Онлайн чтение книги Осколки разбитых хрустальных туфелек Pieces of Broken Glass Shoes
1 - 4

— Вы столько лет служите в этом доме и перевидали немало горничных. Теперь вам достаточно взглянуть на чьи-то манеры, чтобы понять, подходит ли человек этому дому. Впрочем, распознавать это — прямая обязанность старшей горничной. Потому мне и трудно поверить, что вы не заметили непригодности Мари. То ли это её неумение, то ли чья-то умышленная выходка, а может, вы и вправду хвораете и ум у вас стал сдавать?

Приёмный отец кивнул. Похоже, он находил в моих словах резон: его взгляд стал ещё холоднее.

— Старшая горничная очень занята, — возразила Роэна. — Как ей всех проверить досконально? Вдобавок могли перепутать бумаги… Никто пока не знает, где правда. Разве не так, Сисыэ?

Её доводы выглядели правдоподобно — если вспомнить безупречную репутацию Маго за годы службы. К тому же за неё заступалась «Роэна», и чаша весов уже клонилась в одну сторону. Крайне несправедливо.

Приёмный отец взглянул на меня растерянно, будто не желая никого ранить.

Я нарочно прикусила губу так, чтобы все видели, и тихо сказала:

— Конечно, здесь присутствующие знают старшую горничную лучше меня — знают, на что она способна. Да и раз уж Роэна говорит так, моё мнение, полагаю, не так уж важно.

— Сисыэ?

— Одно ясно: она ни разу как следует не проверила служанку, приставленную ко мне. Иначе сразу бы всё заметила. О, не смотрите на меня такими глазами. Со мной всё в порядке. Правда.

Едва я договорила, как мать прижала меня к себе и разрыдалась. Я погладила её по спине и прошептала:

— Всё хорошо, матушка.

— Вся вина на мне, — проговорил глухо приёмный отец. — Никогда не думал, что так раню тебя и Сисыэ. Это моя оплошность — плохо управляю домом. Прошу, простите меня. Клянусь, такого больше не повторится. Только не проливай слёзы на таком прекрасным лицом — у меня сердце разрывается.

Он обнял нас обеих и искренне просил прощения.

— Похоже, мне не стоило поднимать этот разговор, — сказала я. — Как же мы, начав с того, что Роэна хотела мне помочь, докатились до такого? Надо было промолчать.

— Нет, ты правильно сделала, что сказала. Я прослежу, чтобы такого не было, а если и случится — не скрывай и говори мне. Клянусь, в доме Вишвальцев никто не посмеет тебя унизить. Даже если это будет моя дочь Роэна. Ясно?

От его заявления лицо Маго окаменело; то же самое — у прочих горничных вокруг.

Я посмотрела на них и мягко улыбнулась. Ставшая крепче, чем до моего возвращения, благосклонность приёмного отца и настораживала всех, и ясно показывала, куда склоняется его любовь. Иными словами, всё шло ровно так, как опасалась Маго. И это было очень приятно.

— Сисыэ, я только и прошу, чтобы ты оттаяла. И чтобы недоразумение насчёт Маго разрешилось.

— Роэна, я уважаю твоё мнение. И буду уважать впредь. Так что, пожалуйста, не говори так.

Она сияюще улыбнулась, будто не придавая никакого значения серьёзности отцовских слов, и только высматривала, как на всё реагирую я. Забавно, что окружающие, видя это, думали: «Ах, барышня Роэна и вправду переживает», — хотя ничего подобного не было. Мой опыт подсказывал: всё это лишь попытка придать оправдание её заступничеству за Маго — слабое проявление крохотной совести. Сними оболочку — и на этом лице не останется ни следа вины передо мной.

Но упускать предоставленную ею брешь я не собиралась. Я положила ладонь Роэне на плечо и сказала:

— Да, Роэна, а что если вместо уроков ты поможешь мне иначе?

— Как именно? Я сделаю всё, что тебе угодно, Сисыэ.

Я мило улыбнулась.

— Отдай мне одну из своих горничных — ту, что сумеет обо мне позаботиться.

— Что?

— Так ты снимешь часть нагрузки со старшей горничной. Чтобы подобных ошибок больше не было. Одна из тех, кто сейчас прислуживает тебе, вполне подошла бы. Как считаешь?

Я до сих пор помню её служанок, что вместе с Маго тыкали пальцами в мою мать, вознося Роэну до святой. И помню, как «весело» мы с ними жили после смерти приёмного отца.

— Мои горничные? — переспросила Роэна, не веря своим ушам.

Я посмотрела на неё как полководец-победитель.

* * *

Роэна была болезненно привязана к «своему» — без разницы, к людям или к вещам. И названные мною служанки тоже входили в этот круг неприкосновенного. Потому она остро реагировала на всё, что носило ярлык «её», даже если особой нежности к этому не питала.

Потому мои слова вызвали в ней острое чувство утраты: она съёжилась, как ребёнок, у которого отбирают плюшевого медвежонка. Это было видно по боли, мелькнувшей в её глазах. Но ненадолго: как всегда, она избрала одно испытанное средство — слёзы.

Роэна и вправду плохо владела собой: стоило начать — и ангельское лицо промокало до самых щёк. Больно ей, обидно ли, досадно — слёзы градом, глубокие всхлипы. То же — когда хотелось оправдать себя. И сколько бы нелепостей ни натворила, сколь бы грубо ни вела себя — люди всё равно её прощали. Более того — извинялись перед Роэной и кляли того, кто довёл до слёз. Потому что слёзы, струившиеся сквозь дрожащие ресницы, сияли, как драгоценности; потому что она была чиста и прекрасна, как лилия, отяжелевшая от росы. Плачущая, она была сама — ангел.

И теперь — то же самое: её ясные глаза мгновенно налились, и из покрасневших уголков одна за другой покатились крупные слёзы. Тонкие плечи мелко дрожали, подчёркивая рыдания. Из-под опущенных волос мелькала белоснежная шея — ослепительно-беззащитная. Всё было как на картине: слишком очаровательно — чтобы не обнять, слишком жалостно — чтобы не утешить.

В столовой мгновенно повисла тишина. Слышалось только сдавленное всхлипывание Роэны — она вроде бы старалась его подавить, но тонкие звуки всё равно прорывались меж прижатых губ. Её главное оружие, переворачивавшее всем души, вступило в силу.

Стоило ей заплакать — и все уставились на меня. Приёмный отец — в смущении, мать — с недоумением, а горничные, кроме Маго, — со злобой в глазах. Я закусила губу, чтобы не сорвался пустой смешок. Как могла я, опьянённая этой ничтожной победой, забыть её настоящую сущность?

Но сперва — проглотить горечь, подступившую к горлу, и натянуть улыбку поверх губ, дрожащих от злости. Приняв ровный тон, я спросила:

— Я попросила о чём-то чрезмерном?

Роэна тут же уняла слёзы и, едва шевеля влажными красными губами, зашептала: «Прости, прости…»

Подавив дикое желание разорвать ей эти губы, я нежно промокнула платком её щёки и, лениво моргнув, будто не понимая, в чём ошибка, произнесла:

— Нет, это мне жаль. Я, правда, не понимаю, почему ты плачешь — и как тебя утешать.

— Не в этом дело. Просто я сама себе противна.

— Роэна, так я ничего не пойму. Скажи подробнее, чтобы я не повторяла эту ошибку.

Переспрашивая, я снова проглотила подступивший злорадный смешок — и напряглась: сейчас вступит в дело её второе оружие. Самобичевание, превращающее собеседника в дурака.

— Это не была чрезмерная просьба, — всхлипнула она. — Никто не будет заботиться о тебе так, как мои девочки: они такие ласковые, такие добрые. И сама не знаю, отчего так плачу; мы ведь не расстаёмся, а мне так горько и грустно… Прости, прости. Я себя за это ненавижу. Прости, Сисыэ, правда прости. Но это не значит, что я не отдам их тебе. Просто, просто…

Она снова зажала рот ладонью и разрыдалась, не совладав с нахлынувшим. Я спрятала под юбку стиснутый, посиневший от напряжения кулак и задрожала — поражённая тем, как она умудряется прятать детское «моё не отдаю» под подобной маской.

Но люди не видели её насквозь. В её манере было что-то такое тонкое, что собеседник сам начинал считать себя «злодеем». Когда такая чистая красавица рыдает, виня себя в твоих словах, кто не ощутит вины? Её поведение умело превращать законную просьбу — в бестактное требование, мягкий тон — в насилие словами, а мимолётное касание — в приставание. Потому посторонние, не зная сути, всегда ругали «виновника»; а даже зная — смущённо чесали в затылке: «Ну, может, вы всё-таки уступите?» И в итоге тот, кто не уступал, становился хладнокровным чудовищем и грубияном без тени сочувствия. Поразительно.

Вот и сейчас: все, кроме моей матери, смотрят на меня как на несравненную воровку — дерзнувшую позариться на её драгоценное. Я лишь мягко улыбнулась и, будто так и не понимая, что здесь такого печального, пожала плечами.

— Раз тебе так горько, ничего не поделаешь. Хорошо, Роэна, можешь не выполнять мою просьбу.

— Сисыэ?

— Всё в порядке. Со мной и правда всё хорошо. Только перестань плакать — испортишь красивое личико.

Роэна заметно растерялась и перестала плакать: видно, с такой реакцией на свои слёзы она сталкивалась впервые и не успела спрятать смятение.

— Я не говорю, что не отдам их тебе. Я просто…

— Я повторяю: со мной всё хорошо — и в ситуации с горничной, и сейчас. Ты ведь важнее, так?

И, опустив взгляд, я тихо добавила:

— Похоже, все так и думают.

Роэна торопливо замахала руками.

— Сисыэ, не думай так. Я не это имела в виду — не то чтобы не послать.

— Роэна, не утруждайся. Со мной правда всё хорошо. Я поняла: у тебя всегда приоритет. Довольно. Впредь и я стану прежде всего учитывать тебя.

Я спокойно смотрела на Роэну — растерянную, суетливую, — и взглядом спрашивала: видишь? Я не рыдаю по-детски. Но скажу ровно, чуть печально, будто виня лишь свои недостатки и не упрекая тебя — чтобы ты почувствовала вину.

— Так что очень хочу, чтобы остальные не делали неправильных выводов.