Онлайн чтение книги Кто кого приручил? The Taming Games
Глава 8. «Жизель, или Вилисы» (Giselle, ou les Wilis)

Я — Жизель.

Я — влюблённая Жизель.

Я — женщина, переживающая лучший момент в своей жизни. 

Пусть даже впереди меня ждёт сокрушительное падение.

***

Стоило ему занять единственное свободное место в центре первого ряда, как свет в зале погас. Глядя на то, как поднимается занавес, Филипп устало вздохнул.

Похоже, в одном мать была права.

Театр мне не по душе. И дело не в отсутствии таланта у выступающих, а в личных предпочтениях.

Последние четыре дня он изображал перед камерой любовь к Миле, и теперь, оказавшись по ту сторону рампы в роли зрителя, Филипп наконец почувствовал, будто сбросил с себя тесную, чужую одежду. Чтобы вновь ощутить себя в своей тарелке, ему нужно было увидеть ту единственную, рядом с которой он мог быть самим собой.

Заиграл оркестр. Трое танцоров сменяли друг друга на фоне декораций средневековой деревушки, но взгляд Филиппа оставался безучастным до тех пор, пока не открылась дверь и на сцене не появилась его Жизель. В ту же секунду он преобразился.

У него перехватило дыхание. В женщине, которую он не видел всего несколько дней, появилось нечто чужое. Возможно, дело было в контрасте: дома она вела себя словно покорное животное, а здесь, на людях, — как человек.

Глядя на то, как она уверенно движется в своей стихии, покинув пределы его власти, он первым делом почувствовал тревогу. Эта женщина в любой момент могла перегрызть поводок и снова попытаться сбежать.

С ума сойти.

Реакция ниже пояса последовала незамедлительно, и он был вынужден скрестить ноги. И если это был чисто физиологический отклик, то машинальное поглаживание края подлокотника кончиками пальцев выдавало его волнение.

Она порхала по сцене с беззаботной улыбкой, воплощая собой саму невинность. И это вновь пробуждало в нём желание осквернить её.

Сами эти мысли доставляли ему удовольствие, чего нельзя было сказать о прикосновениях другого мужчины. Взгляд Филиппа похолодел, когда он увидел, как танцор прижимается к ней и лицом, и всем телом. К его собственности.

Он понимал, что в танце это неизбежно. Можно было бы просто запретить ей выступать, но такого желания у него не возникало.

Филиппу нравилось видеть, как она танцует.

В её движениях сохранялось благородство, даже когда она исполняла нечто откровенное. Даже когда она вульгарно трясла грудью или высоко вскидывала ноги, бесстыдно обнажая свое нутро, её жесты и выражение лица оставались невинными и элегантными.

Она умела сочетать в себе эти противоположности. И делала это на удивление естественно.

Для Филиппа Суа, несомненно, была величайшей танцовщицей, которую он когда-либо видел.

Эта аура хрупкости и надлома, которая поначалу внушала ему одно беспокойство, со временем стала для него наркотиком. Балет, контемп, пилон или стриптиз — что бы она ни танцевала, в каждом её движении сквозила обречённость.

Особенно когда она балансировала на пилоне. Стоило ей из последних сил вцепиться в шест, будто внизу разверзло пасть невидимое чудовище, готовое её поглотить, как у него пересыхало в горле.

Имя этому монстру, конечно же, Филипп.

Он привык видеть её обнаженной, поэтому образ в романтической пачке был в новинку. Теперь, когда её тело было скрыто тканью, его взгляд ещё сильнее приковывала эта сквозящая в ней ломкость — казалось, тронь её, и она рассыплется. Белизна кожи, напоминающая фарфор, и изящество тонких линий только подчёркивали её элегантность.

Его мучила жажда.

Глубокий вырез платья обнажал спину и ключицы. Среди тысячи зрителей в зале Филипп был единственным, кто, глядя на её открытую кожу, задавался вопросом: как же закреплены тейпы? Ответ он узнает через пару часов. Ведь именно ему предстояло снимать их после спектакля.

Он продолжал с жадным любопытством рассматривать это знакомое тело, как вдруг их глаза встретились. Она, сияя улыбкой, легко, точно лесная нимфа, парила в самом центре сцены.

И в то же мгновение её улыбка погасла.

Его посетило приятное чувство дежавю. Все было точно так же, как прошлым летом в театре Варны, когда они впервые встретились взглядами.

Она тут же отвела глаза. Суа попыталась вернуться в образ Жизели, но улыбка так и не появилась на её лице.

Что с ней? Неужели так разволновалась из-за моего присутствия? Или ей нездоровится? 

Она бледнела буквально на глазах.

Техника её танца заметно выросла по сравнению с прошлым летом, но вот игра, прежде безупречная, теперь никуда не годилась. Казалось, мысли её витают где-то далеко, а тело двигается чисто механически. Филипп уже перестал ждать сцену сумасшествия Жизели, которую так мечтал увидеть ещё в Варне, как вдруг…

С того мгновения, как Жизель узнала правду о своём возлюбленном, зал замер. Филипп тоже невольно затаил дыхание. В лице и движениях девушки, которые ещё недавно казались разобщенными, вдруг проявилось пугающее единство. Она играла отчаянно, на разрыв аорты.

Боль и шок наивной девушки, осознавшей, что любимый человек — обручённый аристократ, который лишь играл с ней, были столь осязаемы, что пронзили даже сердце Филиппа, которому подобные чувства были совершенно чужды.

Она металась по сцене с распущенными волосами, лишалась чувств, пыталась покончить с собой и кружилась в безумном танце. На миг могло показаться, что в объятиях возлюбленного к ней вернулась надежда, но стоило Жизели оказаться в руках человека, который её предал, как сердце её не выдержало и разорвалось от горя.

Эту сцену он видел уже столько раз, что она была знакома ему до оскомины, но Филипп всё равно не мог оторвать глаз. В момент смерти Жизели в зале даже послышались чьи-то всхлипы.

Как только занавес начал опускаться, зрители, заворожённые этой исступленной игрой, очнулись и взорвались аплодисментами, переходящими в овации. Филипп тоже встал и начал аплодировать. Сцена, которую он так ждал, оказалась даже более совершенной, чем он рассчитывал. Однако в отличие от остальных, на его лице не было и тени восторга.

Он чувствовал себя не зрителем, а главным героем.

Начался второй акт. Лес, погружённый в глубокую ночь, могила Жизели. Преданная возлюбленным, она вернулась в мир живых мстительным духом — вилисой, что по ночам заставляет мужчин танцевать до смерти.

Девушка отлично справлялась с танцем, требовавшим огромной физической выносливости. То, как она исполняла партию Жизели, завлекающей в смертельный танец того, кто погубил её саму, тоже было выше всяких похвал — не так мощно, как в сцене сумасшествия, но достаточно, чтобы зритель забыл обо всём.

Филипп уже оттеснил тревогу, поселившуюся в самом сердце, в дальний угол сознания и начал спокойно наслаждаться зрелищем, но ближе к финалу игра Суа снова разладилась. Это началось с момента, когда Жизель наперекор воле других вилис отказывается убивать своего возлюбленного изнуряющим танцем и в итоге спасает его силой своей любви.

В сцене, где Жизель, спасшая любимого мужчину и тем самым избавившая свою душу от участи вилисы, исчезает в могиле, фальшь достигла предела. Казалось, Жизель до безумия хочет убить этого человека, но, скованная сюжетом, спасает его только потому, что так велит сценарий.

Лишившийся возлюбленной мужчина остался один, погружённый в скорбь, и спектакль подошёл к концу. Овации не смолкали, а когда начались выходы на поклон, зал снова взорвался громом рукоплесканий. В тот момент, когда в финале вышла сама Жизель, Филиппу едва не заложило уши от шума.

Начало и конец были слабоваты, но кульминацию, считавшуюся душой «Жизели», балерина исполнила столь впечатляюще, что зрители остались довольны. Однако сама она принимала похвалы с таким лицом, будто её карьере настал конец.

Опять занимается самобичеванием.

Филипп вежливо ответил представителям академии, подошедшим поприветствовать его, и направился за кулисы. Он прождал её довольно долго в коридоре перед гримёркой. Он думал, что она выйдет к нему сразу после спектакля, но девушка появилась лишь тогда, когда поток уходящих танцоров почти иссяк.

Он собирался сфотографировать её, но балерина уже превратилась в обычную студентку: умытое лицо без плотного грима, в худи и легинсах вместо пачки.

Вид у неё был мрачнее тучи. Она явно считала, что провалила выступление.

На самом деле ему хотелось спросить, почему она потеряла концентрацию сразу после того, как встретилась с ним взглядом, но, видя её состояние, он решил, что сейчас не время для неприятных разговоров.

— Моя Жизель, ты была великолепна.

Он запечатлел поцелуй на её руке, стирая этим прикосновением следы другого мужчины, и протянул букет. Но девушка не приняла цветы; она накрыла его ладонь своей и, пристально глядя на него, произнесла:

— Вы сильно загорели за эти несколько дней.

Его смуглая кожа резко контрастировала с её мертвенной бледностью. Даже сильнее, чем до «командировки».

— Командировка прошла удачно? — спросила она с улыбкой. В этот миг Филипп нутром почуял: она изменилась.

Когда он предложил устроить вечером небольшой праздник на двоих, она ответила, что устала, и сразу ушла к себе. И не выходила из спальни все выходные.

Она просто лежала и не шевелилась. На вопросы, что именно и как у неё болит, она молчала. На предложение отправить её в больницу — качала головой. Жара у неё не было. Ни снаружи, ни внутри.

«Командировка прошла удачно?»

Он подозревал, что она каким-то образом узнала об истинной цели его поездки. Но проверка истории в её телефоне не выявила никаких следов новостей о помолвке или фотографий, а записи с камер наблюдения не зафиксировали ничего подозрительного.

К тому же, она беспрекословно подчинялась его желаниям. Если бы она бунтовала из-за его помолвки с другой, то отказала бы в близости или хотя бы продемонстрировала неприязнь.

Значит, она подавлена из-за того, что выступление прошло не так идеально, как ей хотелось?

Он купил для неё эту роль, чтобы сломить её, но не таким же способом. Собственно, ему должно было быть всё равно, но то, как она целыми днями смотрела в пустоту остекленевшим взглядом, превратившись в пустую оболочку, не на шутку его раздражало.

Поэтому он спросил, не хочет ли она пройтись по магазинам перед Рождеством. Он пообещал купить ей всё, что она пожелает, но девушка ответила, что ей ничего не нужно.

Поскольку она ничего не ела, он велел секретарю привезти корейскую еду из ресторана, но она даже не взглянула на свёртки. Он хотел было всё выбросить со злости, но в итоге просто запихнул в холодильник. Сама эта его реакция вызвала у него неприятный осадок.

Посмотрим, кто кого.

Девушка боролась сама с собой, но Филипп воспринимал это как борьбу с ним. С женщиной, которой до него не было никакого дела.

Когда он, вконец потеряв терпение, решил оказать ей величайшую милость и предложил: «Может, мне поцеловать тебя в губы, как ты хотела?», он почувствовал себя полным идиотом. А когда она безучастно отказалась, просто качнув головой, он окончательно убедился в этом.

Ты, ничтожество, смеешь мне отказывать? С какой стати я должен под тебя подстраиваться?

Роли поменялись. Этого нельзя было допускать.

***

В тот день он ушёл и не вернулся. Он твёрдо решил не возвращаться, пока она не приползёт к нему за прощением.

Однако решимости не хватило и на сутки. Ночью камера долго не фиксировала её появления в гостевом люксе. Телефоном она тоже не пользовалась. Дурное предчувствие охватило его.

Вернувшись, он застал именно ту картину, которую рисовало его воображение. Девушка лежала без сознания на ледяном полу в ванной рядом с гостиной.

Когда он поднял её, она висела как тряпичная кукла, и на мгновение он подумал, что она пыталась покончить с собой. Как выяснилось позже, она была не настолько глупа, но всё же совершила безумство.

В гостиной остались следы того, что она достала из холодильника еду и съела её. Он не знал, что ей нравится, поэтому велел купить всего понемногу — при её скромном аппетите она не смогла бы осилить и половины.

Но она, проявив какое-то тупое упрямство, впихнула в себя всё до последней крошки, а затем её вырвало. Словно этого было мало, по полу гостиной катались две пустые бутылки из-под вина.

Это было не самоубийство, но самоистязание.

И всё из-за одного неудачного спектакля?

Филипп почувствовал острую досаду на эту женщину, которой до него не было дела. Нечто иное, не он сам, распоряжалось ею и терзало её. В его владения бесцеремонно вторглись.

Да, именно это вызывало у него такое бешенство.

***

Состояние девушки оставалось тяжёлым, она так и не оправилась. Решив, что смена обстановки поможет ей забыть о спектакле, Филипп предложил вместе уехать на рождественские каникулы. И вот, когда она, наконец, послушно кивнула…

Замок Розенталь?

Среди множества роскошных курортов и отелей она выбрала место, которого даже не было в списке кандидатов. На вопрос о причинах ответила, что там красиво и ей хотелось бы увидеть замок зимой.

Она и впрямь лишилась рассудка? Собирается преспокойно отдыхать там, где я пытался убить её мать.

Даже сейчас, сидя напротив неё в готовящемся к взлёту частном самолёте, он не мог избавиться от гнетущего чувства.

Присутствие этих «кровопийц» лишь добавляло дискомфорта. Филипп сидел у окна, отвернувшись от матери и Милы, расположившихся через проход, но кожей чувствовал, что всё их внимание приковано к девушке.

Мила увязалась за ними из своего проклятого любопытства, а мать — явно в рамках своего очередного «благотворительного проекта». Ингрид строила недовольную мину, делая вид, что возмущена «девицей, которая, несмотря на предостережения, всё же спит с её сыном», но в душе наверняка злорадствовала из-за того, что та провалила важное выступление и впала в отчаяние.

Это было омерзительно.

С чего они взяли, что она провалила спектакль? Всё прошло хорошо.

Но сколько ни убеждай её в этом, она не слушала. Только кивала, словно марионетка, а потом снова превращалась в куклу с обрезанными нитями, уставившись в пустоту отсутствующим взглядом.

— Забудь об этом. Оставь всё здесь и лети со спокойной душой, — вполголоса подбодрил её Филипп, когда самолёт начал разбег по взлётно-посадочной полосе.

Суа и сама хотела забыть. Но вовсе не то, о чём говорил он.

Ей хотелось вернуться в те времена, когда она не знала правды. Но это было невозможно. Стоило ей узнать истину, как всё вокруг начало неумолимо складываться в единую картину.

Суа перевела взгляд на другую сторону салона, где витало странное напряжение. Ингрид смотрела на неё как на любовницу, вцепившуюся мёртвой хваткой в её сына. Раз так, не логичнее ли было бы высказать всё в лицо, упомянув о наличии невесты? Но та молчала. И Суа предчувствовала, что за всё время отпуска мать Филиппа так и не проронит ни слова об этом.

«Как ты думаешь, почему Филипп так щедр к тебе? Мужчине от женщины нужно только одно. Будь осторожна».

Теперь Суа понимала, почему тогда Ингрид внезапно вмешалась и прикинулась, будто печётся о ней.

«Смешно говорить такое о собственном сыне, но Филипп — не тот человек, на которого можно положиться. Будь осторожна».

Она просто боялась, что я буду слишком послушно раздвигать ноги. Хотела превратить меня в «строптивую», чтобы удовлетворить потребности сына-«укротителя».

Всё, что она делала якобы ради Суа, на деле было лишь ради неё самой и её сына.

«Твой покровитель ведёт себя как спаситель? Не забывай: ни покровительство, ни спасение не бывают бесплатными».

По сути, Ингрид просто описывала саму себя.

А Суа, не зная этого, пребывала в полнейшем заблуждении. Она верила, что этот мужчина искренне любил её, а она просто неправильно его поняла, поддавшись на провокации его излишне подозрительной матери.

Теперь, когда она знала правду, всё это казалось до смешного нелепым.

Ведь этот человек, скорее всего, никогда и не любил меня.

Нет. Если не любит, зачем так старается поднять мне настроение?

Если бы он просто игнорировал её, погрязшую в болоте депрессии, всё было бы просто. Но он сам ступил в эту трясину и теперь барахтался рядом с ней, отчего Суа окончательно запуталась в его истинных чувствах.

Она пристально смотрела на мужчину, который прикрыл глаза, как вдруг в тишине раздался звонок телефона. Взгляд Суа невольно метнулся на звук и замер на левой руке Милы. На безымянном пальце красовалось кольцо с крупным бриллиантом — в прошлый раз, когда они виделись в клубе, его не было. То самое кольцо с фотографии.

«Вы любите свою невесту?» Ей вдруг захотелось задать этот глупый вопрос мужчине, который притворялся спящим. Спросить, какой смысл он вложил в это кольцо.

Суа неосознанно коснулась своего чокера. Говорят, кольцо означает принадлежность женщины мужчине. Но кольцо — это хотя бы признание человеческого статуса. На её же шее был собачий ошейник.

Мила внезапно подняла голову от телефона, и их взгляды встретились. Девушка лучезарно улыбнулась. Точно так же, как тогда в клубе.

Значит, Мила с самого начала знала, что я — всего лишь комнатная собачонка фон Альбрехтов?

Возможно, именно поэтому и тогда, и сейчас в её глазах читались нездоровое любопытство и чувство превосходства.

Как только самолёт набрал высоту, Суа расстегнула ремень безопасности и встала.

Эти люди пришли сюда, чтобы поглазеть на меня.

Словно зверь, который прячется в углу клетки, подальше от посетителей зоопарка, Суа искала в этом замкнутом пространстве хоть какой-то укромный уголок.

Самолёт ей не принадлежал, поэтому заглядывать в другие отсеки она не решилась. Единственным местом, которое она смогла найти, была туалетная кабина рядом с бортовой кухней.

В тот миг, когда она собиралась открыть дверь, Суа почувствовала за спиной чьё-то присутствие. Она замерла от неожиданности, и кто-то втолкнул её внутрь. Вошедший следом закрыл дверь и щёлкнул замком. Суа решила не оборачиваться. Запах мужского парфюма, мгновенно заполнивший тесное пространство, ответил на все вопросы.

В кабинке было слишком тесно для двоих. Стоило его груди тяжело вздыбиться, прижавшись к её спине, как Суа покачнулась, едва удерживая равновесие. Она уперлась ладонями в стену; прямо перед глазами проплывали белые облака.

— Слышала про «Mile High Club»?

Он прижался к её ягодицам, заставляя Суа невольно склониться над унитазом. Она слышала об этом. Сленговое название для секса в самолете.

— Сегодня мы в него вступим. — Мужчина приник к её уху и, покусывая мочку, спросил: — Ну как?

Разве ему когда-нибудь требовалось её согласие?

— Нет, — ответила она.

Ему как раз и нужно было её сопротивление.

Юбку он задрал вверх, а легинсы вместе с трусиками одним движением стянул до колен. Холодный воздух коснулся обнаженной плоти.

Наверное, падать туда будет мягко, — подумала она. Пока за спиной слышались звуки расстёгиваемого ремня и шипение молнии, Суа отрешённо смотрела в окно на облака.

— Кх...

Стоило горячему члену коснуться её, как он резко вошёл внутрь. Её качнуло вперёд. От сильного толчка в бёдра Суа едва не ударилась головой об иллюминатор и из последних сил упёрлась руками, чтобы устоять.

Он убрал руку с её поясницы и задрал свитер. Мужчина мимоходом коснулся её живота, который то напрягался, то опадал в такт его движениям, а затем рывком подтянул бюстгальтер к самому горлу.

Освобожденная грудь заколыхалась в ритме его толчков, но это длилось недолго. Мужчина тут же грубо схватил её ладонями, безжалостно сминая.

— М-м-м...

Суа отчаянно старалась подавить стон. Она не могла заглушить хлюпающие звуки соприкасающихся тел и лишь надеялась, что их поглотит гул двигателей. Но раз в кабинку долетали обрывки разговора женщин снаружи, значит, и они могли всё слышать.

— Ах!

— Не дёргайся.

Она попыталась вырваться, извиваясь в бёдрах, но он мёртвой хваткой вцепился в неё и вошёл так глубоко и резко, что внизу живота всё заныло. Суа мгновенно сдалась. Глупо было тратить силы на попытку побега, когда бежать некуда, и пытаться сохранить достоинство, которого у неё не осталось.

Они наверняка видели, как они зашли в туалет вдвоём. И прекрасно понимают, что там происходит. Им ведь известно, что Суа — личная шлюха главы концерна «Альбрехт». Стоит ли благодарить судьбу хотя бы за то, что им не приходится лицезреть это шоу воочию?

Слушая за дверью приветливые голоса Милы и Ингрид и бессмысленно глядя на унитаз под собой, она вдруг подумала: для них я навсегда останусь такой. Словно этот унитаз. Вещь, у которой нет души, а есть только функция.

— А-а-ах!

Когда Суа внезапно вскрикнула и зашлась в рыданиях, мужчина отреагировал мгновенно. Он прижал её к себе так сильно, будто хотел переломать ей кости, и принялся ещё яростнее вбиваться в её тело. Словно разгорячённый жеребец. С его губ срывалось прерывистое дыхание и стоны, пока он жадно припадал к её шее.

После возвращения он всегда вёл себя так. Стоило Суа, которая весь день была безучастной, проявить хоть какую-то бурную реакцию, как он терял над собой контроль от возбуждения. Но знал ли он? С того самого дня она ни разу не достигла пика. Она притворялась. И сейчас он наверняка принимал её горькие слезы за плач от наслаждения.

«Командировка прошла удачно?» Нельзя снова сорваться и выдать себя этой фразой. Месть, побег, прощение или смирение — узнав правду, она понимала, что должна сделать выбор, но совершенно не знала, какой. Ясно было одно: бросаться обвинениями, не имея ни улик, ни четкого плана, — не выход.

Глядя на густые леса далеко внизу, она молилась.

Лучше бы этот самолет разбился, и все они погибли. Тогда все её навязанные обязательства — будь то месть, побег, прощение или смирение — исчезли бы сами собой. Но этот путь был не во власти Суа.

В отчаянной попытке обрести покой она решила отбросить всё остальное и первым делом прощупать почву для прощения. Однажды она уже поспешно выписала ему «индульгенцию», почему бы не сделать это во второй раз?

— Филипп.

Она назвала его по имени, а не «хозяином».

— Я люблю вас.

Среди всей той лжи, которой он её окружал, чувство, взращенное в душе Суа, было, к её прискорбию, настоящим. Если он надругается и над этим, если высмеет её любовь — она больше не выдержит.

— Филипп, я люблю вас. Вы тоже... любите меня?

Если бы он делал всё это из любви, она смогла бы простить его, даже если бы он не просил о пощении. Оправдала бы его тем, что любовь, пусть и извращенная, всё равно остается любовью.

Однако ответом на её признание стал сбившийся на мгновение ритм его бёдер.

— Я больше никогда... никогда об этом не спрошу, поэтому ответьте честно один раз. Вы меня любите?

Мужчина замер.

— Хочешь быть любимой?

— Да.

На этот ответ, прозвучавший как предсмертный хрип, пришло... издевательство.

— Тогда веди себя так, чтобы я смог тебя полюбить.

Её поспешная «индульгенция» была разорвана в клочья.

***

— Ты, должно быть, думаешь, что я приехала сюда просто поглазеть на представление, — ледяным тоном произнесла Ингрид, как только они остались с Филиппом наедине в замке. — На самом деле, я приехала, потому что увидела нечто неприятное.

Несколько дней назад, приглядывая за «конурой» Филиппа, она заметила, что туда зачастил врач. Вместо того чтобы спрашивать сына (что привело бы лишь к обвинениям в шпионаже), она вызвала его секретаря и «разговорила» его. Разумеется, сделав предложение, от которого тот не смог отказаться.

Услышанное повергло её в шок. Девица, провалившая спектакль, мечется в агонии, а Филипп из-за этого места себе не находит?

Это был тревожный сигнал. Намечалась смена ролей: охотник мог превратиться в жертву. Ингрид не могла закрыть на это глаза.

— Я приехала, чтобы остановить тебя, пока ты, как новичок, не совершил глупую ошибку. Ты ведь понимаешь, о чём я.

Филипп ответил молчанием, подтверждая, что он не настолько глуп, чтобы не осознавать своих действий.

— Не заигрывайся слишком долго. Плохо, когда привязанность перерастает в привязанность сердечную. Не ровен час, приставишь свою фамилию к кличке этой собаки.

Филипп усмехнулся: 

— Жениться на женщине, которую я не люблю и которая не принесёт мне никакой пользы? Я ещё не сошёл с ума.

У всякого пренебрежения должны быть границы. Филипп изящно сменил неприятную тему: 

— Ах, впрочем, я до сих пор не уверен, что Мила принесёт мне хоть какую-то пользу.

— Тем не менее, у её отца несколько медиа-холдингов. К тому же, у Милы полно подписчиков. В наше время медиа — это власть.

Это была лишь часть правды. Бизнес Альбрехтов не нуждался в медиа-поддержке настолько, чтобы ради неё вступать в брак. Однако у другой стороны обстоятельства были иными.

Родители Милы, чьё самолюбие было уязвлено бездарностью единственной дочери, сменили тактику после её провала в модельном бизнесе. Теперь их целью было сделать её хозяйкой богатого и знатного дома.

Филипп был идеальной мишенью. Но поскольку молодые люди уже давно перешли черту, за которой невозможно видеть друг в друге объект страсти, родители решили действовать через старшее поколение. Впрочем, и эта стратегия работала слабо.

Отец Филиппа не жаловал Милу. Все его жены, от бывших до нынешней, были из мира искусства или шоу-бизнеса, но они хотя бы не были такими «безымянными», как она. Он заявлял, что не потерпит, чтобы его единственный сын женился на бесталанной и глупой женщине, а их такие же никчёмные потомки продолжали носить имя рода.

Более того, семья Юргенмайер не подходила фон Альбрехтам по статусу. С этим была согласна и Ингрид Ланге — хотя сама она была выходцем из семьи, едва дотягивающей до среднего класса. Это было до смешного лицемерно.

Но стоило отцу умереть, как позиция матери резко изменилась. До того момента она казалась равнодушной, но теперь, словно дождавшись своего часа, начала открыто склонять Филиппа к браку.

— Это пойдёт тебе на пользу. Твой отец был человеком старой закалки и многого не понимал.

Мать делала невинное лицо, но Филипп доверял не её словам, а своему чутью. У родителей Милы был на мать какой-то серьёзный компромат. Он до сих пор не мог выяснить, какой именно. А потому не мог оценить риски, которые возникли бы в случае отказа от помолвки.

В итоге Филипп решил временно показать белый флаг.

Медиа действительно могут быть полезны. Для него, не стремящегося к любви, брак — лишь деловой инструмент. То, что они с Милой знали о сексуальных девиациях друг друга, было даже удобно: договориться о «свободных отношениях» после свадьбы не составило труда. К тому же, никто не заставляет жениться один раз и на всю жизнь. Если для Милы развод станет крахом, то его ценность от этого ничуть не упадёт.

— Пора бы уже начать планировать свадьбу, — заговорила мать. Видимо, родители Милы обещали уничтожить компромат только после венчания. — Мы вроде бы договорились провести церемонию здесь. Мила хочет летом, но я думаю, как только потеплеет...

— Обсудите это между собой, — отрезал Филипп.

Он попытался уйти, пока тема не стала совсем неудобной, но мать была настойчива:

— Если не хочешь бросать ту девицу прямо сейчас, держи дистанцию. Или найди себе новую игрушку.

Филипп вышел, ничего не ответив. Проходя по коридору, он погрузился в свои мысли, но внезапно остановился, услышав голос Милы. Он доносился с лестничной площадки в конце коридора.

— Я видела по телевизору... В Корее правда едят осьминогов живьём?

Мила с кем-то беседовала. По содержанию вопроса было ясно, кто её собеседник.

— ...Осьминогов? Ах... не совсем так, их не едят целиком.

— Но их всё равно едят живыми, так?

— Да, это так.

На язвительную насмешку Милы девушка отвечала с обезоруживающей и почти раздражающей вежливостью. То, что она была так покладиста с кем-то, кроме него, вызвало у Филиппа всплеск раздражения. Он решительно направился к источнику голоса.

— Ух ты, я бы обязательно хотела на это посмотреть. И когда лучше всего ехать в Корею? 

— В любое время, когда вам будет удобно. 

— А когда у тебя свободное время? Суа, побудешь моим гидом? Я заплачу вдвое больше обычного.

Девушка, стоявшая лицом к лестнице, первой заметила Филиппа. Её глаза расширились, и только тогда Мила обернулась.

— Филипп, как насчёт того, чтобы поехать в Корею втроем — ты, я и Суа? Если не хочешь, мы можем поехать только вдвоем... 

— Я же предупреждал, — Филипп вплотную приблизился к лицу Милы и угрожающе прошипел: — Не лезь на мою территорию.

Сделав вид, что ничего не произошло, он прошёл мимо Милы и подошёл к девушке. Ему следовало бы преподать ей урок: он её единственный хозяин, и она не должна быть такой покорной с кем-либо еще. Но сейчас было не до этого. Подавив гнев, он заговорил мягким тоном:

— Что ты здесь делаешь? 

— Было душно, вот и решила осмотреться.

То, что она не заперлась в спальне даже здесь, уже обнадеживало.

— Гуляй, где хочешь. Только на улицу не выходи, там холодно. 

— Хорошо.

Филипп смотрел ей вслед, пока она спускалась по лестнице. Он ожидал, что после разговоров о любви в самолете она снова начнёт капризничать, но она была на удивление тихой. Вроде бы ничего не должно было его раздражать, но, как ни странно, это спокойствие почему-то выводило из себя.

Когда девушка скрылась из виду, он отправился на поиски Милы, которая успела куда-то сбежать.

— Что это? — угрюмо спросила она, когда он сунул ей под нос свой телефон. Мила переводила взгляд с экрана на его лицо. — И что с того?

На экране была «история», которую Мила выложила прошлой ночью на своей странице в соцсетях. На коротком видео она, одетая в вызывающе откровенный наряд, пила алкоголь в каком-то клубе. Подпись к видео — бессвязная, глупая чушь, призванная выглядеть «круто» — пестрела опечатками, явно сделанными по пьяни. На это было тошно смотреть.

— Удали. 

— Само исчезнет, когда придёт время. 

— Поддержание достойного имиджа — одно из условий нашего договора. 

— А разве в договоре был пункт «не выкладывать пьяной в соцсети видео в откровенной одежде»? Насколько я помню, нет.

Милу задело то, что он угрожал ей минуту назад, и она упёрлась из чистого упрямства, прекрасно понимая, что нарушает договоренности.

— Свои замашки контрол-фрика оставь для своей собаки. 

— Да ну? С ней мне хотя бы не нужно обсуждать необходимость вести себя скромно и элегантно.

Мила фыркнула:

— Хочешь сказать, что она больше подходит на роль дамы из высшего общества, чем я? Ну так и женись на ней. 

— Я уже начинаю подумывать, что женюсь на ком угодно, лишь бы не на тебе.

Это было предупреждение о возможном разрыве помолвки. Мила, испепеляя Филиппа взглядом, достала свой телефон, удалила историю и даже показала ему экран, чтобы он убедился. Разговор был окончен. Он собрался уходить, но она удержала его за рукав:

— Слушай, а почему ты не скажешь ей о нашей свадьбе? Всю жизнь ведь скрывать не сможешь. 

— Она еще недостаточно приручена, чтобы принять это.

К тому же, в её нынешнем состоянии рассказывать об этом было категорически нельзя.

— Ну да... — Мила согласно кивнула и пробормотала: — Если сказать, она, чего доброго, покончит с собой.

Эти слова словно щёлкнули каким-то тумблером в его голове, и мысли, прерванные во время прогулки по коридору, возобновились с новой силой.

«Не заигрывайся слишком долго».

Совет матери изменился так быстро. Ещё пару месяцев назад она говорила: «Береги новую игрушку, если не хочешь сломать её за пару дней». Теперь же это означало: «Как ни береги, ты уже сломал её безвозвратно». Филипп был вынужден признать свою ошибку: он не знал меры и не смог вовремя остановиться.

«Филипп, я люблю вас. Вы тоже... любите меня?»

Мать говорила, что когда из пасти собаки звучит слово «любовь», от неё пора избавляться. Любовь можно использовать как поводок, но проблема в том, что этот поводок неизбежно свяжет и самого хозяина. А это вызывало у него отвращение.

Однако решимости выбросить её вот так сразу у него не было.

Как можно выбросить женщину, которая так хорошо знает мои способности и с отчаянной преданностью воплощает все мои фантазии в реальность?

Как и опасалась мать, Филипп испытывал огромную привязанность к своей первой игрушке. В последнее время девушка вела себя своенравно, роли поменялись, но вместо того, чтобы поставить её на место, он сам пытался ей угодить.

Он прекрасно понимал: чем дальше это заходит, тем скорее нужно от неё избавиться. Но...

«Если сказать, она, чего доброго, покончит с собой».

Проблема заключалась в том, что в её нынешнем состоянии она вполне могла на это пойти.

Даже если не бросать её сейчас, необходимо дистанцироваться. А когда, благодаря этому отчуждению, она попытается встать на ноги самостоятельно, он просто естественно отпустит её.

Как только он пришёл к этому выводу, в голове мелькнул неожиданный вопрос.

А разве мне не будет лучше, если она покончит с собой? Мой грех будет навсегда похоронен вместе с ней.

Так почему же он тратит столько времени и сил, выбирая путь, на котором она останется жива? Это было невероятно глупо.

***

Даже когда все разошлись, бешено колотящееся сердце Суа никак не могло успокоиться. И не мудрено: стоило ей, тайно обыскав кабинет мужчины, выйти в коридор, как она нос к носу столкнулась с Милой. К счастью, та, похоже, ничего не заподозрила.

Суа решила: пусть Мила насмехается над ней своими вопросами про осьминогов; если не реагировать, ей скоро наскучит, и она уйдёт. Так она и отвечала — вежливо и бесстрастно. Но когда появился еще и он, ей показалось, что её сердце ушло в пятки.

Если бы он потащил её в спальню прямо сейчас, вещь, которую она украла из его кабинета, была бы неминуемо обнаружена. Но, по счастливой случайности, его внимание было приковано к другому человеку.

«Не лезь на мою территорию».

В тот момент она получила крайне ценную информацию, от которой у неё открылись глаза. Для этого человека Мила была не союзником, а соперницей. Возможно, это окажется полезным.

Когда-нибудь.

Хотя она еще не приняла окончательного решения.

Спустившись по лестнице до самого конца и порывшись в памяти, она нашла винный погреб. Включив свет в тёмном подвальном помещении и осмотрев каждый угол, она убедилась, что внутри никого нет. Заодно удостоверилась, что в глубине действительно есть ещё одна дверь, как и говорил тот мужчина в полицейском участке.

Она?

Стоя перед массивной, наглухо запертой деревянной дверью, Суа наконец вытащила руку из кармана худи. В ладони она сжимала тяжёлую связку ключей. Ту самую, которую украла из кабинета мужчины.

Нужно только быстро проверить место и вернуть их, пока никто не заметил. На кольце висело не меньше пятнадцати ключей. К ним крепились бирки, но сокращения были написаны неразборчивым почерком, да и Суа понятия не имела, как называется эта дверь. В итоге она принялась вставлять в замочную скважину один ключ за другим, как вдруг услышала шаги. Кто-то приближался к дверям погреба.

Она поспешно спрятала связку в карман и отошла к дальнему стеллажу. Она схватила первую попавшуюся бутылку и сделала вид, что изучает этикетку, когда дверь приоткрылась и раздался знакомый голос.

— Суа?

— Яна?

Яна пожертвовала своими рождественскими каникулами и тоже приехала в замок. Официально — чтобы прислуживать Ингрид, но на деле ею явно двигало беспокойство. Правда, Суа не знала наверняка, за кого секретарь переживала больше: за неё или за собственную безопасность.

— Дай ключи.

Яна прекрасно понимала, ради чего она приехала в этот замок.

— Я хочу помочь.

Только после этих слов Суа протянула ей связку. Яна безошибочно выбрала один из ключей и направилась к запертой двери. Замок поддался с первой попытки. Подсвечивая себе телефонами, они зашагали по узкому коридору, пропахшему затхлой пылью.

Мужчина в полиции не солгал: это место напоминало лабиринт. Зайди Суа сюда одна, непременно бы заблудилась. Она с благодарностью посмотрела на спину Яны, уверенно ведущей её вперед, и пообещала:

— Я никому не расскажу, не волнуйся.

— Будет ложью сказать, что я не волновалась, так что признаюсь: теперь мне спокойнее. Но давай договоримся: если захочешь ещё что-нибудь проверить, не действуй в одиночку. Сначала посоветуйся со мной.

— Да, хорошо.

Вскоре они упёрлись в тупик. Путь преграждала массивная деревянная дверь. Сквозь щели со свистом врывался ледяной ветер. Это и была та самая дверь, ведущая к реке, которую искала Суа.

Яна подобрала нужный ключ и распахнула створку. В коридор вместе с зимним речным ветром хлынул солнечный свет. Суа оглядела посветлевший проход, а затем посмотрела вниз, на отвесную скалу за порогом.

С тех пор прошло слишком много времени, и никаких улик, естественно, не осталось. Она с чувством безысходности представила, как те двое притащили сюда её мать без сознания и сбросили вниз. В этот момент Яна спросила:

— Наверное, тебе было сложно поверить моим словам.

Суа горько усмехнулась и покачала головой.

— Дело не в том, что я тебе не верила. Я просто не могла поверить, что они способны на такое, — она не отрывала взгляда от бурлящей воды и пенных брызг где-то далеко внизу. — Не укладывается в голове, как люди могут пойти на такое преступление просто ради удовольствия.

— Согласна. Но мы живем в мире, где существуют и такие монстры — убийцы, лишающие жизни ради развлечения… — пробормотала Яна, со вздохом глядя вниз с таким же ужасом, как и Суа. Заметив, что девушка долго стоит неподвижно, уставившись в пропасть, секретарь с беспокойством положила руку ей на плечо, пытаясь подбодрить: — Суа, не думай, что ты одна. Я помогу. Я понимаю, что тебе нужно время. Решение в любом случае за тобой. Как только определишься, просто скажи мне.

Суа кивнула и снова горько улыбнулась.

— Честно говоря, до сих пор не верится. Какая же я была...

Она занималась самобичеванием, не отрывая взгляда от бездны, словно надеялась разглядеть в ней события той ночи, как вдруг её осенило.

Она совсем забыла, что есть человек, который может рассказать ей правду о той ночи.

— Яна, мне нужно ненадолго съездить во Франкфурт.

***

Суа и мать смотрели друг другу прямо в глаза; она заговорила первой.

— Моргни один раз, если «да», два — «нет».

На самом деле говорить могла только Суа.

— Ты поняла?

Мать моргнула один раз. Суа не была уверена, что та в ясном сознании, и решила проверить.

— Тебя зовут Шин Кёнран.

Морг.

— Мы в Корее.

Морг-морг.

Она немного помолчала, глядя на мать, которая ждала следующего вопроса, и спросила:

— Это он тебя толкнул?

Морг.

— Ха...

Смех вырвался против воли. Она долго, безумно хохотала, но потом резко оборвала смех и произнесла:

— Он сказал, что сделал это ради меня. Значит, это тоже своего рода любовь, верно?

Морг-морг. Суа нашла это яростное отрицание забавным.

«Я бью тебя для твоего же блага. Это всё во имя любви».

Значит, если она сама творит зло — это любовь, а если другие — то нет?

— Я ведь верила, что это любовь. И твоя, и его.

Смех снова забулькал где-то глубоко в горле, но глаза её оставались холодными.

— Честно говоря, я понимала, что это бред, но мне хотелось верить. Я была готова принять даже такую любовь, которая приносит одну боль. Мне было слишком одиноко.

Мать не могла вымолвить ни слова, но Суа явственно слышала до ужаса знакомый голос, изрыгающий проклятия: «С жиру бесишься. С чего бы тебе быть одинокой? Это моя жизнь полна одиночества. Ты сама никчёмная, вот тебя и не любят, так на кого ты пеняешь?»

Чья бы корова мычала.

Пора заставить эту мать в моей голове замолчать.

— Но знаешь что? Он превратил тебя в это, потому что хотел обладать мной. И, честно говоря, я ему даже благодарна.

Мать лихорадочно заводила зрачками, а её белки начали наливаться багрянцем. У Суа в глазах, налитых кровью, задрожали слезы.

Если бы он сделал это из любви ко мне, я была бы только признательна. Но сейчас не время для этого.

Она подавила чувства и широко, до ушей, улыбнулась.

— А, и вот еще что. И он, и ты — оба вы те ещё твари, но его я люблю, а тебя — нет.

Когда взгляд матери стал ещё свирепее, Суа усмехнулась ещё злее. Трудно быть плохой девочкой только в первый раз, во второй и третий — уже гораздо проще.

— Злишься? И что ты сделаешь? Излупишь меня до синяков? Не можешь. Раз не можешь, попробуй хотя бы проклясть. А, и этого не можешь? Ха-ха...

Перед матерью, которая больше не могла ею помыкать, она высказала всё, что было на душе, и облегчённо рассмеялась. Она долго ждала этого момента — когда власть перейдет в её руки. По глазам матери было видно: она всегда боялась, что этот день настанет.

— Хочешь жить?

Кёнран, смотревшая на дочь растерянным взглядом, с силой зажмурилась и снова открыла глаза. Похоже, она наконец осознала, в чьих руках теперь поводок.

— Зачем?

На этот вопрос мать уставилась на неё ошеломленно, словно не понимая, как можно спрашивать о таких очевидных вещах.

— Ты до самого конца думаешь только о себе. — Суа горько усмехнулась. — Ты, кажется, всё ещё не понимаешь. Ты для него — лишь способ удерживать меня. Мой ошейник и мои кандалы. Ты до последнего тянешь меня на дно. Хоть раз перед смертью сделай что-нибудь для дочери, хватит быть обузой. Ладно?

И вот что ты должна сделать.

Суа медленно поднялась со стула, стоявшего вдали от кровати, и продолжила:

— Я жила ради тебя, так что теперь ты умрёшь ради меня.

Чтобы сбежать или отомстить, нужно первым делом перерезать поводок.

— Говорят же: какова мать, такова и дочь. Если мать творит с дочерью ад, то и дочь, повзрослев, отплатит ей тем же.

Морг-морг-морг-морг-морг-морг-морг-морг. С каждым шагом Кёнран моргала всё неистовее. На её мертвенно-бледное лицо легла тень от бесстрастного лица дочери.

— Хоть ты и родила меня, я не благодарна. Надеюсь, в следующей жизни мы не встретимся. Но, как велит человеческий долг, я скажу тебе это. Прощай.

Окончив последнее прощание, Суа вышла, оставив мать в ужасе — та была уверена, что её убьют прямо сейчас.

Грязную работу я предоставлю тому, чьи руки уже и так в грязи.

***

Филипп не сводил глаз с окна, за которым стояла непроглядная тьма. Кончики его пальцев барабанили по краю стола.

Если не вернёшься сейчас же, я тебя брошу. Если не придёшь через час — вышвырну вон.

Он действительно вёл отсчёт, но финиш не приближался, а отодвигался всё дальше. Прошёл час, затем ещё один. Он раз за разом продлевал срок.

Как идиот.

Посреди стола, по которому Филипп без устали постукивал, лежала коробка в роскошной подарочной упаковке. Женщина знала, что сегодня сочельник, но исчезла ещё днём и не появилась даже тогда, когда время ужина давно осталось позади.

В службе безопасности ответили, что днём она сама вышла за ворота замка. Без его разрешения. И даже оставила телефон.

Он с такой силой сжал бесполезный теперь аппарат, что на руке проступили вены. Ему следовало не хвататься за бездушную вещь, а схватить в тот момент саму женщину и ни за что не отпускать.

Филипп приказал охранникам обыскать окрестные деревни и лес, но от неё не осталось и следа. С каждой минутой подозрение, что она не просто не хочет, а не может вернуться, изводило его всё сильнее.

Тук.

Он перестал постукивать пальцами по краю стола. В этот миг снаружи донёсся едва слышный шорох шин по каменной мостовой.

Вскоре за окном мелькнул свет фар, и на площадь въехало такси. Едва увидев, кто выходит из остановившейся машины, Филипп рывком поднялся с места.

— Ах!

Как только Суа вошла в здание, мужчина тут же перехватил её.

— Сколько ещё мне нужно тебя терпеть? С какой стати я должен так изводиться из-за такой, как ты?

Она не успела даже вымолвить заранее заготовленное оправдание — он потащил её за собой. Они оказались в спа-зоне.

Зачем мы здесь?

Мужчина пересёк зал и вышел наружу. Он дотащил Суа до освещённого уличного бассейна и, не медля ни секунды, швырнул её прямо в центр.

— А-а-а!

Раздался громкий всплеск, и она глубоко погрузилась в ледяную воду. Потоки воды хлынули в глаза и нос, терзая нежную слизистую, словно острые ледяные иглы.

— Кх-х...

Стоило ей с трудом вынырнуть, как она снова ушла под воду с головой. Глубина была такой, что она не доставала до дна. Суа отчаянно барахталась, из последних сил стараясь за что-то уцепиться, но и дно под ногами, и бортик перед глазами были одинаково недосягаемы.

Спасите.

Она молила о спасении человека, который её сюда бросил. В те короткие мгновения, когда её голова показывалась над поверхностью, она видела одну и ту же картину. Филипп стоял неподвижно, засунув руки в карманы, и смотрел на неё сверху вниз холодными глазами, в которых льда было не меньше, чем в воде бассейна.

Может, просто взять и сдохнуть у него на глазах? Станет ли это местью?

Она боролась изо всех сил, но сдаться и умереть казалось путём куда более легким.

Суа закрыла глаза и перестала сопротивляться. Шум поднятых ею брызг затих, вокруг воцарилось безмолвие, и лишь в заложенных ушах отозвался звук рассекаемой воды.

— Ха-а!

Мужчина вытащил её только тогда, когда она перестала бороться за жизнь. Оказавшись над водой, Суа мертвой хваткой вцепилась в шею человека, причинившего ей эту боль, отчаянно прижимаясь к нему.

Мысль о том, что умереть легче, была ошибкой. Чем упорнее она пыталась пойти на дно, тем яростнее становилось желание выжить.

Мужчина не спешил выводить её из бассейна. Он оставался стоять там, где она не чувствовала опоры, и пока девушка, погружённая по горло в леденящую воду, судорожно глотала воздух, он пошёл на ещё более жестокий поступок.

— Н-не надо...

Когда он начал стягивать с неё худи, она ещё не до конца понимала, что происходит. Осознание пришло, когда он одним движением сорвал с неё юбку вместе с леггинсами. Мужчина вознамерился полностью раздеть Суа прямо здесь, в ледяной воде посреди зимы.

— Пожалуйста, хватит!

Она попыталась вырваться, оттолкнуть его руки, и тогда мужчина сам отпустил её. Он просто оттолкнул Суа от себя.

— Н-не... кх!

Она снова провалилась туда, где под ногами не было дна. Когда Филипп снова вытянул её на поверхность, Суа больше не могла сопротивляться.

Бюстгальтер, который он сорвал и отбросил прочь, покачивался на синей глади воды. Рядом всплыли белые трусики. Оставшись совершенно обнажённой, Суа, дрожа всем телом, ещё сильнее прильнула к горячему телу мужчины.

— Ах!

Она плотно обхватила его ногами за пояс, и в этот миг он вошёл в неё. Ей приходилось цепляться за плоть насиловавшего её мужчины, принимая даже это за спасительное тепло. Какую бы мерзость он ни творил с её телом, у неё не оставалось иного выбора, кроме как покорно виснуть на нем. Стоило ему разжать руки — и она неминуемо пошла бы ко дну.

И тут её пронзила мысль: этот момент и есть истинное воплощение всего того, что он делал с ней все эти дни.

Мужчина силой увлёк за собой Суа, которая мирно шла своей дорогой, и швырнул в трясину, где под ногами не было дна. Она мёртвой хваткой цеплялась за этого хищника, который только притворялся спасителем, утоляя собственные желания, и считала его своим избавителем. В плату за спасение она, не имея за душой ни гроша, отдала ему единственное, что у неё было, — и тело, и душу.

Она и не подозревала, что под личиной спасения скрываются оковы.

Она неудержимо дрожала всем телом, так сильно, что у неё зубы стучали. Теперь ей больше не нужно было гадать, чем вызвана эта дрожь — трепетом или страхом. Это был один лишь гнев.

— Кх...

Мужчина внезапно оттолкнул Суа. Если бы он не вцепился в её тонкую шею так сильно, словно собирался её сломать, она бы снова рухнула в воду. Пока она из последних сил висла на его предплечье, он припугнул её, делая вид, что вот-вот снова разнимет руки:

— Моему терпению тоже есть предел.

У моего он тоже есть.

Суа стиснула зубы.

С завтрашнего дня в этой трясине будешь барахтаться ты.

***

В час, когда все спали, балерина начала спектакль без зрителей.

Сценой стала площадь, залитая сизыми сумерками рассвета. Вместо пачки на ней был призрачный шёлковый халат, а там, где полагалось быть пуантам, — пара белых тапочек.

Суа напевала музыку, которая за два сезона так въелась в память, что её невозможно было забыть, и поднялась на носочки. Она грациозно пошла на звук плещущейся воды, но в тот миг, когда вскинула голову к небу, на её щеку упала капля дождя.

Только тогда она вспомнила.

В ту ночь, когда мать столкнули с обрыва, шёл дождь. Но Суа вспомнила: хотя ей и говорили, будто она сама в ту ночь бродила под дождем по площади, на самом деле она совсем не промокла.

Она горько усмехнулась. Суа поддалась на эту шитую белыми нитками ложь лишь потому, что приняла за сон реальный шум дождя, который слышала сквозь дрему в ту ночь.

Неужели тот шум, доносившийся в конце её «сна», был вовсе не дождем, а стуком в дверь материнских покоев?

То был не первый раз, когда она позволяла себя обмануть, зная правду.

Лицо Суа, воплощавшее самый счастливый миг Жизели, исказилось от боли. Ей вспомнилась первая встреча с тем мужчиной — это случилось именно во время этого танца.

В тот день в Варне она разглядела в нём хищника, готового её сожрать. Она с первого взгляда прочитала его извращенную похоть, но всё равно обманулась. Как же это было глупо.

И на этом её глупость не закончилась.

Бесчисленное множество раз его слова расходились с делом. Она верила: если допустить, что он любит её, но не может любить открыто, всё встанет на свои места. Теперь же стало ясно — она пыталась силой соединить неподходящие друг другу детали.

Она видела лишь то, что хотела видеть, и выбирала удобные пути — как же она была слепа. Расплата за запоздалое прозрение оказалась роковой.

Торжествующие пируэты сменились безумными шагами. Это была сцена сумасшествия: она повторяла па-де-де с притворным возлюбленным, но пошатывалась, словно умирающая. Растрёпанные волосы взметнулись на ветру, застилая взор, и в этот миг её тело, бесстрашно мчавшееся вперёд, наткнулось на перила.

Суа замерла, опасно перевесившись через перила в том самом месте, где якобы «упала» её мать, и заглянула в чернеющую внизу бездну. Она хрипло рассмеялась, словно лишившаяся рассудка, и в тот же миг слеза, дрожавшая на ресницах, сорвалась вниз и канула в чёрные речные воды.

Она и сама подумывала прыгнуть отсюда. Прямо у них на глазах. Назло им всем. Ради мести.

Но станет ли её смерть достойным возмездием?

Для них жизнь Суа ничего не стоила, тогда как для неё самой она была дороже всего на свете. Это был бы заведомо проигрышный обмен.

Если она умрет, эти люди только обрадуются, что все улики исчезли, и откупорят шампанское. Они заживут счастливо, забыв о том, что на свете жила Чон Суа. Наверняка так поступил и тот знатный юноша, обманувший Жизель.

Ах, глупая Жизель.

Суа воскресила в памяти финал второго акта и принялась царапать шею обеими руками.

Зачем ты спасла его? Он забудет тебя и будет счастлив.

Глупая Жизель. Ах, какая же глупая...

«Моя Жизель».

Не смеши меня.

Вспомнив излюбленную присказку мужчины, Суа презрительно усмехнулась.

Ты ошибся во мне. Я не Жизель.

Чон Суа — балерина, что до сих пор танцевала на их подмостках по их сценарию, умерла сегодня на этом самом месте.

Щелк. Она вцепилась в чокер и рванула его прочь, словно разрывая удавку.

Я больше не Жизель. Раз я мертва, то и ты должен сдохнуть. Мы будем вечно танцевать свой па-де-де в самом аду, и этому танцу не будет конца.

Закончив свой последний танец, балерина покинула их сцену. В спектакле, чей занавес вот-вот поднимется, режиссёр и марионетка поменяются местами.