Онлайн чтение книги Осколки разбитых хрустальных туфелек Pieces of Broken Glass Shoes
1 - 6

Роэна не стала ни оправдываться, ни возражать — лишь тихо ответила: «Да».

Лучше бы она объяснила мне, насколько важен сэр Халберд, и дала понять, что он из тех, кого мне никогда не суждено получить.

Тогда я бы поискала другой путь. Отступила бы на шаг, затаилась. Склонилась бы, будто выжидая, и, уверяя себя, что когда-нибудь он станет моим, бросилась бы вперёд во весь опор.

Но Роэна мне ничего не сказала. Вместо этого она отправилась к нему и с печальным лицом «попросила» служить мне: запинаясь, на грани слёз, просила охранять «леди», которая лучше её, — меня. Говорила, что я ей дорога, и просила быть ко мне таким же мягким, как к ней самой.

Если бы она действительно собиралась выполнить мою просьбу, ей следовало не «просить», а «приказывать». Но, обратившись к Рюстэвину Халберду с просьбой, Роэна дала ему право выбора. И поступила так потому, что знала: сэр Халберд меня не выберет.

И, разумеется, Рюстэвин Халберд, человек собственной воли, этой «просьбы» не исполнил. Напротив, он нашёл меня и своим фирменным холодным голосом произнёс почти предостережение. Для меня это было близко к отчаянию. Что же он тогда сказал?

— И впредь единственная леди, которой я служу, — леди Роэна. До последнего вздоха. Мой клинок существует, чтобы защищать дом Вишвальц и леди Роэну.

— Но я тоже — Вишвальц. Почему вы не исполняете слова Роэны?

— …Она лишь попросила. Приказа не было.

— Тогда если она прикажет — вы послушаетесь?

— Лучше сломаю меч, чем дойду до такого. И прошу, больше не встречаться по подобным делам.

Его решимость была непреклонна. В холодных глазах меня не существовало. От этого взгляда у меня заныло между лопаток. Такой прямой холодности со мной в доме Вишвальц ещё не было — у меня перехватило дыхание. Он… Рюстэвин Халберд ненавидит меня.

Когда я это поняла, на меня обрушилось небо.

Почему? За что? Неужели так уж дурно — попросить его себе? Что в этом такого?

Но никто не ответил. Мы с мамой были лишь красивым придатком при графском доме — глупышки, не посвящённые ни в одно по-настоящему важное для рода дело.

Дальше всё покатилось предсказуемо. Я вмиг стала злой старшей сестрой, которая, попирая власть приёмного отца, капризно вымогает у Роэны невозможное, а Роэна — бедняжкой, старавшейся удовлетворить мою дерзкую просьбу.

Логично, что вскоре на меня стали шептаться и показывать пальцем.

— Ни манер, ни приличий графского дома — а туда же, мечтает повелевать сэром Халбердом! Да у неё аппетиты!

— Кто захочет охранять такую вульгарную особу? Смотрите: полгода в доме графа, а она только ест, спит да наряды с побрякушками перебирает. Точь-в-точь в мать пошла.

— Вот-вот. Слыхала ли она слово “воспитанность”? С таким видом выйдет в свет — и опозорит дом графа. Сознаёт ли вообще своё место? Стыд-то какой.

— Зато барышня Роэна — само воплощение леди: и красива, и благородна, и добра. Теперь ясно, отчего сэр Халберд так ей предан. Хоть принцессу поставь рядом — не сравнится. Тем, кто служит нашей барышне, впору завидовать.

— А мы-то каковы? Хоть плачь…

Слушая всё это, я чувствовала не столько гнев, сколько стыд. Ранило не само слово «вульгарная», а их охота противопоставлять меня Роэне.

Тогда Роэна для меня была просто доброй дурочкой. Если между нами и была разница, то лишь по рождению, как я думала. Что Роэна может стоять выше меня, — в это я не верила.

И тут же мелькнула мысль: а если я покажу себя лучше Роэны — взглянет ли на меня снова сэр Халберд?

Честно говоря, и теперь не знаю, когда это началось. Когда я его полюбила. Когда моё чувство стало почти навязчивостью. В какой-то миг я просто обнаружила, что люблю сэра Халберда, — и, прежде чем я это осознала, всё сердце моё уже было заполнено Рюстэвином.

Да, причин нет. Стоит лишь встать перед ним — и я краснею, темнеет в глазах, дрожат колени, перехватывает дыхание. Случайный его взгляд — и я будто владею всем миром. Он заговорит со мной, пусть поневоле, — и я счастлива до слёз.

Для меня Рюстэвин Халберд был всей жизнью. Потому я хотела обладать им. Любой ценой.

Но время, отпущенное мне, оказалось беспощадным. Я и не подозревала, какой удивительной на деле была Роэна — та, над чьей мягкостью я лишь посмеивалась.

Четыре с половиной года. Те дни, когда я выла от бессилия. Воспоминания о том, как я утратила к себе всякое уважение. Печаль, гнев и отчаяние. Пятьдесят четыре месяца, что породили чудовище Сисыэ Вишвальц — мучительницу Роэны Вишвальц.

Я медленно закрыла глаза и открыла их. И, отвернувшись, посмотрела на реального Рюстэвина Халберда — с горечью сознавая, что вернувшееся сердце всё ещё яростно бьётся ради него.

Почему же мне так больно, хотя я знаю: тебе не взглянуть на меня?

Я крепко сжала платок. Дрожащими губами еле выговорила:

— Благодарю за вашу любезность, сэр. Позже выстираю и верну.

— Не нужно.

Я вздрогнула от его ответа — и тут же изо всех сил изобразила непринуждённую улыбку.

Ах да. Ты всегда отвергал всё, что исходит от меня. Всё, к чему прикасаюсь я. Потому что я — не Роэна.

Ты знаешь это, Сисыэ. Так отчего же тебе так больно — разве есть чем ещё уязвиться? Ты больше не прежняя. Значит, пройди мимо, будто ничего не случилось.

Я приподняла подол и отвесила безупречный реверанс.

— Прошу вас забыть, что вы только что видели. Пожалуйста.

Я не хочу, чтобы моё имя звучало на ваших устах. К счастью, сэр Халберд кивнул — прошение принято. Со вздохом облегчения прошла мимо.

Я заметила, как он шевельнул губами, будто хотел что-то мне сказать, — и нарочно не заметила.

И только когда исчез из виду, уткнулась носом в сжатый в руке платок и заплакала — зарыв глубоко в сердце и запах сэра Рюстэвина Халберда, и его милость, которой мне больше не ждать.

Спустя миг я разжала пальцы. Платок порхнул и упал — я нарочно его не подняла. И, словно ничего и не было, с безмятежным видом направилась к себе. Его запах всё ещё щекотал кончик моего носа, но я вела себя так, будто мне всё нипочём.

Так что, дойдя до комнаты, я уже снова была прежней — хитрой, испорченной злодейкой.

Той самой мерзавкой, что, видя Мари, встречающую меня с дрожью во всём теле — должно быть, слухи уже дошли, — криво усмехается.

* * *

Сейчас Мари не просто в смятении — ей и страшно. Она не сумела толком меня подставить, да ещё и её собственные пакости всплыли.

К тому же из-за этой истории Магo потащили к приёмному отцу и отчитали — как тут не дрожать? Зная нрав старшей горничной, та её так просто не оставит.

Мари, пожалуй, и вовсе разжалуют: заставят чистить помёт, кипятить бельё под башней в подземной прачечной — или поручат что-нибудь ещё грязнее. На такое у Магo хватит выдумки.

Одно ясно: Мари больше не дадут прислуживать госпоже на особых правах. На ней клеймо — горничная, не знающая даже азов.

А это значит, что прежнего комфорта не будет. Жизнь простой черновой горничной и камеристки леди — небо и земля.

Потому-то она и смотрит на меня так жалобно, ладони складывает, будто умоляет о прощении. Ирония: единственная соломинка, за которую ей сейчас ухватиться, — это я.

Я быстро подошла к Мари и надавила ей на голову, пригибая к полу. И, когда она тихо вскрикнула, прошептала:

— У тебя, вижу, всё ещё шея чересчур прямая — кланяться не научилась? Хозяйка вошла, а ты стоишь, дерзишь. Неужто мне и дальше учить тебя азбуке?

— Б-барышня, я виновата.

Я холодно усмехнулась и толкнула её корпус назад к полу. Она не удержалась и свалилась на спину, срываясь на плачущий вскрик.

— Тсс. Тихо. — Я добавила шёпотом: — Иначе язык твой — кто знает — куда денется.

Мари поспешно закивала, слёзы текли ручьями. Я цокнула языком.

— Бедная Мари.

— Д-да, барышня.

— Похоже, слухи уже дошли. Потому и дрожишь так жалко? Жалость берёт. Что, наслушалась?

— Я… я…

— Чего же ты так боишься? Не похожа на себя — совсем не та, что была утром.

Я ухватила её за губу и резко потянула. Губы вытянулись, как у утки; я улыбнулась холодно.

Её лицо вспыхнуло от боли, но меня это не тронуло. Наоборот, почти певуче спросила:

— Кто тебе донёс эту радостную новость?

Осмелюсь признаться: прежде моего возвращения я отличалась от прочих благовоспитанных леди иными привычками и нравом.

В отличие от тех, кто прячется за маской «приличий», я не боялась телесных наказаний для слуг и, если требовалось, применяла почти пытки. Забавно, но, похоже, у меня был природный талант к издевательствам — в этом деле я была мастером.

Потому-то, хотя в прошлом истязала Роэну всеми возможными способами, до раскрытия правды никто и не догадывался, что она терпит физическую боль. Я оставляла следы слишком искусно. О синих пятнах под её подолом знала лишь я.

Так что поиграть с такой девкой, как Мари, — раз плюнуть.

«Что бы с тобой сделать?» — прошептала я, и Мари яростно замотала головой, умоляя глазами. Её губы, издавая странное мычание, дрожали в рыданиях.

Кажется, она поняла: это не пустые угрозы. Возможно, уже одно то, как я безжалостно выкрутила ей губы, вогнало её в ледяное напряжение.

Потому-то большие глаза метались, а всё тело тряслось, как осиновый лист. Лицо побелело — сплошной страх передо мной.