Онлайн чтение книги Кто кого приручил? The Taming Games
Глава 3. Ловушка. Конец первого тома

Филипп вспомнил тот миг, когда, глядя на женщину на сцене, разглядел в ней качества идеальной нижней. За последнюю неделю он так исступлённо прокручивал это воспоминание, что, будь оно бумагой, давно истёрлось бы в клочья.

В этой стране, где в крупных городах ежегодно с размахом проходят секс-выставки, а поздней ночью по телевизору то и дело показывают репортажи о БДСМ, склонность к доминированию не считается изъяном.

Однако проблема была в том, что Филиппу нужна была не банальная игра, заканчивающаяся за закрытой дверью спальни, а реальность, продолжающаяся за её пределами. 

Он мечтал об отношениях доминанта и сабмиссива без согласия, где женщина каждую секунду своей жизни находится под его властью. Где не существует никаких стоп-слов. А вот это было преступлением.

Филипп не собирался ставить пятно на своей безупречной жизни, и потому не поддался этой извращённой жажде. К тому же он однажды едва не допустил такую ошибку.

В бурном подростковом возрасте и в начале своего двадцатилетия Филип научился держать импульсы под контролем.

Но врождённую натуру не изменишь, и порой он всё же слабо отзывался на женщин с покорной, сабмиссивной жилкой. Однако ни одна прежде не смогла так выбить его из колеи. Словно фрау Чон была его хозяйкой, — в глубине живота змея извивалась в бешенстве.

Нет. Во мне кричит жажда стать хозяином, а значит, она не может быть хозяйкой.

Триггер. Да, назовём это триггером.

У его мрачного желания появился опасный триггер.

Филипп, едва переступив порог ванной, стянул с себя промокшую от холодного пота белую футболку и швырнул её в корзину для белья. В этом грубом движении выплеснулась вся его злость.

Обнажённые мышцы по всему телу, не в силах сдержать ни ярость, ни похоть, вздрагивали, проступая отчётливым рельефом. Но больше всего выделялось то, что напряглось внизу живота: вытянутое, до предела вставшее, с сочащейся влагой головкой.

Тёмно-багровая ядовитая змея.

Он называл свою извращённую страсть змеёй, потому что всякий раз, как она пробуждалась, эта змееподобная тварь поднимала голову.

Филипп той же рукой, что недавно сжимала женскую ногу, обхватил член. Та лодыжка помещалась в его ладони целиком, а вот фрау Чон не смогла бы обхватить его пенис целиком своей изящной рукой. 

Он, подражая тому мгновению, когда сжимал тонкую лодыжку и скользил вверх по икре, провёл рукой по стволу. Этого было мучительно мало.

Напряжённый до предела, он с силой натянул крайнюю плоть и начал тереть головку, представляя, как пухлые красные губы той женщины смыкаются на ней и сосут.

Мягкие, тёплые. Влажные. Губы обхватывают ствол, она чмокает и задыхается, давится от нехватки воздуха. Мысль об этом отозвалась острым уколом в глубине низа живота.

— Ха-а…

Мастурбируя и предаваясь опасным фантазиям, он встретился взглядом с собственным отражением в зеркале. В тот же миг на разгоревшуюся страсть обрушилась холодная вода самоуничижения — и она погасла.

Что я делаю.

Обычно мастурбация помогала убить желание, и он регулярно использовал этот способ без всяких угрызений совести. Но дрочить, думая о ней, — значит не гасить, а разжигать похоть.

Триггер исчез, а я всё равно на грани взрыва. Чёртова змея. 

Хотелось свернуть ей шею. Он скрутил член ниже головки, уродливо дёргающейся и выплёскивающей предэякулят, сжимая до тех пор, пока не появилась удушающая боль.

Сдохни. Просто сдохни.

Бесполезно.

В конце концов он разжал руку, шагнул в душевую кабину и провернул регулятор температуры до упора вправо, подставив себя под ледяной поток.

Он стоял так очень долго. И даже после этого тело всё ещё горело. Филипп накинул на бёдра полотенце, вышел из ванны и наткнулся на незваную гостью.

— Долго моешься. Как будто чем-то другим занимался.

Мать, без разрешения вошедшая в гардеробную сына и усевшаяся на оттоманке, криво усмехнулась — под стать своей позе.

— Всё прошло спокойно?

Да. Всё по-вашему. Мной крутили, как вы и хотели. Вы довольны?

Но он не собирался усугублять ситуацию. Спрашивать в лоб, как можно ради реакции сына подговаривать кого-то на изнасилование, было бессмысленно. Любая эмоция доставила бы матери удовольствие, и потому Филипп остался холоден.

— Если вам так любопытно, могли бы прийти и посмотреть сами.

Ингрид перестала улыбаться, услышав столь равнодушный ответ. Видя, как она изводится жгучим любопытством, он почувствовал, что узел у него внутри немного ослабел. То была маленькая, но приятная месть.

— Я видела, как она шла к западному крылу. На ней была белая рубашка, явно не по размеру. Если мне не изменяет память, ты сегодня был в такой же. — Настойчивость, с которой Ингрид пыталась выведать правду, заслуживала похвалы. 

Филипп, стоя к ней спиной, доставал одежду. Он решил сместить фокус разговора с фрау Чон на Оливера Тёрнера.

— Я-то думал, вы пригласили того насильника, чтобы он скрашивал ваши ночи.

— Сперва нужно найти на него рычаги давления.

Теперь рычаги нашлись, и она выжмет из парня всё до капли. Филипп не был настолько сентиментальным, чтобы сочувствовать преступнику, ставшему жертвой. Будучи эгоистом, он лишь злился, что мать использовала его, чтобы загнать Оливера в угол.

— Значит, вы у меня в долгу.

— Я уже возвращаю его, сынок. Око за око, зуб за зуб. За похотливого пса, который будет извиваться у меня между ног, — послушную собачку для тебя.

Так разговор снова вернулся к фрау Чон.

— Она ведь хороша, не правда ли? Хрупкая, так и хочется сломать. Одновременно будит желание подчинить и обладать. А поскольку она балерина, тело у неё гибкое. Любую позу выдержит, как ни свяжи.

Филипп делал вид, что не слышит откровенной провокации, и продолжил застёгивать пуговицы на рубашке.

— Происхождение, полагаю, не имеет значения. Кто станет проверять родословную шавки, которую гонят на убой? Так что она почти идеальна... Хотя, меня немного беспокоит, что у тебя есть конкурент.

«Конкурент»? Пальцы замерли на пуговице.

— Мать держит девчонку в узде.

Филипп и сам это заметил. В день вылета из Варны, она следила за реакцией матери, как запуганный щенок. А когда они сегодня прощались, слёзно просила никому не говорить о произошедшем. Вероятно, в первую очередь имея в виду свою мать.

— Ты ведь тоже инстинктивно понял? Она из тех, кого легко подчинить. Так вот почему ты под предлогом дел не стал досматривать первый тур конкурса? А сегодня весь день либо отсиживался в своей комнате, либо кружил по дому, стараясь избегать гостей, лишь бы не столкнуться с ней? Ты так отчаянно старался не встретить её снова, что мне даже жалко тебя стало, дорогой. Неужели не догадался, что я лично устрою вам встречу? Слишком уж легко ты попался, сынок.

Пока мать методично потрошила его мозг, Филипп с показным спокойствием застегнул последнюю пуговицу, открыл ящик и начал неторопливо выбирать запонки.

— Идеальная сабмиссив. Разве не заманчиво?

Оттоманка тихо скрипнула, и раздался хруст шпилек, вминающих ворсистый ковёр. Этот звук сжимал его со всех сторон.

— Птичка уже в клетке. Осталось только поменять её. Эта дурочка и не поймёт, что, вырвавшись из своей жалкой клетки, попадёт в новую. Она сама прилетит на твой зов.

— Жаль деревья, которые пошли на ваши дешёвые романы. Из-за них ваш слог стал ужасно затасканным.

— Сынок, неужели мне нужно объяснять, как открывается дверца клетки?

Он прекрасно знал. И она знала, что он знает, но открывать не собирается. Она просто дразнила его, царапая по самолюбию. Пустая затея.

Когда Филипп открыл ящик, чтобы выбрать галстук, в поле зрения мелькнула рука с чёрным лаком. Мать провела остриём ногтя по экрану его телефона, лежащего на комоде. Она вывела цифры: 110.

— Один звонок — и можно с лёгкостью сменить хозяина. А сцену для этого я с радостью устрою.

Она наблюдала за ним с загадочной улыбкой, пока он платком стирал цифры и засовывал телефон в задний карман брюк. Затем её губы вновь искривились.

— Есть способ сложнее и опаснее, зато куда надёжнее, — она выхватила у него галстук и завязала его. Петлёй.

Взгляд Филиппа, перешедший с петли на лицо матери, сияющее предвкушением, становился всё холоднее.

В какую трясину она пытается столкнуть собственного сына?

Терпение его лопнуло.

— Верну вас с небес на землю. Ей всего девятнадцать, если вы забыли.

— По закону возраст согласия наступает в четырнадцать, дорогой.

«Согласие». Для его натуры это слово было пустой абстракцией.

— Она иностранка. К тому же студентка, которую я спонсирую. Общественность назовёт это грумингом или злоупотреблением служебным положением.

— Груминг — это преступление только в отношении несовершеннолетних. А насчёт злоупотребления… Назови это сделкой. Пусть мир определяет ваши отношения как хочет. Твоё определение будет другим, разве нет?

Мать парировала каждое его возражение, а затем расхохоталась прямо в его онемевшее лицо. Женщина, которая имела многолетний опыт в «воспитании» и подчинении мужчин моложе собственного сына, находила его осторожность смешной.

— Филипп, это всё из-за той детской ошибки? Но ты ведь стал куда осмотрительнее.

— Поэтому я и выбрал путь абсолютного воздержания.

— Ах, сынок… ты слишком много думаешь.

— У меня нет другого выхода. В отличие от вас, которая родила одного-единственного блестящего наследника и теперь живёт припеваючи, я — глава семьи и бизнеса. Вся тяжесть на моих плечах.

Филипп внезапно сократил расстояние, оказавшись прямо перед Ингрид. Он смотрел на неё сверху вниз, засунув руки в карманы, и вся его поза излучала немую угрозу. Налитые кровью глаза не скрывали враждебности.

Вот он. Мой сын.

Ингрид потянулась к лицу сына, наконец сбросившему неуместную маску джентльмена. Едва её пальцы коснулись его высокомерно вздёрнутого подбородка, словно это была драгоценнейшая реликвия, — Филипп грубо отшвырнул руку, будто она была чем-то омерзительным. Его слова становились всё язвительнее.

— Ни к сыну, ни к семье, ни к бизнесу вы не питаете ни капли привязанности. Потому вам всё равно, рухнет это или нет. Но неужели вы так же легко готовы пустить под откос свою собственную роскошную, беззаботную жизнь?

Ингрид не отрывалась от сына, который смотрел на неё с презрением, а в её глазах светилось блаженное упоение.

— Не могу понять, сумасшедшая вы или просто глупая. Но то, что с головой у вас не в порядке — это факт.

Ей хотелось подольше насладиться этой редкой вспышкой его истинных эмоций, но Филипп, видимо, счёл дальнейший разговор пустой тратой времени и развернулся, чтобы уйти. Ингрид ухватилась за его руку и, повиснув на ней, скорчила жалобную гримасу.

— Мне скучно. Всё это я делаю, потому что жизнь скучна.

— Разрушения светлого будущего очередной многообещающей балерины должно было хватить с избытком для развлечений.

— Даже этим можно пресытиться за двадцать с лишним лет.

— Тогда остановитесь.

— Филипп, сынок… — Не раздумывая, Ингрид просунула руку в просвет между его упёртыми в бока руками и прижалась к груди уже взрослого мужчины. — Ты мог бы хотя бы так отблагодарить женщину, что родила тебя наследником великого рода.

Филипп одной рукой безжалостно оттолкнул её и отвернулся.

— Развлекайтесь с гостями. Увидимся во Франкфурте.

Выходя из гардеробной, он достал телефон. Набирая номер секретаря, услышал за спиной неожиданно пафосную и оттого нелепую реплику.

— Заключим пари.

Он поднёс телефон к уху и искоса посмотрел на мать. Та, скрестив руки на груди, прислонилась к косяку и смотрела на него с победоносной улыбкой.

— Согласен?

То, о чём был спор — поддастся ли он той девушке или нет, — было и так очевидно. Поэтому мать, не утруждая себя пояснениями, сразу перешла к условиям.

— Срок — до конца выходных.

— Томас, я вылетаю во Франкфурт немедленно… — начал Филипп, обращаясь к секретарю.

Увидев, что сын игнорирует даже самую заманчивую ставку — оставить его в покое, — мать, выйдя из себя, начала сыпать предложениями.

— Если выиграешь, я больше никогда не стану вмешиваться. Оставлю тебя в покое. 

— Подготовьте мой самолёт.

— И я выйду из твоей раздражающей благотворительной программы со стипендиями, которой ты успокаиваешь свою совесть.

Что за странная мания на неё нашла? Навыки ведения переговоров у неё просто отвратительные.

— Чего ты ещё хочешь? Я дам тебе всё, что пожелаешь.

У неё не было ничего, что можно было бы дать, но она улыбалась с видом человека, у которого есть всё. О её слабой позиции в этой сделке кричало всё её тело, подавшееся вперёд в немой мольбе. Филипп отодвинул телефон от уха, чтобы секретарь не слышал, и тихо спросил:

— А ваша цена?

— Пустяки. Если я выиграю, ты позволишь мне хотя бы посмотреть.

Он и не думал принимать это пари. Спросил лишь для того, чтобы беспощадно разорвать все карты, что были у неё на руках. Чтобы она никогда больше не заводила об этом речь.

— Если я выиграю, получу мизерную награду — избавление от назойливой мухи. Если проиграю — лишусь частной жизни, а это уже катастрофа. Ни малейшей попытки сбалансировать ставки. Кто согласится на такую игру?

В тот миг, когда он снова поднёс телефон к уху, две руки обвились вокруг его шеи. Мать, встав на цыпочки, чтобы сравняться с ним в росте, уставилась на него с опасного расстояния.

— Так вот он какой — взгляд того, кто уже знает, что проиграет.

Филипп молчал.

— Скажи честно. Перед той женщиной ты тоже был таким несгибаемым?

Ингрид погладила его закоченевший подбородок и прошептала на ухо коварное искушение:

— Тебе ведь тоже интересно… где проходит предел твоего самообладания.

Во время последнего ужина в замке Розенталь перед каждой из стипендиаток лежала коробка с золотым тиснением — логотипом Дома Альбрехтов. Прощальный подарок мецената.

Казалось, всем досталось одно и то же, но внутри каждая гостья нашла разное. В коробке Суа лежал тонкий, почти невесомый чокер из белого золота — изящная цепочка с кулоном в виде шиповника, геральдического цветка Альбрехтов. Дизайн был сдержанным, но безупречным.

— Боже ты мой… — у Кёнран буквально отвисла челюсть. После посещения музея драгоценностей Альбрехтов она только и твердила, что хотела бы иметь что-то из их коллекции, и намекала, чтобы Суа купила ей подобное, когда разбогатеет. — А мне ничего?

Но перед матерью, несмотря на все её мечты, коробки не было. Щедрость мецената распространялась только на стипендиатов.

— Мам, хочешь? Я такие вещи не ношу, мне в них душно. А тебе пойдёт, — сказала Суа, пододвигая коробку и сглаживая ложь полуправдой. 

Коробку тут же вернули.

— Тебе подарили, а я нацеплю? Смешно же, — мать покосилась по сторонам, словно боялась, что её осудят.

Тем временем гости принялись благодарить дарителей.

— Благодарю вас, господин Альбрехт.

— Вообще-то, это была идея моей матери.

— Благодарю, госпожа Альбрехт.

— Надеюсь, вам понравился мой скромный подарок.

— «Скромный?» Да это же изделие дома Альбрехтов!

Все начали примерять украшения. Суа, чтобы не привлекать внимания, тоже решила надеть чокер и кивнула Ингрид с благодарной улыбкой. После нескольких неуклюжих попыток мать наконец помогла ей справиться с капризным замочком. 

Но, подняв голову, Суа тут же съёжилась и уткнулась взглядом в скатерть, словно пойманная на месте преступления. Причина сидела прямо напротив. Тот самый мужчина, что спас её несколько дней назад. Судьба распорядилась посадить их друг напротив друга.

И, кажется, когда наши взгляды встретились, он тоже не отвел глаз. Значит, он наблюдал за мной всё это время? 

Сердце принялось глухо стучать в висках. …Но почему он смотрел с таким холодным, почти брезгливым безразличием?

Может, ей показалось, но в тот миг по спине пробежал ледяной озноб. Пряча смущение, Суа сделала вид, что поправляет украшение, и погрузилась в мысли, пока рядом не раздалось недовольное бурчание на корейском:

— Могли бы и что-то покрасивее подарить, а не этот собачий ошейник. И выглядит-то дешёвкой… О господи… — Мать, листавшая что-то на телефоне, вдруг схватила дочь за руку и сунула экран под нос. На фото был её чокер.

Но показать она хотела не фото — а ценник под ним. Теперь было понятно, откуда этот внезапный приступ материнской радости.

— Продадим его. Ты же сама сказала, что в нём душно. Тебе дорогие вещи ни к чему. Сегодня поноси из уважения. И смотри, чтоб ни царапинки, — прошипела она. Мать быстро пролистала сайт, сравнив цены на подарки остальных. Её улыбка стала ещё шире. — Твой самый дорогой. На порядок. У тебя на ноль больше.

Но её эйфория была недолгой.

— Только не говори, что они перепутали и хотели подарить его кому-то другому.

Лишь когда Ингрид заметила вслух, что чокер Суа ей очень к лицу, мать наконец успокоилась.

— Ну всё, мы в дамках. Спонсора не потеряем. Хотя… Может, это подарок на прощание?

Выслушивая бессвязный поток материнских домыслов, Суа сглотнула тяжёлый вздох. Завтра предстояло возвращаться в Мангейм. В ту удушливую квартирку-тюрьму, наедине с матерью, чьи мысли и настроение были абсолютно непредсказуемы.

Мать напоминала воздушный шар, перекачанный до предела. Злость на дочь, провалившую конкурс; унижение перед всеми, кто оказался здесь; стресс от недели притворства под оценивающими взглядами — всё это копилось внутри, распирало её, и теперь требовало выхода. 

Пока её сдерживало внешнее давление — чужие глаза, роскошь, этикет. Но в стенах их маленькой квартиры, где не на кого будет произвести впечатление, взрыв неминуем.

Она либо сразу замахнётся, либо затаится, выжидая малейшую оплошность, чтобы вцепиться. Превратит и без того душное пространство в зыбкий, трескающийся лёд, по которому Суа придётся ступать каждое утро. 

Мысль о том, что райский отпуск закончится и придётся нырнуть обратно в ад, угнетала не одну Суа.

— Х-хлюююп…

Это случилось, когда подали десерт, а счёт пустых винных бутылок перевалил за пятую. Марина Каминьска вдруг, без всякого предупреждения, разрыдалась. По столу растеклась хрупкая, ледяная тишина.

Всю неделю Марина металась между апатией и раздражением. Сегодня утром она казалась спокойнее, но за ужином её будто выключили.

Тогда всё и началось.

Взгляд Суа скользнул от рыдающей Марины к плотно закрытой двери в столовую. Это было во время подачи основного блюда.

Яна вошла через ту самую дверь и сообщила новость Ингрид: на конкурсе в Варне Гран-при получила Мэйзи Дженсен. Говорила она по-английски. Чтобы и Марина поняла.

Мэйзи Дженсен когда-то составляла Марине конкуренцию в Лозанне и тогда уступила. Теперь же она взяла главный приз на самом главном и престижном балетном конкурсе. Для двадцатилетней танцовщицы, застрявшей в творческом кризисе, это был удар ниже пояса.

— Марина, что с тобой? Всё хорошо? 

Девушка, сидевшая рядом, попыталась её утешить — и зыбкая тишина наконец треснула. Мужчина напротив Суа аккуратно сложил салфетку, положил её на стол и начал подниматься. Со стороны хозяйки замка раздался резкий звук отодвигаемого стула.

— Марина. — Ингрид подошла и обняла её как родную дочь, мягко прижимая к себе. — Ну-ну, что ты…

Гладя её по спине, Ингрид что-то прошептала ей на ухо. И тихие всхлипы Марины перешли в горловые, надрывные рыдания. Казалось бы, то были слова поддержки, но они словно пробили плотину. 

Суа, наблюдавшая эту сцену с недоумением, подняла глаза и встретилась взглядом с Ингрид. Та испустила тихий, скорбный вздох.

— Ах, бедные мои девочки…

Покровительница обвела балерин сочувственным взглядом. Взглядом, полным жалости к отставшим. И Суа вдруг тоже захотелось плакать.

Филипп, ненадолго выходивший в коридор, вернулся и замер в дверях, окинув взглядом столовую, превратившуюся в траурную часовню. На его лице читалось откровенное отвращение — видеть, как мать утешает ту, чью волю она же и сломала, было тошнотворно. Точно такое же выражение было и у Яны, вошедшей следом.

— Как же так… Жюри не разглядело в вас таких бриллиантов… На мой взгляд, вы все куда талантливее, так что не падайте духом. Увы, мир редко бывает справедливым и честным.

Слова Ингрид, казавшиеся утешением, на деле затуманивали взгляд танцовщиц на себя, лишали трезвой оценки. Они внушали мысль, что в отборе была несправедливость, что с ними обошлись подло. 

Так сладкий яд проникал в кровь. «Я не облажалась. Нет, я сделала всё отлично. Просто этот чёртов мир меня не оценил. Это место должно было быть моим. Его у меня украли. Со мной поступили нечестно». И чем выше взлетала такая душа, подпитанная раздутым самомнением и жалостью к себе, тем страшнее было её падение.

Яна поняла это слишком поздно, когда сама клюнула на эту удочку. Оставив карьеру балерины, которую считала своим призванием, и устроившись секретаршей к своей покровительнице, она узнала истинную цену. Платой за участие в бизнесе, разрушившем её мечты, стала странная, горько-сладкая пустота.

— Марина, однажды ты добьёшься такого успеха, что все ахнут. Ты ведь не забыла своё обещание — стать примой, которая превзойдёт даже меня? — продолжала утешать девушку Ингрид.

*****

Прим. пер. Напомню, чем отличаются конкурсы и в чем их значимость.

Приз Лозанны — Швейцария: конкурс для учащихся балетных школ (обычно 15–18 лет), цель — помочь молодым талантам начать профессиональную карьеру. Призеры получают стипендии и приглашения в ведущие школы и труппы по всему миру. Этот конкурс признан одним из самых престижных в мире для молодых танцоров, он открывает прямой путь к дальнейшей профессиональной карьере.

Варна — Международный конкурс артистов балета — Болгария: старейший балетный конкурс в мире (проводится с 1964 года), часто называют «олимпиадой балета». Участие и победа здесь означают признание высочайшего уровня мастерства среди уже профессиональных танцовщиков. Судьи очень строгие, а требования к выступающим — запредельные.

****

Не только Филипп и Яна неодобрительно смотрели, как Ингрид утешает Марину.

— Старуха при всей своей надменности, оказывается, очень душевная, — недовольно буркнула Кёнран.

Суа тоже видела: бывшая прима казалась человеком сердечным и доброжелательным.

— Ох уж эта лиса… — сквозь зубы процедила мать. — Смотри, как играет. «Лисой» она назвала, конечно, не Ингрид, а Марину. — Расположила к себе сентиментальную старушку, а теперь и сына приберёт к рукам.

Как раз в этот момент Филипп подошёл к Марине. Положив руку на плечо матери, он что-то шепнул ей на ухо. Ингрид, хотя и неохотно, разомкнула объятия и отступила на шаг.

— Чон Суа, попробуй тоже сыграть, — мать ткнула её локтем. — У тебя ведь хорошо получается.

Это была не похвала, а констатация факта — мать всегда была скупа на лестные слова. У Суа и вправду была отменная наблюдательность, она умела мастерски копировать других.

До того как она стала строить карьеру балерины, Кёнран таскала дочь по агентствам и кастингам. Суа снималась в рекламе и телепередачах. Даже когда её танцевальная техника стала сдавать, педагоги неизменно хвалили её актёрские способности и выразительность. Так что талант к перевоплощению у неё определённо был.

Может, стоило пойти в актрисы? Эта мысль пришла слишком поздно. Теоретически сменить путь можно было и сейчас, но тогда мать вцепилась бы в новую цель с утроенной силой. А после смутных слухов о «спонсорах» в мире шоу-бизнеса, желание у Суа и вовсе пропало.

К тому же ещё недавно мать велела ей надеть откровенное бикини, чтобы соблазнить сына Ингрид фон Альбрехт. Такая без колебаний может отправить дочь в номер к сластолюбивому старику, прикрываясь словами «постарайся для нашего будущего, дочка». Так что с нынешними покровителями — женщиной в летах и её молодым, респектабельным сыном — ей ещё повезло. 

Кажется, я ему совершенно неинтересна. Наверное.

— Госпожа Каминьска, вам стоит отдохнуть. Яна проводит вас до комнаты, — сказал он, отодвинув стул и подав Марине руку, чтобы помочь подняться.

Наблюдая за его жестом, Суа вдруг вспомнила о том моменте, когда он взял её за руку и помог встать. Сердце дрогнуло и болезненно сжалось. И тут в голове вновь всплыл вопрос, который она от себя отгоняла.

О чём он думал, когда дотронулся до меня?

Она считала это простой формальной вежливостью, но чем больше думала, тем меньше была уверена. Девушка так углубилась в мысли, что совершила оплошность: поймала его взгляд и поняла, что смотрит на него слишком пристально, почти вызывающе. Его глаза были цвета полярного льда — холодного, непроницаемого, таящего в глубине неведомые опасности. Под этим леденящим взором у неё вспотели ладони. Она смогла выдохнуть только когда он первым отвёл взгляд.

— Яна, давай я лучше сам, — сказал он. 

Мужчина, который только что просил секретаршу проводить гостью, вдруг передумал и вызвался сделать это лично.

Взгляд Суа снова украдкой ускользнул за его удаляющейся фигурой. Её внимание приковали его руки, что пару дней назад касались её, а теперь поддерживали Марину.

Наверное, и к ней он прикасается с той же сухой, деловой учтивостью. Хорошо, что мой нынешний покровитель — он. Он ко мне совершенно равнодушен.

Но едва разрешилась одна загадка, как возникла другая. 

Почему же я так безумно дрожу перед мужчиной, которому до меня нет никакого дела?

****

— [Лежать.]

Команду отдала женщина в обтягивающем чёрном латексном комбинезоне.

Вжик.

— [Ух!]

Мужчина, скованно заёрзав, не успел сразу лечь, и кончик плётки со свистом врезался в ягодицы.

— [Живо.]

— [Ха… п-простите.]

Кадр дёрнулся. Крупным планом промелькнули багрово-синие пятна на коже — его уже изрядно отдубасили — и снова камера сместилась. Он стоял на полу на четвереньках и был совершенно гол, лишь на шее болталась металлическая удавка.

Женщина выставила вперёд ногу в ярко-красных туфлях на убийственных каблуках. Мужчина кинулся к ней, осыпая подъём стопы жадными, собачьими поцелуями.

Лязг.

— [Кх!]

Она резко дёрнула цепь, и он с хрипом рухнул на пол. Когда хозяйка с поводком в руках зашагала по комнате, он, волочась за ней на четвереньках, всё равно тянулся губами к мелькающим перед лицом красным шпилькам.

— [Сидеть.]

Она шагнула между его колен, и камера поймала острый носок туфли, который касался мошонки. Мужчина обмяк, глаза затуманились, дыхание сбилось. Даже когда она била и пинала его там, он только хрипел от восторга.

— [У-ух, пожалуйста… а-а, госпожа… пожалуйста…]

Не нужно было гадать, о чём он умолял. Камера уже успела показать пробку, вставленную в его анус и металлический плаг без сквозного канала в уретре. Он находился в режиме контроля оргазма. Из крошечной щели уретры вытекала не сперма, а бледная жидкость, стекая по её ступне.

Шлёп.

— [Без разрешения на мою ногу?] — рявкнула она, отвесив ему пощёчину.

— [П-простите… простите.]

— [Слижи всё до капли. Быстро!]

Он послушно выполнил приказ и снова вскинул на неё умоляющий взгляд:

— [Госпожа, умоляю… дайте кончить…]

Судя по лицу, нижний уже балансировал на грани, но толстый, сплошной плаг держал всё внутри. Если кончит сейчас, то сперма пойдёт обратно — не смертельно, но крайне неприятно. Филипп знал это на собственном опыте. 

— [Ы-х!]

Щёлкнул пульт дистанционного управления, и его тело выгнулось, словно от удара током. Даже через микрофон было слышно вибрацию глубоко засевшей анальной пробки. Мужчина закатил глаза, изо рта тонкой струйкой потекла слюна. Не выдержав, он изверг каплю спермы через щель.

— [Кх!]

Она вытащила плаг примерно на фалангу и безжалостно вдавила обратно. Он задрожал захлёбываясь.

— [Пожалуйста… а-ах… пожалуйста…]

Она ещё помучила его, а затем зацепила пальцем кольцо, вытянула спиралевидный металлический стержень, и вместе с ним наружу хлынул сгусток белой спермы.

— [А-а-ах!]

На самом пике кульминации Филипп выключил видео. В тишине комнаты растворился его скучающий, усталый выдох.

Он открыл мессенджер и выбрал чат с инициалом M. Авторше видео на тему S, чьё имя начиналось на M, он поставил всего одну звезду. Из пяти возможных.

Филипп принялся писать отзыв.

[Послушайте, Ваше Величество.]

В прошлый раз была «богиней», теперь — «королева»?

И «богиня», и «королева» — обращения, от которых постороннего покоробит, но на этот раз его раздражало не само прозвище, а то, что её новый партнёр оказался до смешного неубедительным.

[Актёрская игра нового шута отвратительна, а Её Величество, привыкшая к однообразию, играет ещё хуже.]

В тот миг, когда она ударила своего шута по щеке, на его лице мелькнула улыбка. Всего мгновение, но для чувствительного к деталям Филиппа этого хватило, чтобы разрушить погружение. Да и этот сценарий был ему слишком знаком. Когда наперёд знаешь, чем закончится каждая сцена, становится попросту скучно.

Он уже собирался нажать «отправить», но замер в раздумье.

Возможно, проблема не в авторе видео, а во мне? Неужели теперь и смотреть недостаточно?

Иногда, чтобы успокоить змею, просыпавшуюся в нём среди ночи, хватало вуайеризма. Ведь в современном мире полно извращенцев. Порой кажется, что само определение «нормы» давно изменилось. Есть те, кто, подобно Филиппу, любит наблюдать, а есть те, кому нравится показывать себя. В закрытых SM-клубах для элиты нередко ищут зрителей, а его подруга и вовсе снимала свои игры на камеру и хвасталась, присылая записи Филиппу. Так что найти снадобье, чтобы усыпить змею, было несложно.

Но он не мог назвать это полноценным удовлетворением. Это было замещение. Наблюдая, как другой доминант контролирует и подчиняет сабмиссива, Филипп чувствовал кратковременное облегчение там, куда не мог дотянуться сам. Но сегодня и это не сработало.

Может, стоит попробовать что-то более жёсткое?

Хотя Филипп прекрасно знал, почему вуайеризм перестал действовать, он убеждал себя, что всё дело в повышении порога возбуждения. 

Он пробовал нечто большее, чем просто наблюдение — игру, где его команды послушно выполняли. Без физического контакта. Из-за своей брезгливости он не желал прикасаться к женщине, которую до него трогал другой мужчина.

Это приносило куда больше удовлетворения, но ограничилось всего двумя попытками. Азарт испарялся в тот же миг, когда по окончании игры вертикальные отношения превращались в горизонтальные. В итоге он лишь в очередной раз убеждался, что жаждет не сиюминутного спектакля, а реальности.

[М: Всего одна звезда?]

Ответ вернул его из раздумий. Или, скорее, запустил новые.

«М» — инициалы Милы Юргенмайер, единственной дочери главы крупного медиахолдинга и некогда легендарной модели. Их родители были давними друзьями, так что и детей с детства сводили вместе.

По необходимости. По принуждению.

Можно сказать, у них было что-то вроде взаимной классовой неприязни: оба заносчивые, оба не терпящие поражений, они ненавидели друг друга. И только в четырнадцать лет нашли неожиданную точку соприкосновения. В особняке на юге Франции, пока их родители спали, они тайком пили вино, и Мила внезапно предложила:

— Филипп, хочешь заняться сексом?

— Ползай как собака. Тогда, может, я тебя трахну.

— А давай я тебя отымею?

После этого обмена колкостями они лишь подтвердили свою общую природу. Двум доминантам незачем было сходиться.

Так что с тех пор, хоть они и делились своими тайными склонностями, партнёрами никогда не были. Филипп даже ни разу не видел Милу обнажённой, не говоря уже о физической близости. Вообще, он ни с кем не вступал в сексуальный контакт.

«Господин Альбрехт, не могли бы вы остаться со мной ненадолго?»

Его часто пытались соблазнить — как совсем недавно сделала Марина Каминьска: заманила его в свою комнату, используя слёзы как приманку. Но перед лицом такого соблазнения Филипп ничего не испытывал.

Забавно, что к женщине, которая даже не помышляет его соблазнять, он испытывал не просто желание, а настоящую жажду. Возможно, это было естественно для его натуры. Её незаинтересованность была первым и необходимым условием, чтобы воспламенить в нём похоть.

Он мог бы поручить Марину Яне, но лично проводил «игрушку» своей матери до комнаты только потому, что встретился взглядом с Чон Суа. В тот миг Филипп сам себе назло потянулся к другой.

А всё потому, что до конца пари оставалось всего несколько часов. Он не мог позволить, чтобы минутная слабость поставила под угрозу его победу. Филипп ужасно не любил проигрывать.

Часы на телефоне показали 00:09.

Вечеринка давно закончилась, все гости спали, и можно было считать, что пари выиграно.

Филипп так и не ответил Миле, выключил телефон и лёг. Он даже не заметил, что бессвязная цепочка мыслей привела его к женщине, не имевшей никакого отношения к исходной причине всех этих раздумий.

Ночь не сулила лёгкого сна. Неутолённое желание пылало, как зной в разгар лета. Внутренний жар поднимался всё выше, и Филипп поднялся с постели.

Он решил поплавать, пока не вымотается.

***
Прим. пер. Вертикальные отношения — это иерархия, где есть верх (доминант, тот, кто контролирует) и низ (сабмиссив, тот, кто подчиняется). Это динамика «господин / раб», «хозяйка / слуга», где роли и статусы четко определены и неравны.

Горизонтальные отношения — это отношения равных. После окончания ролевой игры партнёры выходят из образа, снимают костюмы, и между ними восстанавливается обычное, равноправное человеческое общение.

****

чтобы чуть ускориться, я буду задействовать ИИ. Я всегда все сверяю, но если попадутся какие-то кривые-непонятные вещи, дайте знать!

*****

— Ах, как хорошо.

Погружаясь в горячую воду, она пробормотала это про себя. Где бы ни находилось её тело, хоть в Германии, Суа всё равно оставалась кореянкой.

Она нажала кнопку сбоку джакузи, и спокойная вода вспенилась пузырями. Суа придвинулась к настенным форсункам. Сильная струя приятно разминала мышцы, перенапряжённые несколько дней назад во время возни с тем грязным подонком.

Завязки лифа ослабли. Хотя в спа она была одна, Суа всё же потуже затянула разболтавшиеся тесёмки.

Зря, конечно. Вскоре она сама их развязала.

Рядом с дверью в саунную зону висела табличка, предупреждающая, что дальше вход строго без одежды. Суа заглянула внутрь, чтобы проверить, нет ли там людей.

Как и ожидалось, время было позднее, и внутри никого не оказалось. Да и с чего она вообще переживала, если теперь среди постояльцев остались только женщины.

Суа сняла бикини, убрала его в корзину, взяла полотенце и направилась в сауну. Стоило открыть стеклянную дверь, как на неё нахлынул жар, насыщенный бодрящим, терпким древесным запахом. Ощущение было таким, будто она снова оказалась в чимчильбане, куда иногда ходила, когда жила в Корее. Суа редко искренне улыбалась, но сейчас она сама собой расплылась в улыбке.

Сауна была настолько просторной, что пользоваться ею в одиночку было даже немного неловко. В центре стояла печь из серого кирпича и чёрного камня, а по обе стороны от неё тянулись двухъярусные деревянные скамьи. В дальнем конце располагалось панорамное окно от пола до потолка, из которого открывался захватывающий вид. Из нескольких саун Суа выбрала именно эту из-за него.

Она поднялась на верхний ярус, постелила полотенце на скамейку, чтобы пот не впитывался в дерево, и легла на живот, — лицом к окну, спиной к двери. Из-за груди лежать было не очень удобно, поэтому приходилось слегка приподнимать голову. Уперев подбородок в ладони, она невольно уставилась наружу.

За окном тянулся отвесный, непроходимый склон. Под чёрной, словно залитой тушью, чащей раскинулась широкая река. По тёмно-синей глади воды колыхались золотые блики, будто нанесённые грубыми мазками кисти. Это отражался свет замка.

— Вау…

Пейзаж был словно с масляной картины, и возглас восхищения вырвался само собой.

Хорошо, что она всё-таки пришла, пусть и одна. Мать всю неделю твердила о сауне, но каждый вечер засыпала слишком рано, так ни разу сюда и не выбравшись.

Сегодня мама снова сказала, что просто ненадолго прикроет глаза, но не справилась с хмелем и уснула. Идти одной Суа не очень-то хотелось, но это был последний день, и упускать возможность было жаль.

— Всё-таки не зря пришла.

М-м…

Вытянув ноги во всю длину, Суа невольно издала довольный стон. На разогретой коже тут же проступили мелкие капли пота, которые не успевали собраться, как сразу испарялись. Тело приятно размякло, но стоило глубоко вдохнуть и выдохнуть, как в носу защипало.

Она поднялась и заглянула в деревянную кадку у печи. Та оказалась пустой. Взяв её, Суа вышла из сауны.

У крана рядом с душем она набрала холодной воды, заполнив кадку наполовину. Кран был закрыт, но звук воды почему-то не стих. Прислушавшись, Суа поняла, что шум доносится из-за двери саунной зоны.

Неужели кто-то пришёл. В такое время.

Настенные часы в лаундже показывали половину первого. Снаружи продолжался шум, будто кто-то с силой взбивал воду, поднимая брызги.

Может, это насос бассейна.

Звук был ровным, механическим, совсем не похожим на человеческий. Вскоре он оборвался, и всё стихло. Только тогда Суа успокоилась и вернулась в сауну.

Стоило плеснуть воду, как раскалённые чёрные камни на печи зашипели, выпуская густой белый пар. Всего трёх заходов хватило, чтобы сауна до отказа наполнилась паром. Ощущение влажности в носу было приятным, а вот глазам пришлось нелегко. Из-за пелены парп Суа едва не оступилась, когда возвращалась на место.

— Всё равно никого нет.

В конце концов она откинулась на скамью спиной. Суа закрыла глаза и уже собиралась выдохнуть с облегчением, когда дверь с грохотом распахнулась.

Она резко открыла глаза и приподнялась. Сердце ухнуло вниз, когда густой пар рассекли длинные, прямые ноги. В тот миг, когда пелена начала рассеиваться, она встретилась взглядом с мужчиной, смахивавшим назад мокрые светлые волосы.

И только тогда она вспомнила, что в замке остался ещё один мужчина.

Пар, скрывавший его ниже пояса, тоже начал редеть.

Суа несколько секунд оцепенело смотрела на ошеломляющий силуэт, а затем с опозданием вспомнила, что абсолютно голая.

— А…

Чёрт.

Она резко поднялась и тут же съёжилась. Руки дрожали так сильно, что она несколько раз промахнулась, пытаясь обмотаться полотенцем, расстеленным на скамье. От мысли о том, что он уже успел всё увидеть, становилось так стыдно, что хотелось провалиться сквозь землю.

Однако мужчина лишь на мгновение замешкался, после чего спокойно закрыл за собой дверь и вошёл внутрь.

— Abend.

— А… Abend.

Его короткое «добрый вечер» прозвучало сухо и безразлично. Суа не смогла ответить так же спокойно, и то, что она запнулась, лишь сильнее разожгло её смущение.

Но смущалась здесь только Суа, кореянка до мозга костей. Для немца происходящее, вероятно, было вполне естественным. Прошлым летом, когда она отдыхала с подругами у озера, она видела немало людей, и мужчин и женщин, которые совершенно спокойно загорали голышом. Тогда девушки объяснили ошеломлённой Суа, что здесь хватает тех, кто не стесняется наготы.

Филипп не стал прикрываться. Он не обмотал полотенце вокруг талии, а развернул то, что держал в руках, и расстелил его на скамье ярусом ниже, прямо под тем местом, где сидела она.

Почему.

Она лишь скользнула по нему взглядом, но этот немой вопрос, казалось, донёсся до ушей Филиппа. Противоположная сторона была совершенно пустой, однако он выбрал место под ней не из-за близости. Напротив, он отчаянно не хотел её видеть.

Если лечь напротив, всё повторится, как за ужином сегодня вечером. Мой взгляд неизбежно потянется к ней, словно притянутый магнитом. А здесь, у её ног, из-за перепада уровней, если не смотреть специально, женщина остаётся вне поля зрения.

Филипп лёг на бок, отвернувшись от неё и уставившись в окно. Его взгляд тревожно колыхался, в такт тёмным водам реки за стеклом.

Пари ещё не окончено.

В тот миг, когда он столкнулся с обнажённой женщиной, в нём шевельнулось подозрение. Не очередная ли это проделка матери.

Он знал, что Ингрид не станет сидеть сложа руки, но за последние дни её действия превзошли всё ожидания. Ловушки были расставлены повсюду, вплетены в его распорядок так плотно, что он раз за разом оказывался рядом с этой женщиной. Филипп, давно привыкший к материнским уловкам, демонстративно держался и ни разу не поддался.

Так не является ли это её отчаянной последней попыткой, раз она не выносит поражений.

Если и это ловушка, он обязан выдержать. Поэтому он и не ушёл. Он был сыном своей матери и так же не терпел проигрышей.

****

Может, уйти?

Суа тем временем с опозданием начала жалеть и колебаться. Ей хотелось выйти немедленно, но она боялась, что это будет выглядеть так, будто она неловко избегает его. Ища предлог, чтобы уйти, не задев чужих чувств, она вдруг заметила песочные часы на стене.

Вот оно.

Суа перевернула пятнадцатиминутные песочные часы. Когда песок дойдёт до отметки в пять минут, она уйдёт. Я побуду здесь ещё пять минут. Никто её об этом не спрашивал, но она поспешно сочинила этот план для себя и, крепко обхватив колени руками, мысленно повторила его.

Сжавшись в комок, она невольно перевела взгляд вниз, на мужчину, лежащего у её ног. Значит, тот шум был от брызг, когда он плавал. После интенсивного движения кровь прилила к мышцам, и плечи, руки, спина выглядели упругими и напряжёнными.

Мышцы были так чётко очерчены и выпуклы, что их впору было показывать на занятиях по анатомии для танцоров. Каждая из них словно жила собственной жизнью, вздрагивая и пульсируя. Суа незаметно сглотнула, украдкой восхищаясь им.

Как же много он тренируется.

Работая с танцовщиками, она нередко видела мужчин с V-образным торсом и телом без единого грамма лишнего жира. Для них тело было одновременно и средством заработка, и инструментом искусства, ради которого они изо дня в день изматывали себя тренировками. Но у этого мужчины тело было иным. Даже более совершенным. Само по себе произведением искусства.

Суа опустила взгляд на свои худые руки. Как бы усердно она ни тренировалась, на её сухом теле мышцы лишь жилисто и неуверенно держались за кости. Не завидовать было невозможно. Да, именно из-за зависти. Только поэтому она, начисто забыв о приличиях, разглядывала его тело. Только поэтому.

Её взгляд скользнул от плеч к пояснице, уже влажной от пота. По смуглой, почти бронзовой поверхности скатилась крупная капля. Она рассеянно проследила за ней, и лишь когда та пересекла линию талии, Суа вздрогнула и поспешно отвела глаза.

Мужчина лежал к ней спиной, так что были видны только спина и бок. По идее, под таким углом она не должна была ничего видеть. Но то, что следовало оставаться скрытым, отчётливо проступало. Слишком ясно. Слишком крупно.

Она отвернулась, но даже на краю поля зрения маячил этот силуэт. Пока она не осознавала, всё было терпимо. Стоило один раз зафиксировать внимание, и взгляд снова и снова сам собой тянулся туда. Суа крепко зажмурилась, но в этот момент послышалось шуршание, и сердце ухнуло.

Он же… не вздумает меня тронуть?

Замкнутое, как исповедальня, место, где даже крик никто бы не услышал. Полная изоляция. И, как тогда, — мужчина и женщина, оказавшиеся наедине.

Дыхание перехватило.

Суа резко распахнула глаза. Словно у её ног лежала мина, готовая взорваться от неосторожного движения, она с тревогой вгляделась в его профиль. Мужчина лежал с закрытыми глазами. К тому же она успела заметить: головка члена была прикрыта кожей. Значит, он вовсе не возбуждён.

Жалкая ты, Чон Суа.

Этот мужчина не то что не питает к тебе нечистых мыслей. Ему вообще нет до тебя никакого дела, а ты дрожишь от страха. Наверняка это всё из-за Оливера. Нервы просто перенапряжены.

Разум твердил одно, но сердце не соглашалось. И тело тоже. Сердце колотилось, пальцы ног сводило, будто они уже собирались бежать.

Почему я дрожу перед мужчиной, которому до меня нет дела?

Дрожь вызывают два чувства. Страх или волнение.

Так что же я испытываю рядом с ним?

Суа вспомнила о так называемом эффекте качающегося моста. Человек судит о своих эмоциях по реакции тела и потому иногда путает страх с волнением.

А может быть, возможно и обратное. Принять волнение за страх.

Она машинально коснулась голени, где когда-то была припухлость от крапивы. След уже исчез, но привычка чесать его осталась.

Тогда Яна принесла ей мазь. По его ли указанию? Как он вообще узнал? Суа не спрашивала.

Как не спрашивала и о двух других вещах. О рубашке и носовом платке. Суа выстирала их и вернула Яне с просьбой передать господину фон Альбрехту и поблагодарить его от её имени.

Вернулись ли они к хозяину?

Песок в часах сыпался мучительно медленно, а дыхание всё чаще сбивалось. Не выдержав неловкой тишины, Суа наконец озвучила вопрос, который крутился в голове.

— Эм… вы получили рубашку и платок?

— Да.

Ложь. Я их выбросил.

Носовой платок с инициалами невозможно было не узнать. Но почему среди десятка ничем не примечательных белых рубашек сразу бросилась в глаза именно та, что носила эта женщина? После резкого запаха моющего средства её запах не мог сохраниться. Не должен был.

И всё же сейчас, даже здесь, в месте, пропитанном ароматом берёзы, мне чудится запах её кожи. Впрочем, в этом нет ничего странного. Рядом, на расстоянии вытянутой руки, тело с белой, ничем не прикрытой кожей.

В памяти сам собой всплыл вид, который он против воли зацепил, заходя в сауну. Длинные, тонкие руки и ноги, по-балетному изящные, и при этом слишком полные для балерины грудь и бёдра. Всё это совсем рядом.

На расстоянии вытянутой руки.

Змей снова шевелится.

Схватить её одним движением, опрокинуть и вдавить под себя.

Всё случится очень быстро. Она поймёт, что произошло, лишь тогда, когда змея, без разрешения вторгшаяся в её нутро, начнёт яростно входить и выходить.

Попробует сопротивляться… Нет, если будет сопротивляться, даже лучше. Если закричит, ещё лучше. Пусть это будет предсмертный крик умирающей невинности.

Чёрт.

Он думал об этом уже не там, где её нет, а прямо у неё за спиной. Всего несколько дней назад его приводила в ярость мысль о том, что он уподобляется тому же подонку, что пытался её изнасиловать. Теперь в Филиппе не было ни ярости, ни даже вины. Первый раз всегда самый трудный. Второй даётся легче. Третий становится обыденностью. Если в мыслях всё так, то в действительности падение будет куда резче.

— Дальше не могу.

— А?

— Время вышло.

Суа, до этого рассеянно смотревшая перед собой, вздрогнула и повернула голову к стене. Он был прав. Песок уже полностью пересыпался вниз. Она и не заметила, как пролетели пятнадцать минут, пока она, заворожённо разглядывала напряжённую линию его шеи, спину и мышцы на бёдрах.

Отсюда ведь не видно часов. Как он понял?

А если понял это, значит, мог заметить и то, что я на него смотрела.

Лицо обдало жаром.

Надо уходить.

Чтобы спуститься, нужно было ступить на нижний ярус, но наступать на человека нельзя. Она сползла вниз, пока её ступни не оказались у его ног. Суа потуже запахнула полотенце и уже начала подниматься, когда это произошло.

— А.

Она совсем забыла о чокере на шее. Серебряная цепочка соскользнула вниз, прошлась по ложбинке между грудей, по животу, раз обвилась вокруг лодыжки и упала на деревянную скамью.

Дзинь.

— Ох, что же делать…

Украшение угодило в узкую щель между досками. Она попыталась дотянуться пальцами, но расстояние оказалось слишком большим.

Спустившись на пол, она осмотрела скамью сбоку. Между боковиной и полом оставался просвет примерно в ладонь. Туда можно было просунуть руку.

Она попыталась присесть на корточки, но завязанный полотенцем узел распустился. Суа в панике потянулась прижать расходящийся край, потеряла равновесие и пошатнулась.

— Ах…

Должно было заболеть бедро, но почему-то боль отозвалась в предплечье. Падение оборвалось на полпути. Стоило поднять голову, как она встретилась взглядом с мужчиной, который уже сидел. Он сжимал её за предплечье.

— А… спасибо.

Как только Суа, с трудом удерживая равновесие, опёрлась о скамью, он сразу отпустил её. Она ещё крепче сжала полотенце на груди и медленно выпрямилась.

Выходит, он всё видел. И поймал именно в тот момент.

— Что случилось?

Или нет.

— Я… уронила ожерелье, которое вы мне подарили…

Мужчина посмотрел туда, куда был направлен её взгляд, под скамью. Его глаза стали холодными. Ничего удивительного — она уже не в первый раз мешала ему отдыхать. Но разве могла она просто оставить подарок, да ещё дорогую драгоценность, прямо на глазах у того, кто его подарил.

Суа растерялась, словно связанная по рукам и ногам, и в этот момент мужчина пробормотал:

— Дурной вкус. И надо же было подарить чокер, похожий на собачий ошейник.

— Что?

— Сотрудник всё достанет и передаст вам завтра до отъезда.

— А… спасибо.

Ей показалось, что он сказал что-то ещё про ожерелье, но, возможно, она просто ослышалась. А если и нет — наверное, имел в виду, что из-за её неосторожности его побеспокоили.

Нужно поскорее уйти.

Суа потёрла предплечье, которое до сих пор ныло после крепкой хватки, и направилась к двери.

Все говорят, что молодой председатель Албрехт — джентльмен. Но она не была в этом уверена.

Он спас её, когда она едва не стала жертвой насилия. Дал одежду, чтобы прикрыться, и платок, чтобы вытереть слёзы. Сдержал слово и не позволил слухам разойтись. Прислал лекарство для ран. А сегодня — удержал, не дав упасть.

После всего этого называть его не джентльменом было бы бесстыдством. И всё же от этого вежливого и обходительного человека исходило что-то иное. Запах грубого и безжалостного зверя.

Что со мной не так?

Упрекая себя, Суа открыла дверь и вышла. Сдавленное горло наконец отпустило, и она смогла вдохнуть полной грудью.

Она и представить не могла, что в тот миг, когда дверь за её спиной закрылась, зверь, выпустивший добычу из капкана, обнажил своё истинное лицо.

Тем временем ночной туман, поднявшийся над рекой, добрался до виноградников. Ориентируясь на редкие огоньки, Суа ускорила шаг по пустынной ночной дороге, где даже сверчки затаили дыхание.

Сейчас ещё призрак выскочит.

Эта пустая мысль мелькнула в голове — и тут…

С конца дороги, укутанного густым туманом, донёсся звук шагов. Суа машинально остановилась, но тот, кто шёл навстречу, даже не замедлился.

Жёлтый свет фонарей расплывался в белёсом тумане. Лишь когда сквозь марево проступил приближающийся силуэт, Суа до боли ясно поняла: живой человек на ночной дороге куда страшнее призрака.

Только бы не мужчина.

Но ей предстояло столкнуться с тем, что страшнее любого мужчины.

— …Мама?

Из тумана вышла мать. От ярости у неё помутнел взгляд. Стоило ей заметить дочь, как зрачки вспыхнули диким светом. Опыт подсказывал: сейчас она ничего не видит и ничего не слышит от злости.

Суа знала, что вспышка всё равно случится. Она лишь надеялась, что мать дотерпит до возвращения домой, и была уверена, что так и будет. Перед сном та была в отличном настроении.

Но что-то произошло. Почему-то она разозлилась. Что-то случилось за тот час, пока Суа отсутствовала.

— Мам, ты почему…

— Где ты была.

— Я ненадолго в сауну ходила…

— Если уходишь, надо сказать, что уходишь. И телефон с собой брать!

Мать швырнула смартфон Суа на дорогу. Тот ударился углом об асфальт, подпрыгнул и укатился в траву.

Суа даже не попыталась его поднять. Отводить от матери взгляд было нельзя. Стоило наклониться, как та вцепится ей в волосы.

Сбежать?

Она уже хотела попятиться, но замерла.

Если её поймают в здании, поднимется переполох, они перебудят всех спящих. Тогда мать станет бить её уже на глазах у других. Побои можно пережить, но чужие взгляды — нет. Телесные раны заживают, а душевные остаются навсегда.

А ещё кто-нибудь может вызвать полицию.

Стоило подумать о полиции, как в памяти всплыл тот день в средней школе, когда её увели в участок.

А если мама, как тогда, снова свалит всё на меня, и арестуют не её, а меня?

Разумом Суа понимала, что это маловероятно, но мысль уже покатилась по глубоко прорезанным рельсам травмы и уводила её в иррациональную сторону.

Тогда просто тихо вытерплю. Пусть всё закончится.

Варианта не быть избитой не существовало. В конце концов она выбрала путь, при котором всё пройдёт без свидетелей, и опустилась на колени в сырую землю.

— Мам, прости, что не сказала, куда иду. И что телефон не взяла.

Бывало, мать звонила десятки раз подряд, и если Суа не отвечала, та в конце концов врывалась и таскала её за волосы. Без всякой причины, лишь за то, что она не взяла трубку.

Суа думала, что и сейчас всё из-за этого.

— Эй, Чон Суа. Ты думаешь, я, блядь, из-за такой херни сорвалась?

— …Я не знаю, в чём дело, но я виновата.

— Не знаешь и всё равно виновата?

Для человека, решившего придраться, поводом становится всё. Замолчишь — повод. Скажешь «я виновата» — тоже повод.

— Потому что наврала с три короба и теперь не понимаешь, на чём попалась?

— Мам, ай!

Мать внезапно вцепилась ей в волосы. Суа резко дёрнуло назад, и в поле зрения попал её телефон — тот самый, что валялся на земле, теперь был зажат в материнской руке. На экране, покрытом паутиной трещин, горел список знакомых имён.

Распределение ролей в ежегодном университетском концерте.

Почему он у мамы. Почему он в моём телефоне.

— Что ты мне говорила. Его ещё не объявили?

Дата, указанная вверху списка, была последним днём учебного семестра.

— Ты, дрянь, теперь и бровью не ведёшь, врёшь мне в лицо. Теперь понимаешь, за что тебе достанется. Зубы стисни, сука.

— Мама…

Тяжёлая, мясистая ладонь безжалостно обрушилась на Суа, умолявшую о пощаде.

****

Филипп сжал правую руку и тут же разжал. Что бы он ни делал, ощущение не исчезало. Правая ладонь, в которой, словно ожог, отпечатался образ той женщины, всё ещё болезненно ныла.

Он пришёл сюда, чтобы остудиться, но внутри лишь сильнее вскипело. Даже шагая по влажному, пропитанному туманом воздуху, он не мог остыть. Как потушить огонь снаружи, если он прицепился изнутри?

С самого начала это была глупая затея.

Надо было просто закрыть глаза на попытку изнасилования и пройти мимо. Зачем я полез в чужие дела.

Из-за этой ненужной выходки теперь предстоит провести ночь без сна.

Может, сходить в комнату матери и стащить снотворное? Но эта ведьма наверняка заметит исчезнувшую таблетку и, глядя на меня взглядом, в котором будет слишком ясно читаться причина бессонницы, скривит губы в победной усмешке.

Смешно. Я выдержал, значит, победа за мной.

Пусть женщину вынудили уйти первой, но и она, похоже, сама хотела уйти, а он не сбежал первым. Значит, он не проиграл.

— Ха.

Филипп усмехнулся. Он и сам это понимал. Говорил о победе, а вёл себя как побеждённый. Только что называл себя победителем, а теперь осторожно подменял формулировку на «я не проиграл». Потому что уверенности не было.

Он снова сжал правую руку.

Всего несколько часов.

Ещё несколько часов, и наступит рассвет. Женщина уедет. Далеко, туда, где их пути больше никогда не пересекутся. И когда запах добычи исчезнет окончательно, его чёртова змея снова погрузится в глубокий сон.

Только тогда он действительно одержит безупречную победу.

Всего несколько часов.

Он разжал кулак, провёл рукой по мокрым волосам и уже проходил через калитку в стене, отделявшей бассейн от виноградников.

Шлёп.

Резкий звук разорвал тишину сада. Слишком знакомый звук. Удар по щеке.

— Хн…

Следом донёсся подавленный всхлип. Явный знак того, что происходит что-то опасное.

Тело уже двинулось, ведомое въевшимся чувством справедливости. Но в тот миг, когда из-за густого тумана показались те, кто издавал эти звуки, врождённая жажда наслаждения опередила приобретённое чувство долга.

Женщина, ползущая по каменистой тропе в попытке сбежать, и грубая рука, вцепившаяся в её растрёпанные волосы. Кровавый рот, до этого упрямо выпускавший лишь сдавленные всхлипы, раскрылся и издал короткий, полный боли крик.

— Ай!

В тот же миг с губ Филиппа сорвался вздох. Вкус этого крика был сладок, как мёд, но попробовать его ему не доведётся.

Когда балерина снова упрямо сомкнула губы, жестокая рука схватила её за ворот и рванула вверх. Она едва успела встать на ноги, как размашистый удар обрушился на её голову и прошёл дальше.

К счастью, беспорядочное избиение было не в его вкусе. Краткий всплеск возбуждения угас.

Теперь разум подсказывал, что можно прикрыться справедливостью и положить конец происходящему, но ноги остались на месте, словно он чего-то ждал.

Голова и ноги избиваемой женщины одновременно подломились. В тот миг, когда она тяжело рухнула на колени, блузка, зажатая в руке матери, с треском разорвалась.

Белая плоть опасно всколыхнулась под бикини, словно вот-вот вывалится наружу. Мать без всякой жалости занесла ногу, будто собиралась пнуть футбольный мяч. Женщина, прикрывая грудь обеими руками, металась, пытаясь уклониться, но сил ей катастрофически не хватало.

В конце концов она поползла к собственной матери. Нет, к хозяйке. На четвереньках, как собака. Полуголая сука опустилась на колени у ног своей владелицы и затрясла сложенными ладонями в мольбе.

Слова, срывающиеся сквозь слёзы, невозможно было расслышать, он не мог их разобрать, но тело уловило всё инстинктивно. Словно под действием заморского заклятия, цепная змея с лязгом подняла голову. Пересохшее горло царапнула жажда.

Это не фантазия. Это реальность. Та самая реальность, которую ты желал. Всего в десяти шагах.

Тело вспыхнуло нетерпением, требуя оттолкнуть хозяйку и занять её место. Прямо сейчас.

Я не поддамся.

Филипп напряг всё тело и удержался. Но там, куда воля не дотягивалась, всё уже жадно наливалось, щедро пропитывая ткань ниже пояса.

Это было возбуждение за пределами самоконтроля. Покорный жест, худые руки, трущиеся в жалкой мольбе, и грудь, раскачивающаяся между безжалостно разорванным бельём, были до такой степени вызывающе противоречивы, что напоминали учебник по извращению.

Когда это тело лежало перед ним полностью обнажённым, аккуратно поданным, голод ещё можно было вытерпеть. Но сейчас, в этом беспорядочном, унизительном виде, голод взметнулся до такой крайности, что даже Филипп, знавший свои наклонности, оказался сбит с толку.

Его импульсы не поддавались разумному объяснению. И в глубине сознания, отказавшегося от понимания, поднялся коварный вопрос и, словно змея, впился в остатки рассудка.

Какого цвета её соски? Ах, такие же, как её припухшие алые губы. В любом случае я всё это высосу, пережую, разорву.

Молниеносная дрожь рванулась из самой глубины живота и прошила тело насквозь. Каждая клетка содрогнулась и забилась в пульсирующем ритме. В одно мгновение он почувствовал наслаждение, не сравнимое ни с чем из того, что знал прежде, но без малейшего намёка на разрядку.

Впервые в жизни Филипп испытал сухой оргазм.

Порог наслаждения, который большинству не удаётся даже отыскать, он пересёк без единого прикосновения. Лишь зрением, слухом и краткой вспышкой воображения.

Удовольствие оказалось настолько острым, что сумело развязать опасные желания, которые он подавлял всю жизнь.

Филиппу пришлось признать. Эта женщина была совершенством. А он сам — безнадёжным, неисправимым.

Он наконец принял решение и сделал шаг. Но не вперёд, а назад. Вернувшись в спа, Филипп подошёл к стойке ресепшена, поднял беспроводной телефон и набрал короткий номер.

— Это я.

Дежурному службы безопасности он коротко приказал:

— Вызовите полицию.

Лязг.

Цепная змея, затаившаяся в животе, резко дёрнулась.

Теперь это больше не вызывало у него никакого дискомфорта.

****

— Ха!

Услышав от Яны доклад о прибытии полиции, Ингрид коротко рассмеялась. Она откинула голову назад, и бриллианты на серьгах звякнули, сталкиваясь друг с другом, напоминая раболепный смех слуг, по привычке подражающих своей хозяйке.

В час, когда ей полагалось бы быть в пижаме, на ней было вечернее платье, ничем не отличавшееся от того, в котором она была на ужине. Всё потому, что она ждала представления, которому предстояло увенчать её отпуск.

«Тебе больше подошла бы роль сценариста или режиссёра, создающего постановку, а не артистки, которая носится по сцене. Почему же ты стала балериной?»

Когда-то Филипп бросил ей это с издёвкой. Язвительная насмешка, но не без правды.

Разумеется, Ингрид не собиралась смиренно дожидаться исхода пари. Узнав кое-что занятное, она отправила Яну покопать под ту балерину. Выяснилось, что в начале года мать заявилась к профессору после того, как дочь не получила роль в университетском спектакле.

С этого момента в голове Ингрид начал складываться каркас пьесы.

— Кстати, у вас ведь каждый семестр ставят спектакль? Впереди много работы?

Этот вопрос, заданный при личной встрече с матерью и дочерью, заставил девчонку побледнеть. Прекрасный знак.

— Обязательно приходите, в этом году Жизелью… Жизелью…

Переводя слова матери, Чон Суа запнулась на полуслове.

— В общем, если будет время, приходите.

По самодовольному выражению лица матери и по потупленному взгляду дочери было ясно: та наверняка заявила, что в этот раз её девочка будет Жизелью, а дочь, уже зная правду, не смогла передать это дословно.

Значит, она всё ещё не сказала ей.

Похоже, если выяснится, что она всего лишь в кордебалете, это станет катастрофой.

Ровно тем, что нужно Ингрид.

Достать у Манхаймской консерватории список участников следующего спектакля для Яны было делом одного звонка. Отправить файл девушке с анонимного адреса, замаскированного под школьную почту, оказалось ещё проще.

А вот ждать было пыткой.

Для Ингрид даже один день тянулся мучительно долго. Кёнран, так цепко державшая дочь, наверняка рылась и в её телефоне, но даже к вечеру ничего не произошло.

Утром они уезжали. А ждать и надеяться на удачу было не в её характере.

В итоге Ингрид отправила Яну прямо в номер к той женщине. Секретарша разбудила Кёнран, попросив проверить отправленный график завтрашнего отъезда. Наивная марионетка, ни о чём не подозревая, тут же полезла в телефон дочери искать письмо, и в какой-то момент сон как рукой сняло.

Вернувшись, Яна доложила: не найдя дочь, Кёнран направилась в спа. Тогда Ингрид встала у окна комнаты, выходящей на дорожку между западным корпусом и спа, оставив створку слегка приоткрытой.

Так первые шумные звуки поднявшегося занавеса она встретила словно из королевской ложи.

Сердце забилось быстрее. По венам разлилось острое возбуждение, щекочущее пальцы рук и ступни.

Наконец пьеса началась.

Войдя в хаотичный вестибюль спа, где вперемешку толпились полицейские и персонал, Ингрид прежде всего отыскала Филиппа. Как и ожидалось, её сын, обернувшись в банное полотенце, с растрёпанными волосами, сидел на диване рядом с женщиной, съёжившейся, словно испуганный мышонок.

Цок.

Стук её каблуков, намеренно громкий, заставил Филипа поднять голову. Поймав его взгляд, Ингрид сказала глазами: «Поклонись. Победителю этого пари…»

Она собиралась улыбнуться улыбкой победителя, но её опередили. Несчастный побеждённый осмелился улыбнуться улыбкой победителя.

— Господин фон Альбрехт, нашли.

Из спа вышел сотрудник и протянул Филиппу чокер, который женщина обронила в сауне. Сначала он собирался выбросить этот собачий ошейник и из вежливости подарить ей что нибудь другое, но передумал.

Он принял ошейник. На этот раз он собирался собственноручно застегнуть его на её шее, но к ней подошёл полицейский и обратился с вопросом:

— Значит, эта женщина — ваша мать, фрау Чон, и именно она применила насилие?

С тех пор как приехала полиция, женщина сидела, опустив голову, и дрожала. Лишь теперь она подняла лицо. Увидев разбитые губы и распухшие щёки, полицейский поморщился. Однако взгляд женщины был направлен не на него, а на её мать, сидевшую в другом конце холла.

У Кёнран, ещё недавно охваченной безумной яростью, лицо побелело, она дрожала и всхлипывала. Это была не игра. Она и впрямь выглядела сломленной. Посторонний легко мог бы решить, что жертва именно она.

— Фрау Чон?

Полицейский повторил вопрос, не получив ответа. Он уже выслушал свидетельские показания Филиппа и через Яну проверил личности и статус пребывания обеих кореянок по паспортам, принесённым из их номера.

— Эта женщина ударила вас, верно?

Так что это был лишь формальный вопрос для подтверждения от самой потерпевшей перед отправкой в участок, но женщина…

— Нет.

Очевидная ложь застала Филиппа врасплох.

— М-мама ничего не делала.

— Тогда как ваше лицо оказалось в таком состоянии? И почему одежда порвана?

— Я… я сама… у-упала и ушиблась.

Понимая, что ей не поверят, женщина заметалась взглядом из стороны в сторону и торопливо добавила:

— Туман был слишком густой, я плохо видела. Мама просто вышла меня искать…

Полицейский не видел происшествия своими глазами и мог опираться лишь на слова свидетеля и самой пострадавшей. Если жертва упорно отрицала насилие, даже полиция не имела права задержать предполагаемую виновницу.

— Мы отпустим вашу мать, но…

Полицейский достал из внутреннего кармана визитку и небольшую брошюру и протянул Суа. Это был информационный буклет о помощи жертвам домашнего насилия.

— Если передумаете, свяжитесь с нами.

— Да.

Ей не хотелось упрямиться, настаивая, что это не нужно, и тратить время перед пугающе строгими полицейскими. Думая лишь о том, как поскорее уйти, она дрожащей рукой приняла два клочка бумаги и поднялась. В этот момент она встретилась взглядом с мужчиной, сидевшим рядом.

Даже в этом смятении и стыде Суа вдруг ощутила, что он был к ней необычайно мягок. Слишком близок. Слишком непринуждён. И от этого ей стало только хуже.

Но теперь от того тревожно тёплого мужчины не осталось и следа. Когда её пронзил ледяной взгляд, полный яростного осуждения, Суа отвернулась.

Теперь, когда был свидетель, ей не нужно было бояться, что её саму сочтут виновной. И всё же была причина, по которой она не дала арестовать мать…

«В конце концов мне всё равно придётся вытаскивать маму своими руками».

Для того мужчины обращение в полицию было концом истории. Для Суа же это было лишь началом. Для него Кёнран была всего лишь посторонней женщиной, с которой он больше никогда не столкнётся. Для Суа же мать оставалась семьёй. Причём единственной семьёй, с которой, нравится ей это или нет, ей предстоит жить всю жизнь.

Такова семья. И закон, и общество пасуют перед этой оградой, не решаясь легко её переступить. Поэтому какое бы наказание ни получила мать, всё в итоге вернётся к Суа. И тогда расплата будет куда более жестокой, чем сейчас.

Ты можешь считать, что она заслуживает наказания. Но для меня это не так. Не осуждай меня.

Однако Филипп вызвал полицию вовсе не ради того, чтобы поступить правильно.

«Одного звонка достаточно, чтобы без труда сменить хозяина».

Следуя предложению матери, он был уверен, что сможет законно и естественно оформить переход прав на Чон Суа. Но преданность женщины, унаследовавшей собачью натуру, оказалась поразительной.

Говорят, собака виляет хвостом даже тому хозяину, который собирается её сожрать.

Она всё ещё находится под властью матери.

Значит, остаётся только один способ.

«Или есть путь куда более сложный и опасный, зато абсолютно надёжный».

В тот миг взгляд матери сказал всё без слов.

Единственный выход — сожрать хозяина.

****

— Нельзя оставлять жертву и нападавшего в одной комнате.

Таким правилом руководствовались в доме фон Альбрехтов, и когда Яна предложила дать ей отдельную комнату пусть всего на одну ночь, Суа не стала спорить и переселилась в соседнюю.

— Вам это понадобится.

Суа не решалась поднять глаза от стыда за то, что устроила переполох в чужом доме, а Яна заботливо подала ей кружку с тёплым чаем и две таблетки.

— Забудьте о сегодняшнем и постарайтесь крепко выспаться.

Какое тут «крепко»... Ей было так стыдно, что хотелось немедленно уехать, но стояла кромешная тьма, да из этого глухого замка без машины всё равно не выбраться. Она молча проглотила всё, что ей протянули, и легла в постель.

Щёлк. Последнее, что она помнила, — звук захлопнувшейся за спиной двери.

Когда начался дождь? Звук ливня, яростно хлеставшего в окно, был тоскливо-унылым. Но Суа проснулась не из-за дождя.

— Пути назад нет. Я пал жертвой собственной жажды. Из-за тебя. Так что теперь твоя очередь подчиниться мне, — доносился незнакомый шёпот.

Кто это?

В тот же миг она ощутила между ног чужую руку. Она проникла между бёдер, скользнула по обнажённой коже вверх и вниз, от чего по телу побежали мурашки. Хватка на лодыжке, заставлявшая шире раздвинуть ноги, вызывала необъяснимое дежавю.

Незнакомец тёр её кожу ниже пупка и внезапно его рука скользнула под бельё.

Н-не надо. Не трогай.

Палец, погрузившийся в тёплую плоть, дёрнулся, задел что-то внутри, и в тот же миг Суа судорожно выгнулась. 

— Ха-а.

Жаркое, тяжёлое дыхание пролилось ей на шею. Даже неопытная девушка инстинктивно поняла — так дышит сексуально возбуждённый мужчина. Её охватил ещё больший ужас.

Кто ты? Прекрати!

Суа предположила, что её сковал сонный паралич. Она пыталась выдавить из себя звук, но голос не слушался. Хотела оттолкнуть руку, что бесцеремонно ласкала место, которого она и сама никогда не касалась, но не могла и пальцем пошевелить. Как ни пыталась открыть глаза, чтобы увидеть того, кто это делает, — тяжёлые веки не двигались.

Она старалась разжать губы, но и они не слушались — и тут что-то чужое плотно закрыло ей рот. Нечто мягкое, мясистое, липкое… Суа поняла, что это губы, только когда рот насильно раскрыли, и внутрь ворвался язык.

— Ммф…

Она почувствовала металлический привкус крови. Столь же безжалостное, как и лапавшая её снизу рука, трение разорвало едва зажившие уголки губ.

Тошнит.

Но мужчину это только заводило — он с каким-то маниакальным удовольствием принялся всасывать ранку.

— Хм!

И не только губы — всё её тело он прижал к себе. Тяжесть давила на грудь, не давая вдохнуть, а толстый язык, извиваясь, словно змея, проникал всё глубже, перекрывая горло. Дышать было почти невозможно.

— Кх…

Когда дыхание стало прерываться и она уже почти захлёбывалась, мужчина наконец отпустил её. Но и тогда, словно жалея, что это закончилось так быстро, настойчивый язык продолжал вожделеюще облизывать кровоточащие уголки губ.

— Твой первый поцелуй.

Пропитанный вожделением шёпот липко проник в ухо.

— Я отнял его у тебя силой. Каково это? 

Отвратительно.

Вместо слов из приоткрытых губ вырвался лишь сбивчивый, неровный выдох.

— А здесь тоже впервые?

Рука, всё ещё зарывшаяся в трусики, вновь пришла в движение. Мужчина углубился дальше, нащупывая что-то, потом раздвинул двумя пальцами нежную плоть. Подушечки пальцев очерчивали круги у входа во влагалище.

— Здесь тоже придётся раздвинуть насильно. Как губы.

Не надо.

Она хотела сжать ноги, но сил не было. Может, и правда сонный паралич?

— Хх…

Тело, не двигавшееся и не шелохнувшееся, дёрнулось и забилось лишь тогда, когда кончик пальца рассёк уязвимую складку плоти и вонзился внутрь. Суа чувсьвовада, как собственное тело предало её.

Больно.

В место, куда никогда ничего не проникало, теперь грубо вторгалось нечто чужое. С каждым толчкообразным движением странное, доселе незнакомое ощущение разливалось по низу живота и его сковывала тянущая боль. Лёгкое прикосновение вызывало глубокие, пугающие волны.

Влажный звук трения её плоти о его пальцы вызывал дрожь от ужаса. Мужчина тоже был на грани, но по другой причине — подавленный стон рокотал глубоко в его груди и передавался в прижатую к ней грудь Суа.

Не хочу. Не хочу.

Когда слёзы почти прорвались наружу, палец выскользнул. Она похолодела от мысли, что вместо него войдёт нечто ещё. Охваченная ужасом, окаменевшая Суа почувствовала, как мужчина отстранился. Но то, что проникло в неё, было не членом, а низким, густым голосом.

— И первый поцелуй, и первый секс — наверное, не такие, как ты хотела. Отныне ничто в твоей жизни не будет так, как ты захочешь. С сегодняшнего дня я твой хозяин.

Затем последовали непонятные слова, в которых не было ни капли сочувствия.

— Так что в следующий раз ты должна будешь встать передо мной на колени. И к тому времени… — Липкая ладонь коснулась раны на губе. В этом прикосновении чувствовалась ярость, но не та, что рождается от сострадания к чужой боли. — Все следы других исчезнут, и останутся только мои.

— Хх…

Внезапно влажная плоть снова прижалась к её губам. Не менее жестокие, чем руки, его губы впились в порванный уголок, смяли и потянули, а затем оторвались. Это место горело, будто на нём выжгли клеймо раскалённым железом.

— Честно говоря… — На этот раз липкая рука обвилась вокруг шеи. — Тебя тоже хочется убить.

— Кх…

Пальцы сжались. Он с такой силой сдавил ей шею, что, казалось, мог сломать её одной рукой.

Помогите…

Даже на грани смерти её тело оставалось скованным, и всё, что она могла — это царапать простыню. Предсмертный крик обернулся глухим хрипом, и она теряла сознание, пока мужчина продолжал говорить что-то непонятное.

— Если бы не ты. Если бы не ты, в моём идеальном мире не было бы такого пятна. Мы начали грязно, и я уже знаю — так же и закончим. И потому однажды, вот так…

— Кх…

И лишь когда сознание окончательно помутилось и руки, царапавшие простыню, обмякли, ладонь, грозившая сломать тонкую шею, разжалась.

— А пока… сладких снов.

Едва он успел произнести пожелание, от которого тянуло холодом, как Суа погрузилась в сон, похожий на смерть.

В тот короткий миг ей смутно почудилось, что снаружи кто-то стучит в дверь.

Суа сидела перед туалетным столиком и смотрела в зеркало. Лицо выглядело ещё хуже, чем прошлой ночью — красное, неровное, в пятнах.

Обычно на следующий день после побоев синяки и отёки становились сильнее. Часто проявлялись новые, которых сразу не было видно. Кожа вокруг разорванного уголка губ теперь почернела от лопнувших сосудов, и кровоподтёк был размером с подушечку большого пальца.

Несмотря на жару Суа густо намазала лицо тональным кремом, чтобы скрыть синяки. Но ярко выраженные следы материнских пальцев на шее не скрывал даже плотный макияж, поэтому она развязала шёлковый шарф, висевший на ручке сумки, и повязала его на шею.

Синяки можно замазать, но корку и отёк — никак не спрятать. Чтобы чужие любопытные или сочувствующие взгляды не бросались в глаза, она глубже натянула шляпу и начала собирать вещи.

Собирать, по сути, было нечего. Вещи, которые она взяла с собой, когда вчера вечером переселилась в отдельную комнату, она почти не трогала. И всё же Суа тщательно заглянула под каждую мебель.

— Где же она?

Не хватало одной гостевой тапочки. Казалось бы, ерунда, но Суа не могла не вернуть взятое — это стало своего рода навязчивой привычкой из-за матери, которая в гостиницах тащила всё, что не приколочено.

В итоге тапочку она так и не нашла, и, чувствуя неприятный осадок, вытащила чемодан в коридор. В лобби уже собрались Яна с компанией балерин и гостей и о чём-то болтали.

— Туман такой густой, интересно, смогут ли самолёты вылететь.

— В аэропорту, думаю, получше. Рейсы ведь не отменили?

Среди них матери не было. Суа решила, что та, как всегда, опаздывает.

Когда же до назначенного времени осталось совсем немного, а мать всё ещё не появлялась, Суа занервничала. Это была не экскурсия, которую можно начать с опозданием. Если мать задержит всех и они пропустят обратный рейс, будет беда.

Вряд ли кто-то станет ждать опоздавшую — скорее, уедут без неё. Суа совсем не хотелось остаться с матерью наедине.

В конце концов, преодолев неловкость, она обратилась к Яне:

— Вы случайно не видели мою маму?

Яна моргнула и покачала головой.

Значит, всё ещё в комнате?

Суа подняла взгляд на лестницу, нервно прикусывая губу.

— Схожу, посмотрю. — Яна поняла, что девушка не горит желанием встречаться с матерью, и предложила сходить вместо неё. Но через несколько минут вернулась с неожиданным ответом: — Её там нет.

— Что?

Суа поднялась наверх — и действительно, комната была пустой.

Ушла, не сказав ни слова? Может, собрала вещи и уехала, чтобы вынудить меня прибежать и просить? Мать вполне способна на такое, чтобы поставить меня в неловкое положение.

Но вещи матери остались на месте. Даже телефон лежал на тумбочке у кровати, рядом с пустой бутылкой вина и бокалом с запёкшимися на дне красными потёками.

Внезапно её охватило дурное предчувствие. Что, если мать, в шоке от вчерашнего, на эмоциях и под действием алкоголя, решилась на крайний шаг?

— Мам…

Она бросилась к окну, выглянула вниз, но ничего не увидела. Поиски вскоре охватили весь замок.

Где же ты?

Все уехали. Суа тоже должна была уехать вместе с ними, но осталась, как прикованная, одна в замке. Она ходила из угла в угол у окна, когда вдруг услышала, как где-то распахнулась дверь, а затем — гул пылесоса. Звуки приближались, вперемежку с болтовнёй горничных, убирающих гостевые комнаты.

Нужно освободить номер.

Суа запихала мамины вещи в сумку, практически сгребая их, и вышла. Даже в этой спешке она вытащила из багажа украденную матерью чайную чашку. Избегая взглядов горничных, девушка спустилась в лобби — и замерла.

На диване сидели фон Альбрехты.

— А, вот ты где.

Встретившись взглядом с гостьей, Ингрид поставила чашку на кофейный столик и поманила её рукой. С каждым шагом плечи Суа всё больше сжимались.

Это гостевая зона. Хозяйка может находиться здесь только из-за гостей, а значит, из-за исчезновения моей матери. Эти двое тоже собирались уехать сегодня вместе с остальными в аэропорт, чтобы вернуться домой, во Франкфурт, но теперь из-за нас вынуждены задержаться.

— Садись. Чемодан оставь, я скажу, чтобы сотрудники погрузили его в машину.

Ингрид указала на место рядом с мужчиной. Суа села, как велели, но на самом краю дивана, подальше.

Он похож на того мужчину из ночного кошмара.

После такого сна сидеть к нему близко было неловко.

— Наши сотрудники скоро найдут твою мать, так что не переживай слишком.

— Да, спасибо.

Ингрид снова взяла чашку, а мужчина лишь коротко встретился с Суа взглядом и снова опустил глаза к планшету. 

Наверняка занят, а из-за нас…

Чувствуя себя ещё более неловко, Суа извинилась:

— Простите, что доставила вам столько хлопот с прошлой ночи.

— Ничего страшного.

Ингрид мягко улыбнулась и покачала головой, а Филипп никак не отреагировал. В тот момент, когда он подозвал официанта, Суа успела подумать, что этот мужчина нарочно её игнорирует, но он просто велел принести ей что-нибудь выпить.

Я думала, он злится, что я отговорила полицейских, которых он вызвал… а, может, и нет.

Вчерашняя излишняя, почти навязчивая близость куда-то исчезла. Он снова был сдержан, показывая безупречные манеры, и сосредоточенно смотрел в планшет. Суа исподтишка бросала на него взгляды.

Вполне мог бы поручить всё персоналу и уйти, но остался, как хозяин, чтобы быть рядом. Зря, конечно, утруждает себя.

От этого ей было и благодарно, и мучительно неловко.

Мало того, что побои здесь увидели, так теперь ещё и из-за материнской выходки эти люди оказались в затруднении. Не в силах поднять голову, она спряталась за чашкой чая, притворяясь, что пьёт.

Да, это именно материнская выходка. Неужели она решилась на самоубийство?

Мать часто угрожала этим, но никогда не доводила до конца. Это всегда было ради привлечения внимания или чтобы манипулировать Суа. Значит, и сейчас это спектакль.

Вдруг в ней вскипела злость.

Даже ребёнок так не вёл бы себя в чужом доме. Неужели в свои за сорок нельзя перестать срывать злость на окружающих и рушить им день? После вчерашнего — уже хватит. Полицию ведь вызвала не я. Я терплю и молчу, неужели нельзя, чтобы и ты хоть раз уступила?

Сколько можно…

Мысль зашла так далеко, что в голове мелькнуло: Да, лучше бы ты на этот раз и правда… — но договорить про себя она не успела. В лобби вбежал охранник, увидел её и замер. Он подошёл медленнее, чем вошёл, и на лице его ясно читалось смущение. Сердце Суа забилось быстрее.

— Это…

— Что?..

— Нужно, чтобы вы пришли и подтвердили.

Что именно?

Не решившись задать вопрос, Суа покорно пошла за охранником. Они вышли наружу, обогнули замок почти по всему периметру, и лишь тогда он остановился у перил. Это было то самое место, с которого, как говорили, несколько веков назад любовница графа бросилась вниз.

Там уже стояли ещё один охранник и несколько сотрудников. Их взгляды были мрачными, как сама погода. Когда они молча расступились, на земле оказалась одинокая, перевёрнутая тапочка.

Взгляд Суа, побелевший от ужаса, невольно скользнул дальше — к перилам. Чудовищная догадка, или же подлая тайная надежда, грозила стать явью. Она не знала, что именно должна сейчас чувствовать, но страх был отчётливым и… допустимым.

Не хочу видеть. Но и хочу. Но не хочу.

Она шла вперёд, будто кто-то толкал её в спину, и в то же время останавливалась, словно сопротивляясь. Так, шаг за шагом, оказалась у самых перил. Чувствовала на себе напряжённые взгляды, от которых жгло затылок.

Сначала она долго смотрела вдаль, туда, где за туманом угадывался берег реки. Потом глубоко вдохнула и всё-таки опустила взгляд вниз.

Но под ногами было лишь пустое, бледное марево. Ничего. На миг её охватило растерянное облегчение — и тут белёсый туман, висевший внизу, сорвался и рассеялся под напором пенящейся воды.

В тот же миг в груди что-то сжалось, и воздух вырвался рывком.

В крови и речной воде, неестественно изломанное тело зацепилось за выступ скалы.

— Мам?..

Или то, что когда-то было её матерью.

Где-то вдалеке завыла сирена. Ей казалось, что чрезмерно ласковая ладонь на её плече тоже была бесконечно далекой.

****

Мама жива.

Суа не знала, что именно должна чувствовать при мыслях о её смерти, и теперь ощущала такую же растерянность, когда ей сообщили, что мать дышит. Она признавалась себе, что испытала облегчение, едва услышав это. Смешно, конечно. Всё-таки единственная семья.

Но привычного для таких слов тепла и привязанности не было. Оставаться в мире одной — страшно. Суа, в которой ещё жило что-то детское, просто нужен был взрослый рядом.

Но могла ли её мать, будучи в таком состоянии, быть тем взрослым, который ей нужен? Можно ли вообще было сказать, что она жива?

Диагноз врача: внутричерепное кровоизлияние из-за удара о выступ скалы, перелом черепа и шейных позвонков, вызвавшие кому; почти наверняка — полный паралич.

Как всё дошло до этого?

Почти все были уверены, что это попытка самоубийства. Перила там слишком высоки для её роста, случайно соскользнуть или потерять равновесие невозможно — нужно было перелезть самой.

Но Суа считала, что это был несчастный случай. Да, трудно вообразить, что можно так оступиться и перелететь через перила до груди, но ещё труднее было поверить, что её мать решится на самоубийство. По крайней мере, Суа знала её лучше всех: решимости умереть у неё не было, а ума — тем более. Значит, глупое, безрассудное бахвальство обернулось трагедией.

Мысль о том, что это могло быть покушение на убийство, даже не возникала. В тот вечер в замке Розенталь просто не было человека, который хотел бы её смерти.

Единственной, у кого был мотив, была сама Суа.

Это автоматически делало её главной и единственной подозреваемой. Потому что нашёлся человек, который не верил ни в несчастный случай, ни в самоубийство.

Сидя перед столом следователя, Суа беспокойно метала глазами по сторонам. Открытое помещение, полиция сновала туда-сюда, звенели телефоны, стучали клавиши.

Это было не похоже на тёмную, давящую комнату допроса из фильмов. Атмосфера была почти обычной, но на Суа давил сам факт происходящего. Всё напоминало тот давний день, когда её уже приводили в участок.

— Ах, я не это имел в виду…

— Что?

Сердце грохотало так, что она почти не слышала следователя. Поэтому она уже в третий раз отвечала невпопад или переспрашивала самые простые вопросы.

Она даже не притронулась к бутылке с напитком, что он ей дал. Руки дрожали слишком сильно, а это только подогревало бы подозрения. Она сжала их в кулаки и спрятала под столом.

— По словам горничной, убирающей спальню в тот день…

Следователь за столом явно находил странным, что Суа не выглядит печальной. Но девушка просто ещё не осознала произошедшее.

Когда-нибудь она будет плакать, но оплакивать станет не несчастье матери, а собственную беду. Однако для полиции важно не что именно ты оплакиваешь, а выглядишь ли ты при этом как «нормальный человек».

Наверное, стоило сыграть на камеру. Я ведь умею, просто растерялась и упустила момент.

— Во время поисков вы остались в спальне одна и собрали вещи вашей матери. А ведь это могла быть сцена преступления. И вещи — потенциальные доказательства.

— Я… просто… там надо было прибрать, горничные ждали, чтобы я освободила комнату…

Суа и без того терялась перед полицией, а сейчас слова сыпались путано и сбивчиво. Она понимала, что это вызывает подозрения, но не могла взять себя в руки.

— Я подумала, что мама просто злится на меня…

Хотела подшутить, спрятаться. Подшутить… спрятаться… Как это будет по-немецки? С трудом перебирая слова, она достала телефон и открыла переводчик. Пальцы всё время ошибались, приходилось стирать и печатать заново, и от этого взгляд следователя, вперившийся в неё, становился всё тяжелее.

Холодный пот скатился по позвоночнику.

— Кажется, я немного опоздал.

Послышался незнакомый мужской голос, и рука с визиткой прошла мимо неё, протянув её следователю за столом. По одной только фактуре и печати было видно, что визитка дорогая. Полицейский пробежал взглядом по надписи и, заметно растерявшись, моргнул.

Что же там написано?

Ответ дала следующая фраза мужчины:

— Я Шульц, представляю интересы фрау Чон.

Она решила, что это кто-то по делу следователя, но оказалось — её адвокат. Теперь уже Суа моргнула в замешательстве. Она никого не нанимала. И денег на это у неё не было.

Незнакомец, называющий себя её адвокатом, придвинул стул и сел рядом. Суа, всё ещё ошеломлённо глядя на него, вдруг перевела взгляд дальше — за его плечо, на силуэт у окна. Там стоял мужчина с крупной, внушительной фигурой, спиной к солнцу, пробивавшемуся сквозь жалюзи. И сердце Суа ухнуло вниз, когда она узнала его.

Филипп фон Альбрехт.

Он здесь.

Почему? Стоп… Тогда этот адвокат… почему?

Вопросы всё быстрее тянулись цепочкой.

Мужчина у окна слегка смягчил жёсткое выражение лица и едва заметно кивнул ей. В тот же миг по Суа пробежала дрожь — не такая, как раньше от страха, а совсем иная, незнакомая, от которой перехватило дыхание.

Зачем он делает для меня всё это?..

Такой помощи она даже не могла вообразить. Она ведь не просила. И не говорила ему, что едет на допрос. Разве что упомянула Яне, что ей нужна машина, чтобы добраться до участка. Но тогда он мог бы и не знать.

Значит, хотел узнать? Но зачем?..

— Продолжайте, — сказал адвокат, обращаясь к следователю.

Суа, опомнившись, отвела взгляд от Филиппа. А тот, оказывается, уже давно смотрел на следователя, пока она не могла отвести от него глаз. Щёки запылали.

— Э-э… да… на чём мы остановились? — пробормотал следователь, мельком взглянув на мужчину у окна. Он очевидно знал, кто он такой. Они уже встречались, когда тот давал показания как свидетель. И его поразило, что богатый покровитель оплатил адвоката для бедной иностранной балерины.

— В ту ночь до утра вы были одна? — задал он вопрос, явно сбившись с предыдущего.

Адвокат кивнул ей, давая понять, что она может отвечать. С мыслью, что теперь рядом есть кто-то, кто встанет на её сторону, Суа почувствовала облегчение и смогла заговорить.

— В ту ночь, как только я перешла в другую комнату, сразу заснула. Проснулась уже утром.

— Мать ночью к вам не заходила?..

Суа покачала головой.

— Странные звуки не слышали?..

Тут Суа вдруг вспомнила: в ту ночь она вроде бы слышала, как кто-то стучит как будто бы в соседнюю дверь.

Но это был сон.

Иначе всё не складывалось. Не мог же человек, который позаботился о госпитализации матери, помог с полицией, нашёл ей жильё и даже нанял адвоката, одновременно пытаться её убить.

В ту ночь она столкнулась с ним голой в сауне, поймала его осуждающий взгляд, а потом получила побои от матери и ощутила, как кто-то сжал ей горло. Всё это перемешалось, превратившись в грязный и жестокий сон.

Суа мотнула головой и прикрыла ладонью разгоревшийся затылок, отрицая, что слышала что-то странное. Как только она умолкла, заговорил адвокат:

— Фрау Шин в ту ночь пила, и в её организме нашли следы снотворного, верно?

Суа резко подняла голову. Она слышала об этом впервые.

— Но моя мама такое не принимает.

Следователь удивлённо приподнял бровь.

— У неё в косметичке лежало. Вы не знали?

Совсем нет.

Они столько лет жили вместе, ночевали в одной комнате, но Суа никогда не видела в её косметичке каких-то неизвестных таблеток.

— Это вещество в сочетании с алкоголем усиливает эффект, ослабляет контроль над импульсами и известно побочными действиями вплоть до суицидальных.

Пока адвокат фактически подталкивал к версии о самоубийстве, Суа озвучила иную мысль:

— Убийство…

— Если это убийство, значит, кто-то столкнул или сбросил фрау Шин за перила. Но фрау Чон куда меньше и легче её. Согласитесь, физически маловероятно, что моя подзащитная способна на такое. — Адвокат бросил на неё взгляд, явно намекая на очевидную разницу в комплекции.

— Есть ли ещё точки, откуда можно попасть туда? — спросил следователь.

Он развернул монитор и показал фото, снятое снизу вверх: на каменной стене выделялась одинокая дверь. Он допускал, что Суа могла вытолкнуть мать именно там.

Филипп, до сих пор стоявший у окна, подошёл и посмотрел на фото.

— Эта дверь всегда закрыта, — покачал он головой.

— А в тот день кто-то мог её открыть?

— Только ключом из охраны. Посторонние туда не попадут.

— Понятно…

— Я понимаю, к чему вы клоните, но это исключено, — продолжил Филипп. — К двери ведёт путь через винный погреб, потом — через склад и тюремные камеры, куда вход посторонним запрещён. Это как лабиринт. Гости точно не знают дороги.

— Значит, остаются только перила… Надо будет уточнить у охраны.

Пока трое мужчин обсуждали версии, Суа зацепилась за одну деталь.

Это странно. Очень странно. После развода у матери действительно были бессонница и депрессия. Когда ей советовали обратиться к психиатру, она взрывалась, обвиняя всех в том, что её считают сумасшедшей. И эта женщина вдруг пьёт психотропы? Возможно, тайком, но скорее она вообще не притронулась бы к ним из-за уязвлённой гордости. Тем более сейчас у неё бессонницы уже не было…

Мысль прервал следователь:

— Под ногтями фрау Шин нашли вашу ДНК.

— Так это ж в ту ночь… — начала она и осеклась. Чтобы сказать правду, пришлось бы признать, что она лгала, когда отрицала факт избиения. Тогда это было потенциальное дело о побоях, но теперь — покушение на убийство, и пострадавшая Суа превратилась в подозреваемую.

Следователь уловил её паузу.

— Что произошло?

Суа растерянно посмотрела на адвоката, но тот ждал ответа от неё.

Почему он не вмешивается? Неужели Филипп не рассказал ему?

Под давлением взглядов Суа сдалась:

— Мама ударила меня. — И, сказав это, попыталась перехватить инициативу: — А почему я тогда сказала, что нет…

Но продолжить было невозможно. Для того, кто не знал всей истории, ложь Суа могла показаться странным, нелогичным поступком. Для иностранца, выросшего в другой культуре, где понятие семьи совсем иное, — тем более. Объяснить такое, да ещё и на чужом языке, было невозможно — слова застревали в горле.

Как назло, язык начал заплетаться, в голове всё стало белым шумом — и немецкие слова перестали приходить на ум. Она лишь беззвучно шевелила губами, пока момент для объяснений не был окончательно упущен. Следователь, который до этого просматривал записи ночного вызова, поднял на Суа подозрительный взгляд — и, как она и ожидала, начал допрос.

— Так почему вы солгали полиции?

— Я... я, я солгала, но...

Раз я уже соврала, значит, и мои слова, что я не толкала маму, они воспримут как очередную ложь?

— Да, я солгала, но... но всё же...

Я не толкала маму. Да, думала, что хочу её убить... но это была не я.

Снова — как когда-то в Корее — на неё навешивали клеймо преступницы. Только что собранные по кускам силы снова пошатнулись.

Полицейский, запихивающий её в машину; плачущая, мать, орущая на весь двор, чтобы её заперли в камере и «проучили»; соседи, что ещё вчера смотрели на неё как на примерную дочь, а теперь — как на чудовище, покушавшееся на собственную мать, — с холодом во взгляде и осуждающим щёлканьем языка. Воспоминания, которые она так не хотела вспоминать, накрыли её, и перед глазами потемнело. Тесная, мрачная комната памяти захлопнулась, дыхание стало тяжёлым, сердце колотилось в груди.

— Ах, конечно, я понимаю, — сказал кто-то.

Теперь даже немецкий перестал доходить до сознания. Чем дольше из уст следователя лились бессмысленные звуки, тем сильнее накатывала паника.

— Бывает, что жертвы домашнего насилия боятся мести или потерять кормильца и поэтому покрывают агрессора. Но здесь, раз сразу после нападения агрессор стал жертвой, мы просто обязаны провести формальную проверку, так что вы...

— Подождите.

Мужчина, что стоял у окна, прервал следователя и подошёл к Суа. Наклонившись, он поднял её лицо за подбородок. В его взгляде странно сочетались мягкость и давление.

— Вам плохо, фрау Чон?

— П-позовите... п-переводчика...

Она с трудом выдавила по-английски просьбу, и в тот же миг Филипп резко придержал её, обернувшись к следователю:

— Вызывайте скорую.

— Я... я в порядке...

Она не успела закончить — горло сжало так, что голос оборвался. С того момента, как он коснулся её, дрожь пошла неконтролируемой волной.

— Ха... ха...

Она судорожно хватала воздух, а в его глазах что-то яростно вспыхивало. Этот взгляд только сильнее душил её.

— Нет, так нельзя.

Филипп подхватил её и в следующее мгновение она уже была на руках. Он вынес её из полицеского управления, усадил в машину, ожидавшую на стоянке.

— В ближайшую больницу.

Водитель тронулся. Сказать, что всё пройдёт, стоит только немного отдохнуть, она уже не могла — горло будто сжало обручем.

Но и на улице легче не стало. Голова закружилась, ноги не держали, и ей пришлось, как он велел, опереться на его грудь. Руки обхватывали её слишком крепко, затрудняя дыхание. Каждый резкий вдох заставлял грудь подниматься и прижиматься к его твёрдому торсу, вызывая у Суа жар стыда. Она уже хотела попросить, чтобы он ослабил хватку, как вдруг...

— Ах!

Его рука внезапно скользнула под платье. Она широко раскрыла глаза и посмотрела на него, но в его сосредоточенном и непроницаемом взгляде ничего не изменилось.

— П-прекратите...

Голос был тихий, едва слышный, но с такого расстояния, среди его тяжёлого дыхания, он не мог её не услышать. Однако рука продолжала двигаться, поднимаясь всё выше. Он не касался её тела напрямую, но платье поднималось, открывая бёдра и ягодицы. От этого унижения и страха ей стало нестерпимо жарко. Когда ладонь добралась до спины, он уже открыто скользнул по обнажённой коже. На месте горячего прикосновения пробежал холодок.

Он остановился только тогда, когда нащупал полоску бюстгальтера. Пальцы медленно прошли по ней, словно что-то выискивая, приподнимая и проводя вдоль.

От неожиданности у неё началась икота.

Мужчина явно искал застёжку лифчика. Блуждавшая по спине ладонь замерла на середине бретели, затем поддела свободный край и, будто пересчитывая, нащупала один за другим все три крючка. Филипп, хоть и лапал её, вёл себя сдержанно, почти прилично — и вдруг, как пёс, почуявший течную суку, резко дёрнул край лифчика.

— Н… нет…

Он, удерживая извивающуюся Суа ещё крепче, прижал её к себе и шепнул у самого уха, мягко, почти нежно:

— Прости. Просто… я никогда раньше не раздевал женщину.

Несколько неловких, грубых попыток — и застёжка с тихим щелчком разошлась. В тот же миг сознание Суа оборвалось.

Продолжение в следующем томе