Онлайн чтение книги Кто кого приручил? The Taming Games
Глава 2. Мужчина

Председатель правления фонда даже за пределами родины настаивала на использовании исключительно отечественных автомобилей. Обычно такая приверженность к местному производству ассоциируется с бережливостью или патриотизмом, но если этим «отечественным» автомобилем оказывается Mercedes-Maybach, история приобретает иной оттенок.

По этой причине её секретарше Яне пришлось изрядно попотеть, разыскивая роскошный лимузин не в Германии, а в Болгарии.

Когда знакомый серебристый частный самолёт остановился на взлётно-посадочной аэропорта Варны, Яна кивнула сидевшему рядом водителю. «Майбах», ожидавший в зоне стоянки, завёлся и плавно поехал вперёд, остановившись рядом с самолётом.

Яна вышла из машины и быстро поправила складки на своём деловом костюме. Она выпрямилась, напрягая поясницу, чтобы стоять с идеальной осанкой, и в этот момент дверь самолёта опустилась, и показался трап.

Первым появился в проёме белокурый красавец лет двадцати восьми с небольшим. Высокий мужчина сделал длинный шаг за пределы самолёта, выпрямился во весь рост — и в этот момент губы Яны, до этого плотно сжатые, сами собой разомкнулись, и из них вырвался короткий вздох.

То был вздох по недостижимому желанию.

Облачённый в эксклюзивный костюм Hugo Boss, сшитый с особой тщательностью, чтобы подчеркнуть его выдающиеся физические данные, он стоял в лучах закатного солнца и напоминал опасного, но элегантного чёрного ягуара.

Когда их взгляды встретились, мужчина слегка улыбнулся и приветственно кивнул. Несмотря на холодноватую ауру, напоминающую хищника, его действия были на удивление тёплыми, от чего контраст казался почти дезориентирующим.

Одного этого мимолётного внимания с его стороны было достаточно, чтобы у неё задрожали коленки, а низ живота непроизвольно напрягся.

Блондин лёгким, но исполненным внутренней тяжести жестом протянул руку кому-то за спиной. Из тени вышла женщина средних лет, приняла его руку и пошла вниз по трапу. Яна поспешно отвела взгляд, словно уличённая в чём-то постыдном. В момент их зрительного контакта женщина криво усмехнулась, будто говоря: «Я тебя насквозь вижу».

Ингрид фон Альбрехт.

Председатель правления одноимённого благотворительного фонда, которую сотрудники между собой называли Ведьмой Запада — намёк на то, что корни семьи фон Альбрехт уходили в западную часть Германии.

А для некоторых она до сих пор оставалась Вечной Жизелью.

И не только потому, что она была прима-балериной немецкого происхождения, обладательницей золотистых волос и изысканной красоты. 

Даже сейчас, спускаясь по трапу под чутким сопровождением мужчины, Ингрид двигалась легко и грациозно. Она была в элегантной юбке-карандаш и лодочках на высоких шпильках. Её стройные икры всё ещё были крепкими и гладкими, как в балетные годы, так что неудивительно, что спустя тридцать лет после ухода со сцены у Ингрид фон Альбрехт оставались преданные поклонники.

Однако лёгкой у неё была лишь фигура. Главный секретарь, долгие годы проработавший с ней, как-то сказал, что с возрастом на её лице вместо морщин проступают кольца ядовитой жестокости, как годичные кольца на стволе дерева.

Видимо, этот яд и сохранял её молодость. Ингрид, избегавшая любых серьёзных косметических процедур и операций, в свои пятьдесят шесть выглядела на сорок с небольшим.

Если бы не её гипнотическая внешность и леденящая атмосфера, которую не мог рассеять даже палящий зной, можно было бы подумать, что эта пара, идущая под руку, — влюблённые, сумевшие преодолеть разницу в возрасте в добрый десяток лет.

Но молодой красавец, провожавший Ингрид до машины с распахнутой дверцей, был её двадцатидевятилетним сыном.

Филипп фон Альбрехт.

Председатель концерна Albrecht — одного из ведущих в мире брендов часов и ювелирных изделий, гордости Made in Germany.

В наши дни, когда большинство прославленных люксовых компаний уже поглощены гигантскими концернами, Albrecht оставался одной из немногих марок, принадлежащих семье основателя. И когда три года назад прежний глава, Максим фон Альбрехт, скончался, инвесторы и топ-менеджеры ждали от нового, двадцатишестилетнего руководителя, не проблем, а блестящих результатов. Ведь ещё в детстве Филипп прославился тем, что сумел превратить триста евро в триста тысяч.

Он обладал не только безупречным деловым чутьём, но и тонко чувствовал людей. После смерти отца нанятые им новый генеральный директор и директор по маркетингу не только добились впечатляющих результатов, но и смогли привлечь знаменитого дизайнера, годами отвергавшего предложения Albrecht. Компания, пошатнувшаяся под натиском корпоративных гигантов, всего за три года вновь обрела былое величие.

Более того, даже винный бренд компании, двадцать лет остававшийся незамеченным на международной арене, под его руководством начал стремительно набирать популярность.

Талантливый мужчина, да еще и невероятно привлекательный.

Когда «Майбах» тронулся, Яна украдкой взглянула на заднее сиденье. Филипп изучал документы на планшете, который передал ему перед поездкой его секретарь. Когда он сосредоточен, его проницательный взгляд становился еще более глубоким под густыми бровями — от этого у нее перехватывало дыхание.

На мгновение забыв, зачем вообще обернулась, Яна резко отвела взгляд, почувствовав на себе чьё-то внимание. Ингрид, сидевшая рядом с сыном, будто бы смотрела в окно, но было очевидно: она краем глаза наблюдала за своей секретаршей. С трудом сглотнув ком в горле, Яна наконец спросила:

— Как прошёл перелёт?

— Комфортно. Спасибо, что спросили, — Филипп на мгновение оторвался от экрана и ответил, глядя прямо ей в глаза. Ингрид же, не меняя позы, только тихо хмыкнула.

Машина пересекала центр Варны, направляясь к концертному залу, где должен был состояться балетный конкурс. Вид города, увядающего с каждым годом, резал Ингрид глаза. Чтобы отвлечься, она перевела взгляд внутрь салона, любуясь своим самым совершенным творением — тем, что с годами становилось только безупречнее.

Шедевр, созданный посредственностью.

Беспощадная даже к себе, она без колебаний называла свою прошлую версию «неудачным эскизом». И всё же её последняя отчаянная попытка оказалась блистательной: именно благодаря ей она смогла родить принца, избежать унизительной участи и занять место королевы. 

Принц Альбрехтов.

Прозвище, данное Филиппу за аристократичную внешность и манеры, подобающие люксовому бренду. Но его отец вкладывал в слово «принц» иной смысл: принц — это будущий монарх.

Филипп родился, когда Максиму фон Альбрехту было уже за сорок, и был его единственным ребенком. Не дожидаясь, пока сын подрастет, Максим начал готовить в нём преемника.

На десятилетие он вручил мальчику 300 евро (по нынешнему курсу — около 400 тысяч вон) со словами: «Теперь приумножай свои финансы сам — твои карманные деньги будут зависеть только от тебя». Филипп купил на них дешевую ткань, дал объявление в местную газету и нанял пенсионерок, умевших шить. Они производили обычные хозяйственные сумки.

Будь это другой ребенок, возможно, выглядело бы мило. Но Ингрид разочаровал «детский» поступок её не по годам взрослого сына. Максим же думал иначе.

В то время как раз нарастало общественное движение за отказ от пластиковых пакетов. Филипп выбрал товар, попавший в точку, и этим показал свою проницательность.

Но настоящая суть его таланта проявилась в выбранной им маркетинговой стратегии — в умении одновременно задеть и чувства, и разум покупателей.

Он тронул сердца историей о том, как дал работу одиноким старушкам, которые после выхода на пенсию оказались никому не нужны, и подкрепил это статистикой о вреде пластиковых пакетов для экологии.

Подсластив всё маркетинговой глазурью, он продавал на блошином рынке дешёвые по себестоимости сумки по высокой цене. На этом можно было бы и остановиться, но Филипп пошёл дальше — создал сайт, получил разрешение от отца на регистрацию фирмы, а затем начал рекламную кампанию и давал интервью. Так он привлёк внимание публики как «десятилетний основатель экологичного и душевного бизнеса».

Стартап с капиталом в 300 евро быстро привлек инвестиции в 30 тысяч. А менее чем через год Филипп продал её одному торговому холдингу уже за 300 тысяч евро. Через несколько лет, оказавшись в чужих руках, фирма обанкротилась, но это лишь укрепило его репутацию одарённого бизнесмена.

Так за год он заработал достаточно, чтобы больше не просить у родителей денег на карманные расходы.

И не только он оказался в выигрыше. В социал-демократической стране, где давно стёрты сословные границы, высокомерные фон Альбрехты, упорно цепляющиеся за дворянскую частицу «фон», благодаря маленькому Филиппу вдруг стали «семьей социально ответственных предпринимателей».

Максим, который изначально лишь хотел проверить наглость и способности сына, был впечатлён.

«В твоих жилах и правда течёт кровь фон Альбрехтов — у тебя врождённая деловая хватка».

Однако Ингрид считала, что Филипп похож именно на неё. В умении облекать эгоистичные желания в оболочку благородных поступков она видела собственное отражение. Как и в привычке воздействовать одновременно и на разум, и на чувства, чтобы склонить человека к нужному решению и манипулировать им, почти не прикасаясь к другим рычагам.

Взгляд её задержался на планшете в руках сына. Филипп как раз писал письмо, уговаривая несогласного с ним директора по маркетингу.

Читающий это письмо почувствует ледяное прикосновение к затылку. Но он не сможет определить, что именно в этих вежливых, мягко сформулированных строках представляет угрозу — и в конце концов поступит так, как хочет Филипп.

Даже не понимая, что его вынудили, а воображая, будто подчиняется по собственной воле.

Ингрид вдруг вспомнила, как её глуповатая секретарша Яна, не зная, что начальница всё слышит, вплела в речь неподобающий восторг.

Опасный и изящный, словно чёрный ягуар.

Ягуар… Какое невежество.

С оценкой «опасный» секретарша не ошиблась. Филипп унаследовал от Ингрид тягу к власти и маниакальное стремление всё контролировать. Правда, Яна наверняка имела в виду совсем не это.

Мой сын — змея. Он подбирается к жертве незаметно, обвивает горло, вонзает в вену клыки с ядом. И когда жертва поймёт, что произошло, будет уже слишком поздно. А может, она и вовсе не осознает укуса, опьянённая этим ядом.

Как в дикой природе находятся глупцы, приближающиеся к хищнику, так и женщины, зная об опасности, всё равно поддаются очарованию элегантности и подходят ближе. И Филипп — не исключение.

А Ингрид, как мать, вырастившая превосходную гадюку, имела полное право наблюдать, как эти дурочки в итоге останутся с разорванными сердцами, став всего лишь лёгкой добычей. Но Филипп скрывал свою природу и держался от женщин подальше.

Она даже пыталась искусственно создавать ситуации, где он мог бы сблизиться с кем-то, но сын, видя её истинные намерения, с раздражающей естественностью избегал брошенную ему приманку.

Как досадно — передала ему такой ценный талант, а он использует его только для бизнеса. Какая пошлость.

Даже в частном самолёте Филипп не выпускал работу из рук ни на минуту. Хотя формально это был отпуск.

— Похоже, ты, объехав Азию, притащил с собой какую-то заразу.

— Эти слова можно истолковать как проявление расизма.

— Я имела в виду трудоголизм.

— Всё равно неуместно.

— Ты так стараешься казаться правильным. Смешно.

С матерью ему было комфортнее молчать, чем разговаривать. Филипп не ответил, продолжая быстро касаться пальцами экрана. После её насмешливого фырканья в салоне снова воцарилась тишина.

Он только что вернулся из десятидневной командировки по трём странам Восточной Азии. Формально — чтобы лично оценить позиции бренда на крупнейшем и самом динамичном рынке люкса в мире, поддержать и проверить работу филиалов.

Когда она узнала, что сын летит в Азию, в её взгляде мелькнуло странное сочетание растерянности и интереса. Для покойного мужа «командировка в Азию» была синонимом развлечений за чужой счёт.

К сожалению для матери, которая пыталась удовлетворить свои извращённые желания через сына, Филипп занимался исключительно делом.

Очередь богатых клиентов, мечтающих получить кастомные часы или украшения Albrecht, была не короче, чем очередь торговых компаний, желающих открыть у себя бутик бренда. Он встречался с руководителями ведущих региональных дистрибьюторов, присутствовал на церемониях открытия бутиков, давал интервью местным СМИ — на отдых или развлечения времени не оставалось вовсе.

На самом деле целью была не только работа. Он специально выбрал такие даты, чтобы его поездка совпала с тем временем, когда мать возвращалась из Африки в свой пентхаус во Франкфурте. Ему хотелось избежать столкновения с ней и избавиться от её утомительных придирок.

Но следующие пять дней ему уже не удастся выскользнуть из её общества.

Maybach свернул с проспекта и въехала в густо-зелёный парк. Миновав грубую, громоздкую скульптуру, напоминавшую о коммунистическом прошлом Болгарии, они проехали мимо аккуратных цветников. Вскоре, свернув на боковую дорожку, выехали на площадь, вымощенную потускневшей плиткой. Водитель сделал круг вокруг сухого дерева в центре — словно это был фонтан у роскошного особняка — и остановил машину у невысокого здания в самом глубоком углу площади.

Летний театр Варны выглядел так же, как и два года назад. Стоило им выйти из салона, как навстречу по ступеням спустился мужчина, заметно постаревший за прошедшие два года.

— Добро пожаловать на Международный конкурс артистов балета в Варне, — нараспев произнёс он по-английски, распахнув руки в нарочито широком жесте.

Болгарин по происхождению, он был председателем фонда, организующего конкурс. Когда он попытался поцеловать руку Ингрид, та мгновенно выдернула её, бросив неразборчивое, резкое слово из трёх слогов. Он рассмеялся, сгладив неловкость, и протянул ладонь Филиппу.

— Господин фон Альбрехт, рад снова вас видеть. Благодаря такому талантливому председателю компания процветает день ото дня. Недавно был в аэропорту Дубая — у вашего бутика в зоне duty free такая очередь стояла…

Напустив на себя восторг и щедро раздав комплименты, болгарин, наконец, подал Ингрид локоть, приглашая пройти к почётным местам. Даже спускаясь по ступеням в зал, ведущим к сцене, он не умолкал:

— Для нас великая честь снова принимать госпожу фон Альбрехт в третьем по величине городе Болгарии.

Лицо Ингрид исказила презрительная усмешка.

— Третье место — какой позор.

— Вот это по-королевски, достойно золотой медалистки Варны, — парировал он, превращая её колкость в ещё одно льстивое замечание.

Ингрид фон Альбрехт. До замужества — Ингрид Ланге. В юности — золотая медалистка Лозаннского гран-при и Международного конкурса артистов балета в Варне, выпускница Королевской балетной школы Великобритании, прима-балерина Штутгартского балета. Её карьера оборвалась на самом пике из-за неожиданной травмы, и она ушла со сцены как трагическая фигура — «вечная Жизель».

Но её частная жизнь никак не напоминала историю скромной деревенской девушки. Стоило свету софитов погаснуть, как Ингрид вернулась — настойчиво, почти ожесточённо. Из золотой медалистки она превратилась в голддиггершу.

Вытеснив законную жену-актрису, она заняла место новой хозяйки в богатом и влиятельном доме фон Альбрехтов — и её красота сыграла в этом немалую роль.

— Вы всё так же прекрасны, — сказал болгарин.

И, разумеется, характер — тоже.

Председатель натянул приветливую улыбку. Ингрид фон Альбрехт была важной фигурой в мире балета: от её расположения зависели финансы фонда и будущие перспективы болгарских талантов.

— Прошу сюда.

Хотя до открытия оставались считанные минуты, передние ряды в зале были почти пусты — словно это были персональные места семьи Альбрехтов.

— Чтобы вам было удобно, мы оставили вокруг пустые места.

Ложь. Просто большинство почётных гостей ещё не прибыли.

Для тех, кто ценит своё время, первый тур — пустая трата. Они приходят лишь на финал, чтобы увидеть лучших из лучших. Ингрид же, наоборот, смотрела только первый тур и уходила — весьма странная привычка для спонсора.

Международный конкурс артистов балета в Варне.

Старейший в мире танцевальный конкурс, открывший дорогу множеству легендарных артистов балета.

Вдалеке протрубили фанфары, возвестившие об открытии.

***

Спонж в руке Суа задрожал. Она сильно прижала его к коже, пытаясь сдержать желание выдрать только что тщательно уложенные брови.

На сцене шла церемония открытия, а за кулисами все были на взводе — люди готовились к первому туру, который начинался сразу после. По коридорам спешили ассистенты участников и сотрудники конкурса, а сами конкурсанты, напряжённые и сосредоточенные, проверяли грим и разогревались, ожидая своей очереди.

В первом туре солисты должны исполнить два вариационных сольных номера из утверждённого списка. На вчерашней жеребьёвке Суа вытянула номер 3 для первого выступления и 122 — для второго. Это значило, что в пятидневном первом туре она выйдет на сцену в первый и последний день.

Когда выпал номер 3, Суа растерялась, но вскоре успокоилась. Лучше уж принять удар сразу. И это была не просто фигура речи — она знала на собственном опыте.

Конкурс проходит вечером. Третий номер — слишком рано, чтобы полностью отрешиться от волнения, но куда лучше, чем выходить в самом конце последнего дня. Чем позже, тем хуже будет форма.

Да, так всё-таки лучше.

Собравшись с духом, Суа закончила макияж, надела пуанты, аккуратно затянула ленты и встала перед зеркалом. Первый вариационный номер был из «Жизели», поэтому она надела костюм с пышно вздутыми, словно колокольчики ландыша, рукавами, и светло-зелёным лифом в виде жилета, стянутым крест-накрест шнуровкой от зоны под грудью до талии. Многослойная белая юбка длиной до середины голени была романтическим туту, подходящим «Жизели». (прим. пер. балетная пачка, не такая жесткая, как классическая).

Но отражение в зеркале напоминало не счастливую девушку, влюблённую по уши, а побледневшую крестьянку, приведённую к лорду, который собирается воспользоваться правом первой ночи.

От вида собственного лица она только сильнее напряглась. Избегая смотреть себе в глаза, Суа проверила, как закреплены причёска и костюм, и тут же, почти бегом, отошла от зеркала.

Снаружи фанфары уже давно стихли. Пока ведущий объявлял имя первой участницы, Суа принялась за разминку в отведённой в гримёрке зоне для подготовки.

Стоило краем глаза заметить, как разминаются другие конкурсантки, во рту пересохло. Все выглядели намного сильнее и увереннее её.

На самом деле, ещё до подачи заявки Суа понимала, что ей здесь не место. Дело было не только в уровне мастерства. Для неё, вечно считающей деньги, расходы на костюм, уроки и поездку вылились в сотни тысяч — непозволительная роскошь.

«Выиграешь приз — и всё отобьёшь».

Так говорила мама, которая начала ещё за несколько месяцев до регистрации пилить её, но теперь затраты можно было оправдать только призом уровня гран-при.

Казалось, мама ждёт, что Суа, словно героиня спортивной манги, драматично преодолеет все трудности и сорвёт аплодисменты. Иногда, очень редко, в ней поднималась злость. Почему я должна быть марионеткой для чужих несбыточных амбиций, да ещё и против собственной воли?

В такие моменты Суа испытывала нехарактерное ей ядовитое желание.

Сделаю всё так, чтобы опозориться на глазах у всех, чтобы мама больше никогда не произнесла слов «конкурс» и «балет».

Но решимость быстро выдыхалась. Она не была настолько жёсткой и колючей, чтобы воплотить эту извращённую мысль. Это место могло достаться кому-то, кто мечтал о нём всем сердцем. Раз уж она попала сюда, отобрав чужую возможность, должна была хотя бы постараться.

Пройти хотя бы в первый раунд.

В этот раз из ста тридцати человек пройдут только сорок. То есть лишь одна из трёх, стоящих здесь, попадёт дальше.

Перед соревнованием мама, утверждая, что тело должно быть лёгким, разрешила Суа только воду и спортивный напиток. Ещё недавно живот крутило от голода, но теперь он сжимался по другой причине, и есть совсем не хотелось.

— Ха-а…

Суа глубоко вдохнула, пытаясь усмирить бешеный стук сердца, и сказала себе:

— Как вчера вечером. Просто как вчера.

На репетиции накануне она выложилась настолько, что это можно было назвать безупречным выступлением. Сцена подходила идеально, да и самочувствие в последнее время было хорошим. Всё получится.

— Суа!

У входа в гримёрку раздался громкий крик, и все, подняв брови, обернулись. Стоило услышать резкий, звенящий голос матери, как тщательно успокоенное сердце снова забилось в тревожном ритме.

«В моём присутствии ты только больше стрессуешь? Так ведь? Значит, надо исчезнуть».

Едва закончив укладывать ей волосы и, напоследок, бросив что-то в том же духе, мама вышла — но, нарушив собственное слово, вернулась. Суа, которая и без того была на взводе перед конкурсом, почувствовала острый укол злого раздражения.

Но сейчас и мама была не менее взвинчена. Суа спрятала раздражение за застывшей от напряжения маской и коротко махнула ей рукой. Теперь на неё обратили внимание. И, совсем не в духе балерины, ей вдруг захотелось исчезнуть.

— Пришла.

Мама подошла прямо к ней и, уверенная, что вокруг никто не понимает по-корейски, не подумала даже понизить голос:

— Та старуха пришла.

Так она называла покровительницу Суа. Хотя точный возраст Ингрид фон Альбрехт она не знала, на вид та едва ли сильно отличалась от мамы по годам.

Как бы там ни было, «старуха» — обращение грубое и унизительное. Одна корейская участница, которая рисовала стрелку у туалетного столика, нахмурилась, и лицо Суа запылало. Она надеялась, что та хотя бы не догадалась, о ком речь.

— Я прошлась, глянула на места для почётных гостей…

— Мама, подожди.

Суа испугалась, что мать сейчас вслух брякнет имя покровительницы, и потянула её в коридор.

— Мужчина рядом с ней, похоже, сын. Тот самый председатель. Лицо в точности как на фото в интернете.

Но всё было впустую — от волнения и радости мамин голос всё громче раскатывался по коридору.

— Пришла, наверное, посмотреть, как её подопечные выступят. Она же спонсор конкурса. Говорят, у неё одни часы стоят столько, что можно ахнуть, — видно, деньги лопатой гребёт. Детям по пачке тысяч раздаёт и ещё спонсорство тянет.

Холодный пот скатился по шее, хотя до выхода на сцену было ещё далеко. Мама же, не обращая внимания на её тревожные взгляды по сторонам, продолжала с непоколебимой уверенностью:

— Вот бы она моей Суа помогла.

«Если бы ты была талантливее — могли бы и у спонсора денег побольше попросить». Эта мысль у мамы всегда наготове.

— Она же тоже сегодня выступает, да?

Под «она» мама имела в виду ровесницу Суа — польскую балерину Марину Каминьску. А если говорить точнее, её «соперницу». Так считала только мама. Смешно было даже думать, что лауреатка Лозаннского конкурса и безвестная артистка кордебалета — соперницы.

Мамина настойчивость не ограничивалась одной лишь Суа. Она даже вычислила личные соцсети той девушки и целый месяц подряд каждый день пересказывала Суа, что там появилось. Вот недавно рассказывала, что «старуха» возила Каминьску на дорогой отдых.

— Альбрехт и её спонсирует? Ха, аж трясёт от злости.

Фотография с отпуска, которую выложила Каминьска, только подлила масла в огонь маминой зависти. Подумать только: покровительница Суа лично пригласила на дорогой совместный отдых балерину, которую она считала соперницей своей дочери. И больше никого из юных балерин не позвала! 

— Что-то тревожно. Неужто старуха, раз уж так её холит, ещё и награду ей вручит?

— Да ну. Не может быть.

Последние пару дней Каминьска совсем не походила на человека, у которого призовое место уже в кармане. На вчерашней жеребьёвке она вытянула первый номер и прямо там горько расплакалась. И сегодня в гримёрке выглядела нестабильно.

А ведь несколько лет назад, в Лозанне, когда они встретились впервые, это была взрослая, спокойная девочка. С её данными и мастерством казалось, будто она рождена для балета. 

Почему же она теперь так нервничает? А как должна себя чувствовать я, которая и в подмётки ей не годится?

Суа тоже начала ощущать, как накатывает тревога, но мама в этот момент потребовала невозможного:

— Ты должна быть лучше её. В этот раз ты должна произвести сильное впечатление на старуху. 

Мама нагнала напряжения и исчезла. Суа уже собиралась, поддавшись порыву, выдрать себе ровно выщипанные брови, как вдруг раздалось:

— Competitor Number eleven! Ms. Sua Jung from South Korea!

Ведущий объявил её номер.

На открытой сцене у побережья Чёрного моря витал морской запах — тот самый, что в Германии трудно поймать. Солнце уже зашло, и, когда летний зной начал спадать, секретарь подошла и накинула Ингрид на плечи тёмно-синий кашемировый палантин.

В этом зале не было ни величия, ни роскоши. За сценой, устроенной по подобию римского амфитеатра, торчали колонны с арками, увитыми плющом, и стена — пародия на монументальность — больше походила на детскую декорацию.

Разве что, когда стемнело и включили свет, удалось создать хоть какую-то иллюзию приличного вида.

— Это место не меняется с годами. И, разумеется, говорю я не в положительном ключе.

Филипп и так прекрасно понял, что мать имеет в виду, и не ответил, продолжая смотреть на сцену, где шла церемония открытия. Вокруг их мест никого не было, и мать могла говорить в своё удовольствие. Слишком в своё.

— Филипп, а ты знал? Среди твоих предков был один помешанный на поддержке балерин. Разумеется, сцена для выращенных им танцовщиц находилась у него в постели.

Филипп ответил кривой улыбкой.

— Видимо, это семейная традиция, раз и твой отец был таким.

«А ты, унаследовавший его кровь, не пойдёшь по его стопам?» — это слышалось даже в молчании, с которым она на него посмотрела.

Филипп наконец открыл плотно сжатые губы. Раз уж вокруг никого нет, можно было позволить себе лишнее.

— Это вы должны говорить своему отражению, а не мне.

Разве не вы недавно расстались со своим любовником — артистом балета? 

Мать, не имеющая крови фон Альбрехтов, но умудрившаяся унаследовать «семейную традицию», выглядела в его глазах забавно. Вот что на самом деле значила его кривая улыбка.

— Участница номер пятьдесят четыре, Марина Каминьска, Польша.

Стоило диктору через громкоговоритель объявить первую конкурсантку, как скучающее лицо матери оживилось.

Должно быть, одна из её подопечных.

Филипп не знал имён тех, кого она спонсировала. Хотя деньги фонда были и его деньгами, он был слишком занят делами и полностью доверил матери вести благотворительную программу.

На лице матери расцвела улыбка. Её мягкость и доброжелательность обманывали многих. Но нельзя забывать, что хорошая балерина — всегда хорошая актриса.

— Вот и вижу, наконец, плоды своих стараний.

Эти слова тоже нельзя воспринимать буквально.

Пальцы Ингрид, сжимавшие левую руку Филиппа, едва заметно дрожали. И дрожала она сейчас, как женщина в момент оргазма, наверняка от Schadenfreude — наслаждения чужим несчастьем.

Примерно в этот момент Филипп вспомнил, кто эта Марина Каминьска, выходящая на сцену.

Кажется, её пророчили в будущие примы.

Она не только без потерь прошла трудный, как доска над обрывом, путь взросления, но и находилась на пике формы. Но, рассказывая об этом, мать вовсе не звучала как человек, искренне радующийся успеху воспитанницы.

«Уверенности в ней через край. Для своего уровня даже слишком».

В прошлом месяце мать под предлогом совместного отдыха пригласила эту девушку на Сейшелы, в Африку. И без того ему было ясно, зачем звала — у него не было желания подтверждать догадки. Зато в частном самолёте по дороге сюда она с излишними подробностями рассказывала, как искусно и незаметно посеяла в её голове семена уныния и неуверенности в себе.

«Вот и вижу, наконец, плоды своих стараний».

Для матери этот конкурс был чем-то вроде экзамена на умение манипулировать другими. И нужно ли вообще что-то доказывать? Она делала это бесчисленное количество раз, а теперь стоило лишь взглянуть на лишённые уверенности глаза девушки в центре сцены, чтобы понять — это партия, в которой его мать уже победила.

Заиграла музыка, и Марина Каминьска, с застывшими в напряжении руками и ногами, начала двигаться. Филипп не мог оценить её в сравнении, ведь не знал уровня этой балерины в обычных условиях. Но с детства насмотревшись на танец высшего класса, он мог дать абсолютную оценку: титул «будущая прима» для неё явно был слишком громким.

До общения с матерью она наверняка была иной.

— Пачка на бурой медведице и то смотрелось бы гармоничнее, — с усмешкой произнесла мать.

То ли Каминьска прибавила в весе на Сейшейлах, то ли из-за стресса — но выглядела балерина тяжёлой.

Да, в умении ломать людей вы по-прежнему чемпионка.

Филипп смотрел на сцену с усталой гримасой. Но смотрел он не столько на девушку, сколько на призрак матери, вцепившийся в неё.

Пока другие меценаты спешили к уже раскрывшимся профессионалам, Ингрид фон Альбрехт в одиночку растила ростки в тени — девочек с тяжёлым прошлым. О ней даже говорили: великая матрона балета. Но они ошибались.

Цель её поддержки — не взрастить молодых балерин, а сломать.

Чтобы никто не воплотил мечту, которую не смогла она. Чтобы каждый испытал ту же боль. Ингрид фон Альбрехт была изуродованным до предела человеком.

И это при том, что её боль — уход с вершины балетной власти — была не чужой виной. Всё случилось из-за аварии, которую она сама спровоцировала.

Будь виноват кто-то другой, может, и не искривилось бы всё так безвозвратно. Но поскольку мстить было некому, она расплачивалась с миром в целом, шлёпая по щекам всех без разбора.

Прятать лезвия в пуанты — удел дилетантов. Ингрид фон Альбрехт била по духу.

Она отбирала только самых одарённых, вливая в них деньги и бесплодные надежды.

«Ты гений. Ты станешь величайшей балериной в истории».

Так она раздувала их ожидания до предела, и в момент, когда эти ожидания не выдерживали давления холодной реальности, милосердная покровительница с наслаждением наблюдала их падение.

Благотворительность — это мамино guilty pleasure. Нет, не так. Ведь ни малейшего чувства вины она при этом не испытывает.

Дурной вкус — вот, пожалуй, точнее.

В том же дурном вкусе было и то, что Ингрид наняла к себе в секретарши Яну, бывшую стипендиатку фонда и балерину, вынужденную отказаться от мечты, — только чтобы держать её рядом и мучить. И в том, что поручила именно ей поездку в Варну по делам, связанным с конкурсом.

В отличие от матери, его собственные цели были куда чище. Он искренне радовался, когда кому-то из балерин удавалось выстоять и прорваться сквозь материнские козни. Хотя и сам не мог сказать, что именно он праздновал — успех танцовщицы или поражение матери.

Блеклое выступление Марины Каминьска закончилось. Конкурсантка поклонилась публике и, поворачиваясь к выходу, заметно скривила лицо. Рядом раздался удовлетворённый вздох, похожий на те, что женщины издают, когда оргазм идёт на спад. Он заставил Филиппа раздражённо нахмуриться.

— Ну как, Филипп? Моё мастерство всё ещё при мне, правда?

Второй конкурсанткой была не стипендиатка фонда. Мать, даже не глядя на сцену, заговорила с Филиппом, открыто выворачивая перед ним своё гнилое нутро. Филипп, стараясь хотя бы для приличия не отвлекаться от выступающей, тихо бросил:

— Иногда мне хочется, чтобы вы чувствовали себя рядом со мной так же неловко, как я — рядом с вами.

Краем глаза он уловил, как уголок её губ дрогнул.

— Я ставлю тебя в неловкое положение?

Она наклонилась к нему, и он ощутил её тёплое дыхание у самого уха. Мужчина нахмурился.

— Нет, Филипп, — голос матери был плавным, как у той, что уговаривает ребёнка, но в нём звучала липкая, хищная угроза. — Ты сам себе в тягость.

У него едва заметно дёрнулся кадык, но она, следившая за сыном с такого расстояния, уловила это микродвижение и ухмыльнулась, довольная попаданием.

— Ты сказал мне смотреть в зеркало? Так вот, ты и есть моё зеркало, сын.

Он продолжал упорно избегать её взгляда, и губы Ингрид изогнулись ещё сильнее.

— И я твоё зеркало. Что, страшно смотреть, потому что слишком уродливо? Или просто не хочешь встречаться глазами с этим убожеством в себе?

— Я не получаю удовольствие от чужого краха.

— Ах, да, это чисто моё извращение.

Она откинулась назад. И только он решил, что мать отступила, как её рука вцепилась в его галстук и дёрнула вниз. Узел болезненно впился в горло.

— Но жажда подчинять и контролировать у тебя в крови не меньше, чем у меня.

В её памяти вспыхнули моменты, когда он ещё мальчишкой показывал этот инстинкт.

— Филипп, что ты чувствуешь, когда рабы твоей компании забывают про свою волю и начинают жить по твоим правилам? Когда видишь, как строптивые становятся ручными?

— В профессиональной среде это называется управлением персоналом.

А не удовлетворением своих грязных прихотей через власть.

Он резко оттолкнул её руку, заправил выбившийся конец галстука и поправил узел. Она смотрела на него с таким видом, словно наслаждалась тем, что он сорвался. Подталкивать сына к падению было для неё ещё одной мерзкой забавой.

Я не Ингрид фон Альбрехт. И никогда, чёрт возьми, не стану такой, как она.

Он повторил это про себя и суровость на его лице смягчилась. Мать, наблюдая за сыном, играющим роль богатого мецената, ценящего искусство, снова заговорила:

— Сын мой, слушай внимательно. Актёрство — не твоё.

Проклятие, произнесённое ведьмой по имени «мать», — о том, что он не сможет вечно прятать своё нутро, — прозвучало как раз в тот момент, когда объявили следующую участницу:

— Участница номер одиннадцать.

Имя, прозвучавшее вслед за номером, было азиатским, но разобрать его было трудно. Филипп был уверен, что ведущий попросту съел произношение. Из сказанного чётко прозвучала только страна — Республика Корея.

Под музыку на сцену вышла балерина в костюме Жизели. 

Юниорская группа? На вид — лет шестнадцать, не больше. Хотя по азиатским лицам сложно судить — выглядят моложе, чем европейцы.

Яна, сидевшая по диагонали за матерью, наклонилась вперёд и что-то прошептала ей на ухо.

— Ах, та девочка.

Похоже, и эта из числа спонсируемых фондом. 

Мать, будто прочитав его мысли, безо всяких расспросов начала комментарий:

— Отличница. Даже без моего вмешательства исправно катится под откос.

До предела напряжённая «отличница» Суа не видела в зале ни шепчущейся покровительницы, ни её сына.

Я — Жизель. Я — влюблённая Жизель. Я — Жизель, ставшая королевой праздника. Я — самая счастливая женщина на свете.

Потому что теперь я совсем одна.

Суа снова и снова вбивала в себя это заклинание, пытаясь сыграть женщину, переживающую лучший момент в жизни.

Старается…

Филипп смотрел на неё без особого впечатления.

— Какая же прилежная, — мать, напротив, растянулась в довольной улыбке.

Эта балерина, при неплохой актёрской подаче, заметно уступала в технике. Выражение лица и осанка были достойны королевы праздника, а аристократичные черты и вовсе идеально подходили для классического балета.

Но равновесие она держала плохо — несколько раз её пошатнуло так, что за неё становилось тревожно. Особенно, когда шли прыжки на одной вытянутой ноге с размахом другой — сердце Филиппа ухало при каждом шаге.

Ступни двигались мягко, но руки и ноги были вялыми. Будто её морили голодом — в движениях не было силы. По лицу — жизнерадостная, лёгкая Жизель, а тело выдавало умирающую.

В её сияющей улыбке таилось странное: она напоминала Жизель с распущенными волосами, ползущую по полу в отчаянии. Эта сцена есть в балете, но ведь сейчас она исполняла другой фрагмент. И если в оригинале Жизель в этот момент должна сходить с ума, то из-за слишком ясных черт лица Суа выглядела скорее умоляющей, чем обезумевшей.

Да, тебе бы пошло.

В воображении Филиппа она уже ползла к нему по полу, моля о чём-то. Мысль мелькнула, и в тусклых голубовато-серых глазах блеснул опасный огонёк. Он ничем не отличался от блеска змеи.

Суа встретилась взглядом с опасным зверем как раз в кульминационный момент танца. Она делала серию широких вращений, когда из ног неожиданно ушла сила, и корпус опасно повело.

Холодный взгляд из-под густых золотистых бровей пронзал её насквозь.

Хотя губы мужчины были сжаты, Суа ясно «увидела», как он облизывает губы алым языком, смакуя, будто собирался её сожрать.

Мне показалось.

Ей удалось выровняться и закончить вращение, но, снова встретившись с ним глазами, она пропустила момент для révérence — финального поклона.

Не показалось.

В глазах балерины читалось узнавание хищника.

Ингрид впервые заинтересовалась девушкой, сумевшей одним взглядом разглядеть то, что прячет её сын.

Филипп же не осознал, что мать уловила его перемену. На это у него не было времени.

Скользящее, леденящее ощущение пробежало внутри. Что-то металлическое… или чешуйчатое. Глубоко в груди проснулся и шевельнулся змей в цепях.

Эта женщина. Свяжи ей лодыжки.

Царапающий звук цепей звенел в ушах. Пальцы, до этого лежавшие на подлокотнике, сами вцепились в край так, что дерево жалобно затрещало. Будто он сжимал змеиное горло.

Скрип.

Но застонал не змей, а подлокотник.

Сдохни.

Он знал, что этот змей в нём — неуязвим, но всё же влил в сжатую хватку всю жажду убийства.

Девушка, запоздало опустившись на одно колено, сделала кривой и торопливый поклон — как нахалка, которая сначала притворилась смиренной, а потом, улучив момент, улизнула.

В тот миг змей забился ещё сильнее. Ещё немного — и, очнувшись окончательно, он мог вырваться из его хватки и начать бесноваться.

К счастью, как только балерина ушла со сцены, всё стихло. Вздувшиеся вены на тыльной стороне ладони сжались, дыхание выровнялось.

На сцену поднялась следующая участница. Потом ещё одна, и ещё, пока Ингрид не стала, словно в зоомагазине, рассматривать претенденток, как морских свинок.

— Вот той, пожалуй, понадобится моя опека.

Пока мать, указывая на юную танцовщицу на сцене, отдавала Яне распоряжения, мысли Филиппа снова и снова возвращались к девушке, уже сошедшей со сцены.

Опасная.

Вывод был нарочито двусмысленным.

С пяти лет Филипп не пропустил ни одного конкурса балета в Варне. Но в этом году впервые он так и не досмотрел первый тур до конца.