После занятий анатомический зал был местом, которого все избегали. Если человек не был большим чудаком, оставаться с телом со вскрытым нутром никому не хотелось.
Разумеется, Ирене была из таких чудаков.
Откровенно говоря, анатомический зал ей довольно-таки нравился. Здесь не было ни актинии, придирающейся к ней, ни медузы с её злыми шутками.
Было тихо. Словно она осталась на свете одна.
Летисия с детства боялась оставаться одна. В дни, когда родные уходили на службу без неё, потому что она заспалась, в доме поднимался настоящий переполох.
По воскресеньям слуги разъезжались по домам, и в двухэтажном доме оставались только она и Ирене.
«Сестрица, сестрица, никуда не уходи. Будь здесь».
Обычно недовольная Ирене, в такие дни Летисия льнула к её боку, как самая нежная сестра на свете. Правда, с возвращением родных она снова становилась прежней.
Ирене же одиночества не боялась. Тишина и безмолвие, закладывающие уши, её успокаивали.
— К запаху разложения я так и не привыкла до самого выпуска.
Она закрыла рот и нос тканью, но пронзительная вонь ничуть не ослабла. Однако за определённым порогом этот жуткий запах перестаёт ощущаться.
Обонятельная адаптация.
Согласно этой теории, если человек около пяти минут вдыхает один и тот же запах, обоняние к нему привыкает.
Ирене подумала, что, возможно, и душа человека устроена так же. Если страдание и боль длятся долго, наверное, наступает момент, когда их больше не воспринимаешь как боль.
Может быть, поэтому она перестала что-либо чувствовать. Не только боль, но и радость, и привязанность.
Ирене равнодушно посмотрела на отслуживший своё труп. После занятия органы тела как попало торчали наружу.
Это было всё равно что смотреть на себя. Вскрой её живот — и там окажется пусто, как у тела с вынутыми органами.
— Нелепая гипотеза, конечно.
Начисто вымыв руки, она принялась возвращать разворошённые органы на место. Органы, ещё несколько дней назад горячие и мягкие, уже затвердели и источали холод.
Закончив с этим, Ирене стала вытирать мокрой тканью следы крови на коже тела. Засохшие коричневые пятна стирались с трудом, как ни три.
Но Ирене старательно и упорно продолжала. Макси часто смотрел на неё как на дурочку.
«Что кишки наружу, что внутри, в могиле всё равно сгниёт, зачем стараться? Заняться больше нечем? Хорошо первой на курсе: экзамены на носу, а есть время заботиться о трупах».
И когда Ирене не отвечала, ухмылялся, ещё сильнее злясь.
«Эй, Метла. Может, позаботишься о живых не меньше, чем о мёртвых? Почему с нами обращаются хуже, чем с трупами? Что, этот труп попросил тебя зашить ему живот?»
«Мёртвые молчат».
«Что? То есть я слишком много болтаю? Ха, это уже ни в какие ворота. Посторонний подумает, что я мечтаю с тобой поговорить. Притом что, кроме меня, с тобой никто из сокурсников не заговорит».
Она имела в виду другое. Что мёртвые молчат и потому не могут попросить зашить им живот.
Ирене хотела было оправдаться, но так и не открыла рта. Разрешать недоразумения она совсем не умела, и почему-то чем больше объясняла, тем сильнее злился Макси.
В такие минуты лучше всего было просто молчать. Говорят же: слово — серебро, молчание — золото.
Будь эта пословица правдой, Ирене давно стала бы миллионершей. Столько золота она накопила.
Пока мысли её бродили где-то, руки ловко двигались. Ради занятия сердце и лёгкие мертвеца выставляли напоказ, а печень и желудок кусками валялись на столе профессора.
Она считала, что даже приговорённому положено хоть какое-то уважение. Самое малое уважение за то, что он и после смерти не обрёл вечного покоя и отдал своё тело студентам.
Поэтому после занятий по анатомии Ирене всегда оставалась одна и приводила тело в порядок. Изо всех сил старалась вернуть ему тот вид, в каком оно сюда прибыло.
Сегодня это случилось в последний раз. На следующей неделе ей предстояло покинуть академию.
— Теперь и приводить тела в порядок будет некому.
Положив мокрую ткань, Ирене с равнодушным лицом взяла иглу.
— Разве что я приму предложение профессора Фигераса.
И всё же у неё была своя причина не спешить с согласием. Ассистентам не полагалось общежитие.
Разумеется, лишних денег, чтобы снимать жильё, у Ирене не было.
— Попросить родителей… Нет, не выйдет.
Баронесса с её вечным «Ты знаешь, сколько денег мы тратим на тебя каждый месяц?» наверняка злобно вытаращит глаза, не дав ей договорить.
Вообще-то Ирене все четыре года получала стипендию, но скажи она это, стало бы только хуже.
«Думаешь, всё дело в плате за учёбу? Ты, как видно, считаешь, что твоя одежда, общежитие и еда падают с неба. Какая бы ты ни была бесстыжая, как ты, именно ты, смеешь говорить со мной о деньгах? Дожила до таких лет и не знаешь, что такое благодарность».
В ушах у неё зазвенели попрёки, будто баронесса стояла рядом. Платье на Ирене досталось ей от Летисии, когда той оно надоело, но даже Ирене хватало ума об этом не говорить.
Других способов сейчас не было. Либо, выслушав попрёки, занять у баронессы денег и снять жильё, либо отказаться от места ассистента.
— Сосредоточься на теле.
Заметив, что кончик иглы дрожит, Ирене легко тряхнула головой, отгоняя мысли. Синие глаза спокойно замерли.
Игла коснулась кожи приговорённого, и в этот миг…
Щёлк.
Открылась дверь. Замерев, Ирене отвела руку и равнодушно оглянулась на того, кто ей помешал.
Там стоял Диего. С улыбкой, ослепительной, как солнечный свет. А за ним тенью стоял Хавьер.
Определённо, делать ему нечего.
Отведя взгляд от шагавшего к ней Диего, Ирене снова посмотрела на тело. И снова принялась за работу.
Острая игла вошла в толстую кожу. Не отводя глаз от её кончика, Ирене сухо проговорила:
— Вам больше незачем сюда приходить, ваше высочество. Подумав хорошенько, я пришла к выводу, что лучше принять предложение профессора Фигераса.
— Вот беда.
Диего поджал губы и прищурился, изображая глубокое сожаление. Но из-за преувеличенного выражения он как раз и выглядел человеком, ни о чём не жалеющим.
На самом деле способных хирургов и без неё было сколько угодно. Далеко ходить не надо: на место личного врача уже зарился второй на курсе.
Да и выпускник был не обязателен: можно было просто найти цирюльника с умелыми руками. Пусть у них не было систематического образования, но это были знатоки, годами набивавшие руку в этом деле. У них были свои приёмы.
— Может быть, вы ещё подумаете?
И всё же Диего в который уже раз повторил предложение. Даже ему самому это казалось навязчивым, но вокруг него не было никого столь же занятного, как Ирене.
К тому же у него были к ней вопросы. Почему она так хочет жить, что заставляет её цепляться за жизнь — вот что ему очень хотелось знать.
— …
Но сколько он ни ждал, ответа от Ирене не последовало. Да, и это было занятно. Кто ещё посмел бы пренебречь словами великого герцога Касиса?
Заинтересованный взгляд остановился на Ирене. Над тканью, закрывавшей больше половины лица, виднелись ясные глаза.
Это были не те равнодушные глаза, по которым ничего нельзя прочитать. Живые глаза, блестевшие жизнью. Полная противоположность Диего, красиво упакованному, но мёртвому.
Дело в телах? Она хочет жить из-за трупов?
Нет, ответ был неверным. Медленно покачав головой, Диего посмотрел на этот раз на её пальцы.
В движениях Ирене не было ничего лишнего. Она достигала желаемого минимальными движениями.
Глаза Диего блеснули. Такого уровня не добьёшься за день-два усилий. За этим стояли бессчётные неудачи и упражнения.
Стоя рядом со столом, Диего тихо, затаив дыхание, наблюдал за её работой. Стежки были ровными, зашитая кожа — аккуратной.
Предлагать помощь было незачем. Как и с сумкой, она молча справлялась со всем одна.
Только что увядшее желание снова расцвело. Жадное желание любой ценой увезти её в свои владения.
Это чувство было ему совсем незнакомо. Он был ребёнком, который не плакал, когда братья отнимали у него игрушки, и человеком, не цеплявшимся даже за блестящее место на троне.
Иногда родители даже сокрушались: «Вот бы Диего был чуть пожаднее».
Почему же мне так хочется заполучить её?
Иглы цирюльников были не так точны, как у Ирене. И не так красивы.
Нет, они и вовсе не пользовались иглами. Они прижигали раскалённым железом и стучали молотками. Поэтому раненые, даже поправившись, всю жизнь носили огромные шрамы, как небесную кару.
Только ли из-за её мастерства?
Цепкий взгляд Диего всё ещё был прикован к её пальцам. Она всегда ходила в перчатках, и голые руки он рассматривал впервые.
Если разобраться, вряд ли кто-то держал в руках столько женских рук, сколько Диего. С тех пор как он начал бывать на приёмах, ему полагалось танцевать с женщинами. Иногда за один день через его руки проходило больше десятка дам.
Это было неизбежно для мужчины, родившегося в королевской семье. Ради союза двух родов, ради нового дела или просто по долгу джентльмена.
Но ни одна из этих рук не завораживала его так, как руки Ирене.
Это не были мягкие, нежные руки, которые не поднимали ничего тяжелее вилки. И не чистые, пухлые ручки под присмотром горничных.
Длинные, стройные пальцы.
На её руках не было лишнего жира. Красиво вытянутые пальцы двигались легко, будто танцевали.
Если бы эти пальцы двигались чуть медленнее…
— …
Диего вдруг прищурился. Кадык у него дрогнул снизу вверх. Тихо, без единого звука.
Пальцы Диего лениво скользнули по воздуху. Словно гладили чью-то руку.
Видимо, он сделал это бессознательно. Потому что тут же цокнул языком и сунул обе руки в карманы брюк.
Затем что-то заметил и сдвинул брови. Сощурившись, он пристально посмотрел в одну точку.