Данное произведение — художественный вымысел, выдуманная история. Оно не имеет отношения к конкретным людям, организациям, религиям, географическим названиям и событиям.
Не ходите на цветочный рынок на рассвете.
А если вам кажется, что в этот час цветы особенно красивы, — тем более.
Внутри галдящего рынка цветы ещё не были ни подарком для кого-то, ни тем, с чем идут признаваться в любви, ни тем, что собирают, чтобы утешить чужое горе.
Просто пахучая трава в отсыревшей коробке, или кое-как замотанный в газету пучок, или стебли, которые ещё даже не раскрылись.
На пол беспрестанно капала вода.
Каждый раз, когда тележка с коробками этой травы, которую и цветами-то назвать было рано, проезжала по лужам, поднимался сырой запах, отдающий тиной.
К нему примешивался зелёный дух срезанных стеблей, жар холодильника, за ночь странно нагревшегося, и влажное дыхание травы, которая внутри него продержалась, — всё это мешалось и наваливалось разом.
Назвать это ароматом цветов язык не поворачивался: скорее запах травы или, если угодно, цветочный дух.
И пусть его источали цветы, приятным его назвать было трудно.
Запах, который цветы выплёскивают до того, как их приведут в порядок и вернут им живой вид.
Со Вон не любила этот зелёный дух, похожий на последнюю судорогу срезанных стеблей.
Но только пройдя через него, она добиралась до цветов, которые любила, до их аромата, — и потому каждый день перед работой, ранним утром, обязательно заезжала на этот рынок, заодно и за новым товаром.
Половина пятого утра.
Час, когда все нормальные люди спят самым крепким сном.
От рассветного ветра Со Вон застегнула чёрную куртку, в которой вышла из дома, до самого подбородка и снова проверила список заказов.
Два свадебных букета.
Пятнадцать центральных композиций для корпоративного мероприятия.
Шесть букетов на самовывоз.
Три консультации во второй половине дня.
При одном взгляде на список казалось, что ещё до открытия магазина ей не хватит и десяти рук.
Со Вон остановилась перед коробкой роз, выставленной у лавки, куда заходила чаще всего, оглядела края лепестков и легонько нажала кончиками пальцев на стебель у основания.
У цветка, который вдоволь напился, стебель пружинит иначе, и понять, какой цветок не завянет сразу и простоит долго, можно уже на ощупь.
Те, что ещё не раскрылись, и те, что обессилели, так и не раскрывшись, отличались не только на вид…
Они и весили чуть-чуть по-разному.
Мелочь, которую почти все упускают, но Со Вон, привыкшая цепляться к самому малому, эту разницу знала.
В этом и заключалась гордость Со Вон, любившей и берёгшей цветы, и именно из таких крохотных различий рождалась её уверенность в своём деле.
Должно быть, оттого, что слишком надолго задумалась.
Кончик указательного пальца, которым она держала стебель розы, вдруг слегка кольнуло.
Ночью, когда упаковывала цветы к срочному заказу, она порезалась, и теперь ранка чуть разошлась.
Порез был слишком мал, чтобы пошла кровь, но отчётливо покрасневший кончик пальца всё-таки не давал о себе забыть.
Со Вон немного посмотрела на разошедшуюся ранку и другой рукой крепко сжала палец в кулак.
Всё нормально.
Нет, должно было быть нормально.
Как всегда, так и сегодня.
Цветы должны уйти по заказам, клиенты ждать не станут, а больше всего на свете Со Вон любила светлые лица клиентов, когда они видели ровно подобранный, красиво собранный букет.
И тут раздался мужской голос:
— Если так держать, он долго не простоит.
На рынке было шумно: скрип тележек, треск разрываемой плёнки, голоса.
И всё же голос этого мужчины прозвучал странно близко.
Как будто у самого уха.
Со Вон не поняла, к кому он обращён, и потому не обернулась и не вздрогнула.
— Я про стебель. Если так его держать, он быстро сломается. Держать надо мягче.
Только услышав продолжение, Со Вон поняла, что говорят с ней, и медленно повернула голову.
Мужчина, заговоривший с ней, был в рабочей одежде, потемневшей от пота у воротника.
Ворот наспех накинутой куртки был влажным — то ли пот, то ли ещё что; руки в красных рабочих перчатках, а лицо и голос — не то чтобы приветливые, но и не то чтобы наоборот.
Смущало другое: смотрел он не на её лицо, а на цветы.
Если совсем честно, было непонятно: он смотрит на руку Со Вон, которая держит цветок, или всё-таки на сам цветок.
В ответ на его вмешательство Со Вон спрятала руку за спину.
— Спасибо за заботу, но я сама разберусь. Я всё же не полный новичок.
— Так вы и цветок испортите, и руку повредите.
— Да, всё нормально. Спасибо за заботу.
Мужчина только молча смотрел на неё, и от повисшего молчания Со Вон было не по себе, но она этого не показала: отвела глаза и взяла из коробки сразу несколько роз.
Всё-таки десятый год держит цветочный магазин, а с ней обращаются как с новичком, — и от этого хотелось разглядывать цветы ещё дотошнее. Как будто она должна была доказать незнакомому человеку, что никакой она не новичок.
Мужчина посмотрел, как быстро мелькают её руки, проверяя розы, отвёл взгляд и сказал:
— Те, у кого правда всё нормально, обычно так не говорят.
Руки Со Вон, до того быстрые, замерли от его голоса.
На один короткий миг — рынок по-прежнему гудел, был полон звуков и людей, — Со Вон остановила и взгляд, и руки.
Она думала, он просто пропустит это мимо. А так ей ещё никто не говорил.
Со Вон считала, что по всему, что долго держалось, — по тому, что терпело и терпело холод или жару, — это всегда видно.
Всё, что так или иначе долго держалось, себя выдавало.
С вещами, с растениями, с животными было одинаково.
И с людьми, конечно, тоже.
Снаружи ни царапины, ни ссадины, всё как будто цело, а внутри — и цветок, и человек — размягчается изнутри.
У цветка тоже сначала выцветает и умирает цвет внутренней стороны лепестка, а не наружной, и портится не кончик стебля, а его сердцевина.
Не всякий цветок оживёт и порозовеет оттого, что ему дали больше лекарства или воды, а уж если силой заставлять его стоять прямо, дольше он точно не продержится.
Она верила, что где-то на свете есть люди, которые всё это видят, но была уверена, что рядом с ней таких нет.
Скажешь «всё нормально» — и от тебя отстанут; никто ни разу не говорил ей того, что сказал он.
Не тот, кто смотрит на одну оболочку и отступается, стоит сказать, что всё нормально, а тот, кто переспросит: правда нормально?
Если про цветы — не тот, кто, глянув на оболочку, спросит, разве не красиво, а тот, кто заглянет внутрь и скажет об этом бережно и точно.
И встретить такого человека здесь, да ещё на рынке.
Повторю ещё раз: не ходите на цветочный рынок на рассвете.
Если, конечно, не хотите повстречать там человека, который словно видит ваше сердце насквозь.
