На цветочном рынке утром много людей, с которыми сталкиваешься каждый день, но чьи имена знать вовсе не обязательно. Те, кто носит коробки, те, кто выкрикивает цены, те, кто продаёт цветы.
Для Со Вон этот мужчина, который сейчас лез не в своё дело и говорил, что так нельзя и что прятать не надо, лучше сказать честно, был точно таким же.
Имени не знает, но и знать незачем.
Точнее, она решила, что и не нужно знать.
Ведь он один из тех, с кем на рынке сталкиваешься сплошь и рядом.
Вот только он бросался Со Вон в глаза.
— Хозяин Юн, эту коробку куда поставить?
— К третьему холодильнику. Это сегодня же уходит.
— А гортензии?
— В задний холодильник. Если есть подвядшие, полейте ещё раз.
Каждый, кто подходил, звал его хозяин Юн или господин Юн.
Мужчина не вёл посторонних разговоров — говорил только по делу, только то, что нужно, и шутки поддерживал плохо.
Те, кто пытался перекинуться с ним пустой шуткой, бросали одну-другую и снова начинали слаженно двигаться по его слову.
Никто никого не подгонял: коробки с цветами переезжали сами собой, цветы перебирались и красиво, ровно вставали на прилавок.
Со Вон, сидя на корточках перед коробкой с розами, украдкой поглядывала на мужчину, который двигался без остановки.
Хозяин Юн, кажется, его зовут.
Ну, больше знать незачем, да и видеться часто они не будут — значит, этого достаточно.
Посмотрев на занятого мужчину, Со Вон снова перевела взгляд на коробку с розами.
Сегодня для неё важен был не этот мужчина, а цветы, которые нужно купить, и сейчас важнее всего был букет из роз и душистого горошка, который к одиннадцати утра должен уйти к заказчику.
Отвлекаться было некогда. Она всегда жила в работе и думала только о цветах.
Цветы должны попасть к клиентам вовремя, клиенты запоминают только тот прекрасный миг, когда букет готов, и работа Со Вон была в том, чтобы отдавать этим людям красивые, запоминающиеся букеты и оформление.
Никто не спрашивал, как она в такую рань выбиралась на рынок, какие цветы и как выбирала, чего ей стоило найти свежие, — и сама Со Вон об этом не говорила. Это ведь работа.
— Хозяйка Ю, и сегодня много берёте.
Хозяйка соседнего прилавка с улыбкой заговорила с ней, и Со Вон, убирая список заказов в карман куртки, ответила:
— Сегодня заказов многовато.
— Многовато? Судя по объёму, это уже не цветочный магазин, а супермаркет какой-то.
— И правда, — ответила Со Вон, легко улыбнувшись.
Улыбаться в любой ситуации ей было нетрудно.
Как бы ни устала — улыбнуться могла, как бы ни поранила руку — цветы выбрать могла, и пусть тело тяжелело от усталости, работу всё равно надо делать, значит, делаешь — и всё нормально.
Проблема была в том, что этой ночью она почти не спала.
Вчера закрытие затянулось, из магазина она вышла уже за полночь, легла после душа во втором часу — и, не проспав даже двух часов, в половине четвёртого, в такую несусветную рань, снова была на рынке.
Даже словом «вздремнула» это назвать было трудно: она словно закрыла глаза, открыла и сразу вышла из дома. Цветы ведь ждать не станут.
Со Вон подняла из коробки отобранный пучок роз.
С виду и цвет был неплох, и лепестки крупные, целые, неповреждённые.
Но когда рука нажала на нижнюю часть стебля, на мгновение почувствовалась едва заметная мягкость — не такая, как у по-настоящему свежего цветка.
Стебель, которому полагалось быть твёрдым, поддавался, и, ощутив это, Со Вон чуть заметно свела брови.
И тут сзади раздался мужской голос:
— Это до вечера не доживёт.
Со Вон обернулась с розой в руке; тот самый мужчина стоял и смотрел на неё с равнодушным лицом, а потом поправил рабочую перчатку, потянув её на пальцах, и заговорил — для того, кто сам первым завязал разговор, не слишком любезно, и Со Вон ответила так же равнодушно:
— По-моему, вполне нормальные.
Мужчина перевёл взгляд с Со Вон на розы и легонько нажал на основание той, что была у неё в руке.
— Это только снаружи. Внутри мягкие, к вечеру завянут. Если брать на вид свежие, они быстро вянут — вам ли не знать.
Со Вон не ответила и снова проверила состояние розы.
Она и так с самого начала видела, что цветы неважные и надо выбирать заново, но принимать слова этого мужчины на веру почему-то не хотелось.
Проверила ещё раз — и, как ни неприятно было признавать, он оказался прав.
Лепестки выглядели целыми, но стебель был плох, и к назначенному часу свежести бы не осталось; а уж для свадебного букета такие брать было и вовсе рискованно.
Стало странно неприятно.
Не оттого, что услышала неправду, а оттого, что услышала правду от незнакомого мужчины.
И оттого, что это почему-то походило на поучение.
Со Вон отложила розу и открыла другую коробку.
На этот раз она смотрела не на лепестки, а сразу на срез стебля: воды напились как надо, и цвет с внутренней стороны лепестка, и снаружи был хорош, цветы свежие — годятся. Она решила отложить выбранные розы в сторону и уже потянулась к ним, как снова услышала его голос:
— И эти утра не переживут.
Со Вон тяжело выдохнула и ответила:
— Опять?
Она сказала это с явным раздражением и в голосе, и на лице, но лицо мужчины оставалось спокойным.
— Букет к одиннадцати утра, вы говорили? К этому времени они уже слишком раскроются.
— Я сама выберу.
— За тем и помогаю. Свежие цветы ведь лучше.
— Сейчас это не помощь, а вмешательство.
— Если бы я вмешивался, то отнял бы у вас этот цветок и вложил в руку самый лучший.
Со Вон не нашлась что ответить и только смотрела на мужчину в упор.
Слишком спокойный, чтобы назвать его грубым, и слишком сухой, чтобы назвать любезным.
Ни намерения, ни манеры задеть человека, а всё равно почему-то делалось не по себе.
Может, оттого, что сказал он всё-таки не неправду.
Со Вон снова опустила взгляд на цветы и стала их разглядывать.
Присмотревшись, она поняла: да, эти раскроются быстро.
Для утренних букетов на самовывоз ещё сойдут, а вот для дневного свадебного букета уже сомнительно.
И всё же, при всей сомнительности, она в итоге отложила и эти розы отдельно.
Мужчина увидел, что она их откладывает, но больше ничего не сказал.
Не сделал лица «ну я же говорил», просто занялся своим делом, и это равнодушное лицо, эта манера цепляли Со Вон ещё сильнее.
Когда тебя пытаются учить, отбиваться легко, а этот мужчина не доказывал, прав он или нет, — просто увидел, предложил вариант получше, а не приняли, так и ладно; ровно настолько, и от этого раздражало ещё больше.
— Юн Чжэ Ук.
От внезапно раздавшегося мужского голоса Со Вон подняла голову:
— Что?
— Юн Чжэ Ук, это моё имя. Вы ведь на меня всё косились.
Только услышав это, она поняла, что действительно откровенно на него косилась.
— А, а я Ю Со Вон.
— Знаю.
— Вы меня знаете?
— На этом цветочном рынке мало кто не знает директора Ю. Хотя нет, может, таких и вовсе нет.
Директором Ю торговцы звали Со Вон, свою постоянную покупательницу.
Молодая женщина в одиночку держит немаленький цветочный магазин, а таких теперь редко встретишь; и сама, молодая, приезжает на рассвете выбирать цветы, придирчивее многих, и то, что не подходит под её мерки, не берёт.
Со Вон это обращение — директор Ю — не было неприятно: в нём слышалось чужое признание.
В нём словно бы жило время, которое она в это вложила, и время, которое она выдержала.
Но когда так назвал её Чжэ Ук, слово прозвучало немного иначе, чем обычно.
Похоже на признание и на то, что кто-то понимает, чего она стоит.
— Тогда вы и сами знаете. Что я умею выбирать и всё такое.
— Да, знаю.
Чжэ Ук не стал возражать и сразу согласился.
Со Вон, ожидавшая, что он станет отпираться, от неожиданного ответа на секунду онемела.
— Поэтому вы, похоже, всё время в напряжении. И тело, и руки.
— …
— Не хотите разочаровывать клиентов, за всё хватаетесь, ничего не готовы упустить.
Со Вон сама не заметила, как сжала руку в кулак, и кулак сжался сам собой.
От нажима вчерашняя ранка, полученная при упаковке, то ли разошлась, то ли просто отозвалась, и кончик указательного пальца закололо, а на холодном рассветном воздухе это чувствовалось ещё отчётливее.
Со Вон сделала вид, что ничего не случилось, и сунула руку в карман куртки, а взгляд Чжэ Ука пошёл за её рукой.
— Руку поранили?
— Нет. Пустяки.
— Правда всё нормально?
— Я же говорю, что нормально, почему вы всё время?
— Никакого умысла. Просто похоже было, что вы поранились.
Он говорил так равнодушно, будто и правда ничего не имел в виду, и ответить на это было нечего.
Не «я волнуюсь», не «мне просто любопытно», а «увидел, что вы поранились, и спросил», — и этот совершенно сухой тон был ей неприятен.
Она всегда была из тех, кто говорит, что всё нормально, что ничего не случилось, что ничего страшного, — говорит и держится дальше в одиночку.
Поэтому и усталость прятала от клиентов, и, поранившись, просто мазала мазью, лепила пластырь и снова подрезала и собирала цветы, а недосыпая, всё равно в один и тот же час приезжала на рынок выбирать.
Потерпеть ещё немного, выдержать, успеть закончить, пока не выдохлась, а дома рухнуть и заснуть — так Со Вон жила до сих пор.
А этот мужчина всё время её раскачивал.
Ни особенных поступков, ни красивых слов — а взгляд почему-то тянуло к нему.
— Розы лучше брать вот эти.
Чжэ Ук открыл другую коробку, и Со Вон само собой перевела туда взгляд и принялась разглядывать цветы.
Они были явно лучше всех, что она смотрела до сих пор.
Стебли твёрдые, и внутренняя сторона лепестков, и наружная — без единого изъяна, чистые, а цвета как раз те, что нужны для сегодняшних заказов.
— Раз состояние такое хорошее, то и цена, наверное, немаленькая.
— Да, скорее всего.
— Сколько?
— Три тысячи вон за штуку.
Чжэ Ук назвал цену, и Со Вон быстро посчитала в уме.
Дороже средней — само собой, и бюджет она немного превысит, но за свежий букет цена была неплохая.
— Тогда давайте эти.
— Сколько дать?
— Шесть пучков. Нет, восемь.
Чжэ Ук, разглядывавший цветы в коробке вместе с ней, поднял голову:
— Многовато.
— Мало ли что, нужен запас.
— Не мало ли что, а просто тревожно — вот и берёте больше, разве нет?
Со Вон прикусила губу.
Он был прав. И возразить было нечем.
Она всегда покупала немного с запасом.
На всякий случай: вдруг привезённые цветы размякнут, вдруг клиент передумает, вдруг в работе что-то не понравится.
Такая готовность к любому «вдруг» успокаивала её, но, с другой стороны, требовала вдвое больше работы и вдвое больше времени.
— Я сама разберусь.
— Да, поэтому давайте шесть пучков.
— Юн Чжэ Ук.
Она впервые назвала его по имени.
Имя, которое, как ей казалось, она первой не произнесёт никогда.
Хорошо ещё, что назвать кого-то по имени первой оказалось не так неловко, как она думала.
Когда Со Вон произнесла имя, Чжэ Ук молча посмотрел на неё, и она продолжила:
— Я ваша покупательница или ваша работница?
— Покупательница.
— Тогда дайте мне столько, сколько я прошу.
— Дать-то могу.
— Но?
— Сегодня вы всё это не израсходуете.
Со Вон посмотрела на него с изумлением и тут заметила, что взгляд его направлен не на её лицо, а на руку.
— Это что, из-за того, что я поранилась? По-моему, это не то, о чём вам стоит беспокоиться.
— Не люблю, когда цветы просто выбрасывают. И расточительство это. Зачем себя перегружать?
— Я и спрашиваю, вам-то какое дело.
— Цветы чувствуют руки, а без старания они и красивее не станут.
И то, что цветы чувствуют руки, и то, что без старания результат не понравится, — всё было правдой.
Со Вон и сама так думала.
Каким бы прекрасным, пышным и ярким ни был раскрывшийся цветок, если рука, которая его берёт, не чуткая, а грубая или хотя бы чуть усталая, он тут же портится.
Цветы такие нежные, что стоит чуть-чуть упустить момент или чуть сильнее сжать стебель — и они портятся, и малейшая ошибка сразу видна.
Но пусть с цветами и так, а вот чтобы кто-то беспокоился о её руках, о том, в каком они состоянии, — такого не бывало.
О руках, которые касаются цветов и которые эти же цветы могут погубить.
Тех, кто волновался, как бы не испортились цветы, было много. А чтобы кто-то раньше цветов подумал о руках того, кто эти цветы собирает…
Так о ней ещё никто не беспокоился, и рука Со Вон в кармане куртки снова сжалась изо всех сил.
Когда она не знала, что ответить, у неё была привычка невольно напрягаться всем телом.
— Давайте шесть пучков.
Чжэ Ук посмотрел на Со Вон, которая всё не отвечала, и добавил:
— Если уж так тревожно, отложу вам два хороших пучка, и, когда понадобятся, отправлю их днём, после полудня.
Со Вон задумалась, потом взглянула на него и на эти слова кивнула.
Отказываться и упрямиться, когда с тобой так разговаривают, было бы просто невежливо.
— Тогда дайте шесть пучков… И два отложите отдельно, на всякий случай.
— Хорошо, так и сделаем.
Ответив, Чжэ Ук вынул цветы из коробки.
Он доставал их, выравнивал стебли, складывал так, чтобы не помять, и руки его двигались не просто быстро — в них не было ни грубости, ни небрежности к цветку.
Это были руки человека, который по-настоящему бережёт цветы и умеет обращаться с ними тонко; и странным образом он словно умел мягко направлять людей, не продавливая их по-своему.
Поймав себя на такой мысли, Со Вон разом опомнилась, повторила про себя, что не надо думать глупостей, и нарочно отвела взгляд от Чжэ Ука.
Чжэ Ук, разбирая цветы, посмотрел на неё, увидел, что руки у неё дрожат, взял с прилавка тёплую банку кофе, которую отложил себе на случай усталости, и протянул Со Вон, стоявшей в задумчивости:
— Выпейте.
— Что?
— Руки, кажется, дрожат.
Со Вон опустила взгляд на свои руки.
Рука, скомкавшая список заказов, и правда чуть-чуть, едва заметно дрожала, но она сделала безразличное лицо и сказала так, будто это пустяк:
— Не дрожат. Уже всё нормально. Не беспокойтесь.
— Просто выпейте, ничего страшного.
— Всё нормально.
— У вас это что, привычка — говорить, что всё нормально? Я посчитал только то, что услышал сейчас, и то набралось прилично.
«Всё нормально», «Ничего страшного», «Я сама разберусь».
Всё это были её частые, въевшиеся, как присказка, слова.
Слова, которыми заканчивают разговор, чтобы собеседник больше не спрашивал.
В конце концов Со Вон взяла кофе.
В довольно прохладную погоду тёплая банка легла в ладонь, и от неё было очень тепло.
— Включите в счёт.
— Вы и банку кофе собираетесь оплачивать?
— Не люблю оставаться в долгу. Да и вообще этого не терплю.
Чжэ Ук посмотрел на неё и кивнул:
— Тогда включу в счёт.
Со Вон открыла банку, отпила глоток, и во рту разлилась тёплая сладость.
Обычно в такую рань она сладкий кофе, да ещё из банки, не пила бы, но сегодня почему-то захотелось, и сахарная сладость на языке отчего-то была приятна.
Тут налетел ветер, моток упаковочной ленты выпал у неё из рук на пол, а когда она заторопилась его поднять, лента, и без того спутанная, запуталась ещё сильнее.
— Дайте сюда.
Чжэ Ук посмотрел на её суету и протянул руку.
— Не надо. Я сама, всё нормально.
— Если сейчас в спешке дёргать, только сильнее запутается.
— Я, по-вашему, ленту распутать не в состоянии?
— По-моему, вы собираетесь её просто разрезать.
Со Вон уже открыла рот, чтобы огрызнуться, и осеклась.
Как будто её мысли прочли.
Немного поколебавшись, Со Вон всё-таки отдала ленту протянутой руке, а он положил моток на коробку и начал медленно распутывать узел за узлом, и шумный рынок словно затих, взгляд сам собой пошёл за его руками, и вскоре она уже не могла оторваться.
Чжэ Ук не тянул спутанную ленту силой и не резал её ножницами: сначала находил узел, чуть-чуть его ослаблял, а когда тот поддавался, менял направление и распускал дальше.
Он просто распутывал спутавшуюся ленту, но Со Вон смотрела на это не отрываясь, потом сглотнула и почувствовала, что и дышать стала как будто медленнее.
— Такое надо распутывать сразу. Иначе спутается ещё сильнее, и в следующий раз будет только труднее.
Он ровно смотал распутанную ленту в аккуратный моток и подвинул его к Со Вон.
Только что лента была спутана как попало, и вообще это ерунда, а теперь, глядя на ровно и чисто смотанный моток, Со Вон почему-то боялась притронуться к нему первой.
Раздался сигнал о начале аукциона, а следом — объявление по громкой связи.
Со Вон уже собралась поднять коробки с цветами, но Чжэ Ук на шаг опередил её и взял оставшуюся коробку:
— Куда нести?
— Не надо. Я сама.
— Вы же сегодня руку поранили. Тут и здоровому тяжело, куда вам.
— Я не говорила, что она болит.
— И что не болит, тоже не говорили.
Со Вон сверкнула на него глазами — он не уступал ни в слове, — но Чжэ Ука это не тронуло.
— Где машину поставили?
— Вон там. Но я правда сама могу. И я не просила.
— Помогать можно и без просьбы.
Чжэ Ук, шедший с ней в ногу, на минуту остановился и посмотрел на Со Вон:
— Тогда давайте по-другому. Сделка.
— Сделка?
— Я перетаскиваю коробки, а вы, Ю Со Вон, не перегружаете руку.
— Какая же это сделка, тут вроде только мне выгода.
— Сделка, выгодная вам, тоже сделка.
Со Вон рассмеялась — до того это было нелепо. Он словно переступал черту, но не лез напролом, а всё время будто тянул к себе; неприятно ей от этого не было, разве что немного не по себе от этого хождения по краю.
— Не слишком ли много вы требуете от человека, которого впервые видите?
— Я вас не впервые вижу.
— Что? Вы меня знали?
— Пару раз видел на рынке, да и говорю же: на рынке нельзя не знать Ю Со Вон.
Чжэ Ук перехватил коробку поудобнее и продолжил:
— Вечно вид у вас озабоченный, на руках сплошные пластыри, и порезов много.
Со Вон не нашлась что ответить. Странно было только, что рассматривал он не одежду её и не лицо, а руки.
— Пойдёмте, что ли.
Со Вон не смогла отказать и пошла за Чжэ Уком.
Когда они дошли до машины Со Вон и она открыла багажник, Чжэ Ук загрузил коробки, проследив, чтобы стебли не примялись, выровнял коробки в одну сторону и только тогда разогнулся.
— Во сколько самовывоз?
— В одиннадцать утра.
Чжэ Ук на её ответ достал телефон, посмотрел время и сказал:
— Тогда сбрызните их водой — и час можно будет отдохнуть, вот тогда и отдохните.
— В это время мне ленты резать, карточки писать и следующий букет на проволоку собирать.
— Толку-то, что я вас отдыхать отправил.
— Юн Чжэ Ук.
— Да, Ю Со Вон.
— Вы вообще всегда столько говорите?
Чжэ Ук чуть помолчал, как будто задумался, и ответил, что нет.
— Тогда почему со мной так?
Сказав это, она спохватилась, но слово уже вылетело, и делать было нечего.
Чжэ Ук, не закрывая багажника, оперся о него рукой, посмотрел на неё и сказал:
— Потому что вид у вас совсем не нормальный, а вы всё повторяете, что всё нормально.
— …
Со Вон не смогла ничего ответить. Он попал слишком точно.
Чжэ Ук достал из кармана рабочей куртки визитку и протянул Со Вон:
— Насчёт запаса, о котором просили: проверю состояние и днём позвоню.
Не успев ничего сказать, Со Вон растерянно взяла визитку и уставилась на неё.
Юн Чжэ Ук.
Импорт и оптово-розничная торговля цветами.
Ни одного лишнего слова: только телефон, имя и род занятий. Визитка была совсем как он сам.
— Хорошо, позвоните до полудня. Я поеду.
Со Вон кивнула, открывая водительскую дверь, и снова услышала его голос:
— То, что вы сегодня не набрали лишнего, — правильно.
— Это похвала?
— Ну, будем считать, что да.
— Ответ невнятный, и настроение от него невнятное. Хорошо это или плохо?
— Тогда пусть будет похвала.
Со Вон рассмеялась от такого ни то ни сё ответа.
Взгляд Чжэ Ука скользнул к её руке, державшейся за дверцу, но она этого не заметила.
— И ещё: вам, Ю Со Вон, не помешало бы поучиться перекладывать что-то на других.
Со Вон уже садилась за руль, но, услышав это, на секунду замерла.
Поучиться перекладывать на других.
Слова были до странности незнакомые.
Со Вон за всю жизнь ни разу никому ничего не перекладывала: она раньше научилась справляться в одиночку и выдерживать любое положение, и после открытия магазина ничего не изменилось.
Сама выбирает цветы, сама их разбирает, подрезает, собирает.
Всё сама, за всё отвечает сама, и теперь ей так было удобнее.
И всё-таки эти слова почему-то не показались ей плохими.
Наоборот, к ним хотелось прислушаться. Совсем как тогда, когда он первым распутал ей упаковочную ленту.
Так и не ответив, Со Вон села в машину, закрыла дверь и включила печку.
Подставляя лицо медленно набирающему тепло воздуху, она смотрела в зеркало на Чжэ Ука, который уже уходил как ни в чём не бывало, и несколько раз без надобности сжала и разжала руку.
Странно, но ощущение той ленты, которую он распутал и подал ей, как будто осталось на ладони.
«Вам, Ю Со Вон, не помешало бы поучиться перекладывать что-то на других».
Со Вон ещё раз повторила про себя слова Чжэ Ука, глубоко выдохнула и завела машину.
◆ ◇ ◆ ◇ ◆
Спасибо, что дочитали!
Больше глав и продолжение — на сайте:
https://chaptify.ru/novel/ne-hodite-na-tsvetochnyy-rynok-na-rassvete-11b145
Поддержать перевод и читать раньше — на Бусти:
https://boosty.to/novelslab
