
— Если место, где мы поклоняемся Господу, выглядит скромно и бедно — разве это не оскорбление для Всевышнего? Но до меня дошли очень печальные слухи. Я узнал, что пока наша церковь была закрыта, некоторые из вас смели ходить на службы в другие места! Моё сердце... моё сердце буквально обливалось кровью, когда я слышал это!
То, что секта Мун Сокхо снова открыла свои двери, означало лишь одно: период затишья, когда он прикрывался ремонтом, чтобы спрятаться от расследования полиции, подошёл к концу. Пастор возвращался к своему настоящему бизнесу.
Время, пока церковь простаивала, явно нанесло серьёзный удар по его карману. Ведь слабые, сломленные люди, которым отчаянно нужна была опора, при малейшем искушении могли уйти в другие общины и унести свои деньги туда.
Тебом, стоявший в зале, изо всех сил старался сохранить бесстрастное выражение лица, пока пастор на сцене яростно вычислял тех, кто посмел ходить в чужие церкви. Внутри Тебома закипало дикое отвращение.
Последние несколько месяцев выдались для Тебома крайне тяжёлыми. Мун Сокхо не верил до конца в его интрижку с Сохой, но сделал всё, чтобы эти двое больше не пересекались. Тебому пришлось лично поехать и до конца зачистить семью того молодого детектива, и только после этой кровавой проверки пастор снова подпустил его к делам. Это было максимально душное и изматывающее время.
Он ведь даже пальцем не тронул эту девчонку, но из-за ревнивого и грязного языка Пак Хиджон ему пришлось пройти через весь этот ад, хотя путь к цели мог быть гораздо проще. То, что он вообще смог вернуться и снова работать рядом с пастором, было исключительно заслугой Кан Джинхо, который по-прежнему высоко ценил навыки Тебома.
И вот, судя по всему, Мун Сокхо наконец решил доверить ему по-настоящему серьёзное задание. Пастор поручил ему личную охрану своей старшей дочери, Мун Сохи.
В окружении пастора единственным человеком, которому тот безоговорочно верил, был секретарь Кан Джинхо, так что других надёжных людей для охраны любимой дочери у него просто не оставалось. Можно сказать, что Тебом вернулся из своей провинциальной ссылки, где мотался по самым грязным поручениям, исключительно благодаря Сохе.
— Что я вам говорил?! — гремел со сцены Мун Сокхо. — Те, кто сманивает вас из моей церкви и зовёт в другие места — это слуги сатаны! И как я, по-вашему, должен поступать с теми, кто побывал в объятиях дьявола, а теперь вернулся назад?!
— О-о господин пастор! Простите меня, грешного! Я просто хотел молиться Богу... А ремонт здесь шёл так долго... — один из прихожан упал на колени, обливаясь слезами.
— Бог находится здесь! Зачем ты пошёл искать Бога в другом месте?! — благодушный тон пастора мгновенно сменился яростным ревом. Тебом едва заметно нахмурился от этого оглушительного крика.
Мун Сокхо продолжал давить на прихожанина, и тот лишь униженно выл и умолял о пощаде.
— И что, ты нашёл там Бога?! Почему ты не слушаешь своего пастыря?! Я сын Божий! Твой поступок ничем не отличается от предательства Иуды!
— Я поступил как глупец... Господин пастор, я виноват... Виноват...
— Я знаю это. Прекрасно знаю! Тот, кто предал один раз, обязательно предаст снова! Ты действительно хочешь искупить свою вину? Тогда моли о прощении делом! Бейся головой об пол! Докажи своё покаяние действием!
Раздался глухой, сильный стук. Прихожанин с такой силой приложился лбом о каменный пол, что звук эхом разнёсся по всему залу даже без микрофона.
Пока Тебом неотрывно наблюдал за этим безумным зрелищем, кто-то сзади аккуратно положил руку ему на плечо. Он обернулся. Секретарь Кан Джинхо дружески похлопал его пару раз и кивнул в сторону выхода.
Тебом послушно последовал за ним, стараясь ступать как можно тише. Сзади продолжали доноситься глухие удары — прихожанин разбивал себе лоб в кровь, но Тебом даже не обернулся, чтобы посмотреть на это ничтожество.
Едва тяжелая дверь закрылась, шум проповеди наконец затих. Тебом слегка потер виски — от этого безумного религиозного ора в ушах до сих пор стоял противный гул.
— Тяжело тебе пришлось за последнее время, — Кан Джинхо присел на скамейку в небольшом внутреннем дворике церкви и протянул Тебому холодный баночный кофе.
— Всё в порядке, — Тебом вежливо принял напиток и опустился на скамью рядом только после того, как секретарь жестом разрешил ему сесть.
— Пастор на самом деле не верит, что ты посмел протянуть руки к молодой госпоже. Я и сам знаю, что бабы тебя особо не интересуют. Просто молодая госпожа сейчас в таком возрасте, когда девочки начинают заглядываться на парней. Увидела твоё смазливое лицо, сболтнула сдуру, что её сердце затрепетало, а самоним [прим: госпожа/жена босса, то есть Пак Хиджон] устроила из этого целую трагедию и побежала жаловаться.
Тебом и сам прекрасно это понимал. Но он привычно спрятал свои настоящие эмоции за маской скуки и напустил на себя максимально внимательный и почтительный вид, делая вид, что ловит каждое слово секретаря.
— Ну, зато молодой госпоже это послужило хорошим уроком. Её знатно наказали, — добавил Кан Джинхо.
Тебом уже слышал об этом от Джунхёна. Тот рассказал ему, что изнеженную принцессу уволокли в какую-то «комнату воспитания» и устроили ей там ад.
Впрочем, Тебому было плевать. Какое ему дело до того, что девчонку, которая всю жизнь ни в чём не нуждалась, немного припугнул строгий отец?
— Ты ведь знаешь, как пастор трепетно относится к целомудрию дочери, так что его реакция вполне понятна.
— Я всё понимаю. Но почему тогда меня решили вернуть на её охрану?
— Молодая госпожа терпеть не может, когда за ней ходит целая толпа телохранителей. Того мелкого копа мы убрали, а конкуренты в последнее время подозрительно притихли. Это затишье как раз и беспокоит пастора больше всего.
Кан Джинхо вкратце обрисовал ему повседневный график Сохи. Она каждый день без исключения приезжает с отцом в церковь. Из-за слабого здоровья она почти не общается с прихожанами и проводит всё время в своей личной молельной комнате.
Внутри здания охранять её не нужно, а за его пределами она практически никуда не выходит, разве что изредка выбирается на долгие прогулки. Так что работа обещала быть непыльной.
— Когда служба закончится, сначала зайди к пастору и поздоровайся. А молодая госпожа, скорее всего, выйдет из своей комнаты только поздно вечером.
«Личная молельная комната, значит», — Тебом едва заметно наклонил голову.
Сколько бы он ни изучал план этой отремонтированной церкви, он не помнил ни одного помещения, которое могло бы называться личной молельной комнатой молодой госпожи.
Здесь крылось какое-то несоответствие. Стоит ей приехать в церковь, и охране можно вообще расслабиться и не следить, куда она идёт и чем занимается? В этом огромном здании любимую дочь пастора могли средь бела дня похитить без шума и пыли, а охране приказано просто сидеть и ждать?
Они называют это защитой Мун Сохи, но на деле его просто используют как рядового водителя, которому закрывают доступ к телу?
В голове Тебома вспыхнуло множество вопросов, но на его лице не отразилось ни единой эмоции. Излишнее любопытство могло мгновенно насторожить секретаря.
— Значит, молодая госпожа и сейчас находится в своей молельной комнате? — Тебом задал абсолютно естественный вопрос, какой и должен был задать человек, отвечающий за её безопасность.
Кан Джинхо спокойно кивнул:
— Да. Наша молодая госпожа невероятно набожна.
«Набожна, как же. Верить в то, что её собственный отец — мессия, это теперь называется набожностью?» — Тебом мысленно усмехнулся.
Перед глазами снова возник образ прихожанина, который с размаху разбивал себе голову о каменный пол за то, что сходил в другую церковь. Но почему-то вместо лица того несчастного мужчины средних лет Тебом вдруг отчётливо представил лицо Мун Сохи, залитое кровью.
Это мимолётное видение вызвало у него внутри странное, глубокое раздражение.
* * *