Онлайн чтение книги Кто кого приручил? The Taming Games
Глава 4. Конура

Иди за мной.

Глубже, ещё глубже.

Туда, где нет опоры под ногами.

*****

Когда Суа снова пришла в себя, она лежала на кровати.

Кровать?

Она вздрогнула и попыталась приподняться, и в этот момент одеяло соскользнуло на колени. Увидев, что на ней по-прежнему есть одежда, Суа с облегчением огляделась. По форме кровати и столику на колёсиках рядом с ней она поняла, что это больничная палата.

Суа повернула голову в другую сторону и замерла.

Она была не одна.

На стуле у окна, закинув длинные ноги одну на другую, сидел её спонсор и смотрел в планшет.

— А…

Она сама не заметила, как вырвалось это глупое восклицание. Мужчина тут же посмотрел на неё. Когда их взгляды встретились, выражение его глаз смягчилось. Он положил планшет на стол, поднялся и подошёл к ней.

— Вы в порядке?

У неё не нашлось ответа. Она смотрела, как он неторопливо опускает рукава белой рубашки, закатанные выше локтей, и вдруг вспомнила те грязные вещи, которые эти аккуратные руки с ней сделали.

Только теперь Суа осознала. Под платьем было пусто.

— Ах…

Она посмотрела вниз и увидела, что голубое трикотажное платье заметно выпирает по форме груди. Суа в панике подтянула одеяло до самой шеи. Хорошо, что сквозь ткань ничего не просвечивало, но от стыда она не могла поднять глаза на мужчину.

— Нижнее бельё сняла медсестра, так что не волнуйтесь.

— А, да…

— Простите, что расстегнул бюстгальтер в машине, не спросив. Я торопился. Вы не могли дышать.

— А…

Значит, это была всего лишь первая помощь.

Теперь ей было невыносимо стыдно: и за мысль, что мужчина мог домогаться её, пока она была без сознания, и за то, что, открыв глаза, она первым делом подумала о гостиничной кровати.

— Спасибо, — поклонилась она, по-прежнему не в силах смотреть ему в глаза. — Вы приехали в полицию, потом отвезли меня в больницу… Вы ведь заняты, не нужно было ждать, пока я очнусь…

Судя по всему, он ждал довольно долго. Снял пиджак, ослабил галстук и расстегнул пару пуговиц на рубашке. На столе даже стоят две сложенные одна в другую пустые одноразовые стаканчики из-под кофе.

Человек, который должен был уже давно вернуться во Франкфурт, не только оставался в замке Розенталь из-за меня и мамы, но ещё и дежурил у моей больничной койки.

— И за адвоката тоже спасибо. Я правда благодарна, но мне так неловко. Я и так вам обязана, а теперь ещё…

— Поэтому я и взял на себя инициативу.

— Что?

— Вы бы никогда не попросили меня найти адвоката.

Он был прав.

— Если бы я заранее сказал, что оплачу защиту, вы бы отказались.

И это тоже было очевидно.

— Надеюсь, я вас не обидел.

— А, нет, вовсе нет.

Она наконец подняла глаза и замотала головой, и уголки его губ мягко изогнулись.

— В чужой стране, где толком не можешь объясниться и никому не доверяешь, оказаться подозреваемой в преступлении — это жестоко. К тому же инцидент произошёл в моём доме, и я чувствую определённую ответственность.

— Вам не обязательно так думать…

Суа вспомнила слова Яны, сказанные в первое утро в замке.

«Если несчастный случай произошёл не по вине владельца, дом фон Альбрехтов ответственности не несёт».

А он говорит о чувстве ответственности. Похоже, за холодной внешностью скрывается совсем другой человек.

— Вы выглядели сильно напуганной.

— А… на самом деле я боюсь полиции…

К счастью, мужчина не стал спрашивать почему. Он даже не выглядел озадаченным, лишь на мгновение изобразил понимание.

— Неудивительно. Полиция рассматривает это как покушение на убийство, хотя это вполне может быть самоубийство.

Он налил чай из термоса в одноразовый стаканчик, вложил его в руку Суа и присел на край кровати. Она какое-то время молча смотрела на тёплый стакан, а потом заговорила.

— Но я и сама так подумала.

— О чём именно?

— О том, что это… может быть убийство. У меня нет ни оснований, ни доказательств, и людей, которые хотели бы убить маму, тоже нет, но эта мысль не выходит из головы.

— Почему?

— Потому что мама не из тех, кто может наложить на себя руки.

Мужчина ненадолго задумался, а затем сказал то же самое, что и люди, верившие в попытку самоубийства.

— Когда человек получает сильную психологическую травму или находится под воздействием алкоголя и лекарств, он способен на то, чего обычно не сделал бы.

— Это звучит логично, но меня смущает снотворное. Мама не из тех, кто станет пить таблетки. И потом, чтобы его купить, нужно идти в больницу за рецептом. Мама не знает немецкого, она бы не смогла сделать это сама.

— А среди знакомых вашей матери нет корейцев, живущих здесь?

— А… есть, но мама считает приём психиатрических препаратов постыдным, так что просить их о таком она бы точно не стала…

— Есть и корейские врачи. В Мангейме не знаю, но во Франкфурте, где я живу, их довольно много.

— Вот как.

— И даже родители не рассказывают детям абсолютно всё.

Так значит, она могла тайком достать лекарства. Неужели мама действительно на такое пошла.

Суа снова погрузилась в размышления, когда мужчина внезапно окликнул её.

— Суа.

Не фрау Чон, а по имени.

Она широко раскрыла глаза и посмотрела на него снизу вверх. Его взгляд стал заметно тяжелее, чем минуту назад.

— Вообще-то я ждал, потому что хотел кое о чём спросить.

— О чём?

Мужчина не задал вопрос сразу, а придвинулся и сел так близко, что у неё закружилась голова от запаха его лосьона после бритья. Он долго и пристально смотрел на Суа, которая невольно затаила дыхание, и лишь когда растерянность дошла до того, что у неё поплыло перед глазами, он понизил голос.

— Это ведь были не вы?

Сердце ухнуло вниз.

Она верила, что следователь просто был чрезмерно подозрителен. Но даже мужчина, стоящий по другую сторону, спрашивает, не она ли это сделала.

Он тоже меня подозревает? А я-то думала, что он мне верит.

Человек, который даже нашёл для неё адвоката. Суа была уверена, что если кто и усомнится в ней, то только не он. А может, наоборот, он считал, что это сделала Суа, и потому решил, что адвокат ей необходим.

Так, выходит, все считают меня виновной в покушении на жизнь собственной матери.

— Н-нет. Если бы я хотела убить маму, мне бы не было смысла говорить, что она не из тех, кто покончит с собой. Ведь версия о самоубийстве выгодна именно мне.

Вот что надо было сказать в полицейском участке.

Суа с опозданием пожалела об этом. Но если она снова окажется перед полицией, голова опять станет пустой, и правильные слова забудутся.

Однако даже логичный ответ не развеял сомнений мужчины.

— У человека есть потребность в самоутверждении. Есть люди, которые даже убийство выставляют напоказ как собственное деяние. Тот, кто долгие годы был жертвой, нередко хочет похвастаться, что отомстил обидчику. Поэтому он может и говорить, что самоубийство исключено.

— Вы правда думаете, что это сделала я?

Тогда зачем вы вообще помогаете какой-то подозреваемой в покушении на убийство.

Суа уже хотела сорваться и потребовать ответа, вложив в слова вскипевшие эмоции, но была вынуждена замолчать.

— Нет. Я хочу верить, что ваша мать пыталась покончить с собой. Чтобы доставить нам неприятности. Чтобы отомстить нам.

Суа окончательно лишилась дара речи. Дело было не в том, что он, только что сомневавшийся, вдруг сказал, что верит. Это противоречие стёрлось перед словом «нам».

Спонсор и балерина, миллиардер из числа привилегированных мира сего и бедная студентка, навсегда остающаяся здесь чужачкой. Жизнь верхов, обречённая на успех с самого рождения, и жизнь низов, шаг за шагом скатывающаяся к неудаче до самого конца.

Всё в них было чуждым и несоединимым, и потому неожиданное «мы», связавшее этих двоих, застало Суа врасплох самым нелепым образом.

И всё же для мамы Филипп фон Альбрехт и я могли быть просто одинаковыми людьми. Я всегда была объектом для возмездия, а этот мужчина — тем, кому следовало отомстить за донос. Мама всегда считала, что за полученное нужно обязательно расплачиваться.

— Наверное, вы правы. Похоже, так и есть.

Да. Мама пыталась покончить с собой.

Это по-прежнему вызывало сомнения, но Суа предпочла удобный и безопасный путь. Лучше принять версию о самоубийстве, чем подогревать подозрения в убийстве и оказаться обвинённой в покушении.

— Не корите себя и не думайте, что это из-за вас.

Из-за меня она хотела умереть. Из-за меня?

Внутри зашевелилось неприятное чувство, будто её заживо пожирают муравьи. Вина, обида, злость. Названия у эмоций были разными, но все они одинаково разъедали Суа. Она забыла, что перед ней сидит человек, и только спустя долгое время, уже на выдохе, почувствовала, как на её небрежно опущенную руку легла рука мужчины.

— Не бойся. Я помогу. Сделаю так, чтобы тебе больше никогда не пришлось сталкиваться с полицией, которой ты боишься.

— Спасибо.

Это было бесстыдно, но и отказываться у неё не было возможности. Один неверный шаг — и в чужой стране, где она плохо говорит на языке, без денег и знания законов, её могли сделать убийцей. В момент, когда она была готова схватиться за любую соломинку, этот мужчина протянул ей прочный спасательный канат.

— Слов «спасибо» и сотни раз будет мало. Я даже не знаю, как мне отплатить за вашу доброту…

Мужчина улыбнулся и погладил тыльную сторону её ладони своей рукой, такой большой, что мог бы без труда накрыть её целиком. Сердце учащённо забилось.

Почему же тогда ей казалось, что от этого бесконечно великодушного мужчины исходит грубый, безжалостный звериный запах?

Сдержал ли он своё обещание? Из полиции больше не поступало никаких звонков. Окончательно это станет ясно, когда придёт официальное уведомление о прекращении расследования, но, как сообщил адвокат, трагический инцидент последнего дня отпуска с большой вероятностью завершат формулировкой о неудачной попытке самоубийства одной женщины.

Мама в итоге не умерла, но и не жила. Она стала овощем.

Через две недели после происшествия она открыла глаза, но не говорила, не двигалась и не поддерживала зрительный контакт. В буквальном смысле она напоминала растение.

Врач сказал, что и это можно считать улучшением, но я предпочла бы ухудшение. Лучше бы она просто перестала дышать, умерла мозгом. Тогда мне не пришлось бы так мучиться. О том, что во мне вообще могли возникнуть такие дурные желания, никто не должен узнать. Особенно он, тот мужчина, который, возможно, до сих пор питал ко мне хоть тень подозрения.

Началась неопределённо долгая госпитализация, и оставлять маму в месте, где у нас не было ни одного знакомого, было невозможно, поэтому её пришлось перевозить. К счастью, расходы взяла на себя медицинская страховка, а вопросами транспортировки любезно занялась Яна.

Однако маму перевезли не в Мангейм, а в реабилитационную больницу во Франкфурте, примерно в часе езды на поезде. В Мангейме не осталось свободных мест. В Людвигсхафене, через реку, ситуация была такой же, о чём Яна сказала ещё до того, как я успела спросить.

Это разочаровывало, но я была благодарна уже за то, что она вообще всё это выяснила, и потому больше ничего не сказала. Просить Яну, которая даже не была моей секретаршей, обзвонить все больницы других городов, лишь бы они находились ближе к Мангейму, я не могла. А заниматься этим самой означало звонить по телефону, что с моим слабым немецким было почти невозможно, тем более что терминология, связанная с перевозкой пациентов, оказалась ещё сложнее.

В итоге я согласилась на больницу, которую нашла Яна, и решила жить в мангеймской квартире, ездя туда и обратно.

Однако…

— Входите.

Щедрость моего спонсора на этом не закончилась.

— Господин фон Альбрехт?

Сразу после того как маму поместили в загородную реабилитационную клинику, я вместе с Яной приехала в одно из высотных зданий в центре Франкфурта. И когда мы добрались до самого верхнего этажа, из пентхауса вышел мой спонсор.

Светлые волосы, не уложенные воском и чуть влажные, свободно спадали. Домашняя, лёгкая одежда и пустое запястье без привычных часов. Судя по его непринуждённому виду, мы у него дома.

— Эм… Яна сказала, что есть подарок, поэтому я поднялась…

— Да, всё верно. Называть это подарком, пожалуй, слишком громко, но…

Он прищурился своими холодными глазами и неловко улыбнулся. Улыбка, которая вроде бы совсем ему не шла и в то же время удивительно подходила, пробудила во мне ещё большее любопытство. Возможно, я даже была немного околдована.

Как бы то ни было, Суа без сопротивления последовала за ним внутрь.

Потолок был таким высоким, что над головой даже этого рослого мужчины оставалось пространство почти ростом с Суа. Мягкий рассеянный свет, пол и стены из настоящего мрамора, решётчатые зеркальные панели вдоль стен. Коридор был простым, но при этом не было в нём ни одной детали, которая не выглядела бы дорого. Идя по нему, Суа ощущала странную неловкость.

Это правда его дом. Такое чувство, что здесь никто не живёт. Хотя в доме богача, скорее всего, прислуга вычищает всё до последнего волоска.

Суа шла по коридору, оглядываясь по сторонам, когда внезапные слова мужчины заставили её вздрогнуть.

— Впредь живите здесь.

— Здесь?

Она остановилась, и мужчина тоже остановился, после чего медленно вернулся и встал перед ней.

— Мангейм далеко от больницы.

— А, ничего страшного…

— Она ведь ваша единственная семья. Вам наверняка хочется быть поближе к ней?

Суа молчала.

— Как бы много ни накопилось между вами, вы же не желаете своей матери смерти.

Наверное, ему показалось странным, что на вопрос «хочется быть поближе» я не ответила сразу. Вот он и перескочил через несколько ступеней рассуждений и уточнил.

— Совсем нет, верно.

Опасаясь, что спонсор догадается о её дурных мыслях, Суа состроила печальное выражение лица и покачала головой.

— За дорогу в академию не беспокойтесь.

— Но здесь…

— Это мой дом.

— Но я же…

Зачем он приглашает меня в своё личное пространство? Да ещё предлагает жить в одном доме. Что за чрезмерная любезность? Почему он так старается? Как вообще отказаться?

Пока вопросы, рождённые настороженностью, путались у неё в голове, мужчина уже шагнул к концу коридора и остановился у роскошной деревянной двери, похожей на входную. Между его длинными пальцами блеснула белая карта.

— Пользуйтесь гостевым номером.

Он открыл дверь картой, и Суа, поддавшись любопытству, заглянула внутрь. Глаза у неё округлились. Гостиная с панорамными окнами, небольшая кухня, ванная с ванной, спальня с двуспальной кроватью и гардеробной. За этой дверью был отдельный дом внутри дома.

Общий был только вход в пентхаус, остальное пространство полностью изолировано. Ключ-карта всего одна, внутри есть отдельный замок. Так что и личная жизнь, и безопасность гарантированы. Всё это мужчина добавил почти между делом.

— Не стоит волноваться из-за того, что я живу здесь.

— А, нет. Я не волнуюсь.

Сказать, что она волнуется, значило бы усомниться в нём. Но стоило сказать, что она не волнуется, и её проживание здесь стало свершившимся фактом.

Суа, засунув одну руку в карман, осторожно отмахнулась от мужчины, который протягивал ей ключ, и попятилась к входу.

— Но мне неловко всё время принимать помощь, так что дальше…

— Гостевой сюьт. Это место для гостей. Гости у меня бывают редко, так что и этой комнате иногда нужно приносить пользу. Для меня вы, фрау Чон, — гостья.

Тон мужчины мгновенно стал жёстким. Когда он подходил слишком близко, это давило, а стоило ему отстраниться, как тут же накатывала тревога. Мужчина первым вышел из гостевого сьюта и, будто между прочим, бросил фразу, которая окончательно склонила колеблющееся сердце Суа в одну сторону.

— Если вам неудобно, давайте сделаем вид, что этого не было.

Вот это как раз ещё неудобнее.

Она поспешила следом и подняла карточку-ключ, которую мужчина небрежно оставил на консоли в коридоре. Сейчас, когда мама стала не опорой, а обузой, если и его покровительство исчезнет, Суа останется ни с чем и окажется на улице.

Гостья. Да, всего лишь гостья. С чего бы ему иметь ко мне какие-то личные намерения. Как он и говорил раньше, это всего лишь чувство ответственности за произошедшее. 

Принять чужую доброту с благодарностью тоже форма вежливости, а дать человеку возможность сбросить груз с души — едва ли не единственное, чем нищая Суа могла отплатить ему.

— Я буду здесь жить. Правда, большое спасибо.

Мужчина в ответ на благодарность лишь на мгновение поднял руку и уже собирался исчезнуть в конце коридора, но внезапно остановился и вернулся.

— Я кое-что забыл.

Он достал из кармана чиносов тонкую цепочку. Даже в мягком свете коридора она броско поблёскивала. У Суа мелькнула мысль, что он, неужели, носил в кармане без футляра украшение за сотни тысяч, но это оказалось тем самым ожерельем, которое она потеряла в сауне.

Было и кое-что новое. Небольшой замочек размером с ноготь на месте прежнего кольца и ключ, лежащий на ладони мужчины.

— Застёжка показалась ненадёжной, я заменил её.

— А, спасибо.

— Я сам надену.

Она ожидала, что он просто вернёт украшение, но всё вышло иначе. Мужчина собственноручно надел чокер на шею Суа.

— Хн…

Пальцы, которые должны были отстраниться сразу после застёжки, скользнули между цепочкой и её шеей. От неожиданного прикосновения плечи Суа вздрогнули, но мужчина не остановился и, зацепившись пальцами за цепь, медленно провёл по её затылку.

Странно.

Её худые плечи мелко задрожали.

— Вам идёт.

Мужчина наконец убрал руку и одарил её сдержанной улыбкой. Место, которого коснулись твёрдые ногти, ещё саднило, даже когда ладонь исчезла.

— Спасибо…

Уголки губ застыли и не слушались. Хорошо, что он просто молча улыбается. Из-за грохота собственного сердца она всё равно не смогла бы расслышать ни слова.

Каждый раз, сталкиваясь с этим мужчиной, Суа тонула в вопросах. И все они в итоге сводились к одному.

Почему ты так со мной?

***

Теперь ты моя собака.

Филипп, глядя прямо в глаза, где откровенно читалась смесь ожидания и страха, прищурился и улыбнулся. Он так и не смог окончательно оторваться от чокера и лениво перебирал пальцами подвеску с дикой розой, символом рода фон Альбрехтов.

Сука Альбрехтов.

Того Филиппа, который ругал мать за мерзкую шутку и за то, что она подарила этой женщине ожерелье с таким смыслом, больше не существовало.

Я собственноручно надел на женщину собачий ошейник. Дальше будет поводок. А потом дрессировка.

Этот процесс обещал быть весьма приятным. От одного предвкушения у него набухла ширинка.

— Только об одном попрошу.

— О чём.

— Обращение «господин фон Альбрехт» мне не по душе.

— А, тогда…

— Зовите меня Филиппом.

Пока что.

Всё равно скоро я стану хозяином.

Вернувшись в свою спальню, Филипп опустился в кресло-реклайнер и взял в руки планшет. Телефон, установленный на подставке на прикроватной тумбе, завибрировал и загорелся, но его взгляд был прикован только к женщине, движущейся на экране планшета.

Сообщение на телефоне пришло от матери из пентхауса в здании напротив.

[Собаке понравилась конура?]

Это был не дом. Это была конура.

****

В теле женщины, где всё от лица до кончиков пальцев ног выглядело юным и хрупким, лишь грудь принадлежала зрелой самке. Это резало глаз. И то, что кончики откровенно непристойной груди при этом оставались наивно розовыми и влажно поблёскивали, тоже казалось странным.

И в то же время провокационным. Впервые невинный цвет в его глазах выглядел вызывающе. От этого вся её ещё недозревшая фигура вдруг начинала казаться спелой. Куда ни вцепись, из этой молочно-белой плоти хлынет густое, непристойно пахнущее молоко.

Она поддержала тяжёлую грудь тонкой рукой и с силой прижала. У него вырвался короткий смешок. Худые пальцы дрожали от напряжения, но как бы она ни давила, грудь не расплющивалась, оставаясь округлой и полной, сохраняя свою форму.

Настолько жалко, что хочется помочь, но я всё равно ничего не смогу сделать. Даже если сдавить это упругое мясо мужской хваткой, оно упрямо сохранит свою форму. Но когда-нибудь я всё же сожму его. Оно будет мягким и податливым. Интересно, каково это, когда грудь сначала сплющивается, а потом отталкивает ладонь?

Сопротивление всегда распаляло его тело. Между губ, которые он яростно сжимал на фильтре сигареты, вырвался сдавленный стон, словно от удушья. Филипп, подглядывая за женщиной, не утруждал себя тем, чтобы сдерживать звуки.

Женщина, пытаясь удержать норовящую вырваться вверх и вниз грудь маленькой рукой, другой оторвала полоску тейпа, заранее нарезанную и приклеенную к краю комода. Два пальца, сжимавшие сосок, будто душа его, широко разошлись. Молочно-белая кожа вокруг сдавилась, и покрасневшая ареола вместе с соском выпятилась ещё сильнее. Филипп с силой стиснул сигарету зубами, будто собирался перекусить её пополам.

Плоть, в которую ему так хотелось впиться зубами, вскоре исчезла из поля зрения. Женщина протянула ленту от соска к области под ключицей и плотно приклеила. Затем то же самое с другой стороны.

После этого она снова начала от соска, но теперь повела ленту вниз. С обеих сторон соска полоски пересеклись крест-накрест у солнечного сплетения и натянулись к противоположным бокам, туда, где заканчиваются рёбра. К этому моменту сосок, сплющенный до неузнаваемости, вызывал уже жалость.

Закрепив грудь так, чтобы она не колыхалась вверх и вниз, женщина снова прижала её ладонью, расплющила и начала наклеивать тейп горизонтально, плотно, один к одному. Словно бинтовала.

Каждое утро женщина стояла перед зеркалом в гардеробной и перематывала грудь. Филипп наблюдал за этим через камеру, спрятанную в зеркале. Такой утренний ритуал появился после того, как она начала ездить в академию.

Балерина, скрывающая тело, недостойное балерины. Невыносимое зрелище. Интересно, какое у неё будет выражение лица, узнай она, как я самовольно подглядываю за тем, что она так тщательно прячет. Он был уверен, что совсем не такое, как сейчас.

— Так старательно прячет… это даже мило…

Однако самый честный отклик выдал не его рот, а пах. На чёрных костюмных брюках, пропитавшихся спермой, осталось белесое пятно.

Между зубами тихо вырвался стон. Удовольствие одновременно достигло пика и рухнуло вниз.

Сегодня на это не было времени, поэтому он собирался просто игнорировать пенис, стоящий так, будто от одного прикосновения вот-вот взорвётся. Но он кончил, даже не прикасаясь к нему. Такими темпами настанет день, когда мне будет достаточно просто встретиться с этой женщиной взглядом, чтобы испытать оргазм.

Неплохо. Любопытно.

Ему стало интересно, какое выражение появится у неё на лице, если она узнает, что он всегда стоит перед ней возбуждённым.

К сожалению, сегодня некогда смаковать послевкусие. Филипп выключил телевизор и поднялся с реклайнера. Незажжённая сигарета, которая лопнула во рту, намокла и растрепалась, полетела в пепельницу. Там уже лежала целая куча сигарет, которые он так и не смог выкурить, — лишь жевал, забыв поджечь.

Он вообще не особо любил курить. Сигареты купил потому, что, наблюдая за женщиной, начинал ощущать пустоту во рту. Хотелось что-то держать, сосать, кусать. Неужели с опозданием накрывает оральная фиксация? Пока что жертвой становились ни в чём не повинные сигареты, а не её соски.

Филипп переоделся и вышел, постучав в дверь гостевого сьюта.

— Одну минуту.

Она одевалась. Перед тем как прийти, он видел на планшете, как она в одном белье наносила что-то на лицо.

— А, доброе утро.

Женщина, уже натянувшая тонкую футболку и легинсы, открыла дверь. Филипп поприветствовал её с безупречно невинным выражением лица. Она и представить не могла, что он уже видел её обнажённую, видел каждое движение.

— Позавтракаем вместе?

На кухне, из окон которой был виден весь серый город, уже побывала горничная и стоял завтрак. Кофе с поднимающимся паром и яйца бенедикт, щедро политые бледно-жёлтым голландским соусом поверх круглых пашот и толстых ломтей копчёного лосося, выглядели аппетитно, но напряжённая Суа не чувствовала вкуса.

Даже прихлёбывая кофе, она то и дело косилась на мужчину, сидящего рядом за островной стойкой. Перед самым носом была кружка, но запах его лёгкого парфюма ощущался куда отчётливее. Возможно, потому что он был знаком. С того случая в машине, когда она оказалась в его объятиях, они так близко друг к другу ещё не находились.

Мужчина всегда был очень занят и почти не бывал дома. К тому же жилые пространства были полностью разделены, так что даже при желании столкнуться было невозможно. Порой она думала, не стоит ли хотя бы здороваться, но заходить в чужую зону без приглашения было неловко, а выбегать навстречу каждый раз, когда открывалась входная дверь пентхауса, было бы попросту смешно.

Суа осторожно, без звука поставила кружку с кофе и снова взяла вилку и нож. Мужчина почти не притрагивался к еде, пил только кофе. Его взгляд был устремлён прямо перед собой, будто он о чём-то размышлял. Профиль напоминал грубо отсечённую и затем тщательно отшлифованную скульптуру.

Вкус еды не чувствовался не только потому, что она осталась наедине с мужчиной, от одного вида которого перехватывало дыхание. Он вдруг предложил позавтракать вместе, и Суа подумала, что у него есть разговор. Но кроме обмена дежурными фразами он так ничего и не сказал.

Значит, дело есть, но чем дольше тянуть, тем труднее его начать.

Попросит съехать. Скажет, что прекращает поддержку.

С точки зрения Суа, которая уже внутренне всё решила, ни один из вариантов не был поводом для серьёзного отчаяния. Но уйти самой — одно, а когда тебя выпроваживают раньше времени, всё равно неприятно. А вдруг он скажет что-то совсем иное. С каждой минутой тревога нарастала, и аппетит пропал.

Клац. Мужчина поставил чашку на мраморную столешницу и, будто прочитав её мысли, заговорил.

— Ты, наверное, гадаешь, зачем я вдруг позвал тебя завтракать. Никакой особой причины нет. Просто одному скучно.

— А…

— Ты нервничала?

Он с озорной улыбкой прищурился и полностью повернулся к Суа. Облокотившись на стойку, он подпёр подбородок костяшками и посмотрел на неё. Возникло ощущение, будто её раздевают взглядом. Стоило напряжению чуть ослабнуть, как оно тут же снова стянуло её изнутри.

— Спрашивать такое спустя два месяца совместной жизни, наверное, глупо… Скажи, тебе здесь комфортно?

Она так боялась услышать этот вопрос, что от его обыденности у неё буквально подкосились ноги.

— Вот видишь. Ничего особенного.

Чёрт, моё волнение слишком заметно. Суа покраснела.

— Почему ты каждый раз напрягаешься, стоит тебе меня увидеть?

Мужчина пробормотал это почти с обидой, но смотрел на неё так, будто ждал ответа. Однако Суа, которая постоянно задавала себе тот же вопрос, тоже не знала, что сказать.

Это волнение или страх. Я никогда в жизни не испытывала настолько запутанные чувства.

— В любом случае, тебе правда ничего не мешает? Может, нужно что-нибудь.

— Нет, совсем нет.

Ей здесь было настолько удобно, что она даже перевезла все вещи из мангеймской квартиры. Пусть главной причиной и были деньги, которые ей было жалко тратить на ежемесячную аренду.

Мысль о том, что однажды он может вдруг сказать ей съезжать, всё же посещала её. Несколько дней назад точно. Но теперь это уже было не поводом для беспокойства.

Я всё равно скоро уеду отсюда.

Почти все астрономические расходы на мамино лечение покрывала частная медицинская страховка, оформленная при получении немецкой языковой визы. Это было счастьем. Несчастье же заключалось в том, что срок действия страховки истекал в конце месяца.

Она попыталась продлить её, но получила отказ. Это прозвучало как гром среди ясного неба, хотя, возможно, было вполне закономерно.

С точки зрения частной компании брать с нас каких-то пятьдесят тысяч вон в месяц и до самой смерти выплачивать сотни миллионов, а то и миллиарды, — заведомо убыточный бизнес. Но и государственная страховка больничные расходы покрывать не станет. Мама не гражданка этой страны, ни разу не платила здесь налоги и к тому же шансы, что она снова вернётся в прежнее состояние равны нулю.

Значит, если я не хочу утонуть в долгах в чужой стране, маму нужно как можно скорее перевезти в Корею. Хотя бы на день раньше. Пока немецкая страховка ещё действует. К тому же она полностью покрывает расходы на транспортировку.

Стоило ей подумать, что хоть какая-то лазейка есть, как тут же перехватило дыхание.

А в Корее как мне платить за лечение?

Гора за горой.

Продать квартиру. Сейчас она сдана в полувыкуп, хватит ли этих денег? А мне тогда на что жить? Если я брошу балет, спонсорство тоже закончится. Значит, всё-таки продавать квартиру. Но там же жильцы, можно ли продать с ними? И вообще квартира оформлена на маму, смогу ли я её продать. А если меня обманут, решив, что я сопля зелёная и ничего не понимаю…

У двадцатилетней девушки, которая занималась только учёбой и танцами, вопросы не заканчивались, а ответов не было. Впрочем, выход всё-таки существовал. Страховка жизни, которую мама оформила в Корее.

Суа, до этого бессмысленно уставившись на мраморный узор, подняла взгляд. Мужчина всё так же смотрел на неё. Во взгляде читалось любопытство, словно ему было интересно, о чём она так глубоко задумалась.

— А… расследование ещё не закрыли?

— По словам адвоката, это может занять довольно много времени.

— А…

— Не знаю, как в Корее, но здесь чиновники работают очень медленно. Возможно, у них ещё остались вопросы к следствию.

Если ещё есть что расследовать…

— Это ведь… признают самоубийством?

— Я надеюсь.

Снова повисла тишина, но в голове у Суа стало ещё шумнее.

Если дело закроют как попытку самоубийства, радоваться без оглядки уже не получится. В этом изъян.

При попытке самоубийства страховая по полису выплаты не делает. В отчаянии я поискала в интернете и выяснила, что даже если это была попытка самоубийства, но в состоянии сильного опьянения, можно доказать утрату вменяемости и через суд добиться выплаты.

Эти деньги необходимы во что бы то ни стало. Но чтобы их получить, нужны деньги. И нет никакой гарантии, что получится.

С края мраморной столешницы её внимание переключилось на его аккуратные, гладкие пальцы без заусенцев и мозолей. Они лениво поглаживали острый край камня, а потом начали постукивать. Тук. Тук. И без того натянутые нервы зазвенели ещё острее.

Всего за два месяца больничные счета перевалили за пятьдесят миллионов вон. Пусть вначале обследований и процедур всегда больше и потому дороже, но если за два месяца вышло столько, что же будет дальше? Лечение без срока и без надежды, которое я должна тянуть в одиночку. Воздуха не хватает, будто меня заперли со всех сторон.

Ей казалось, что человек, державший её взаперти, исчез. Но Суа всё ещё была заключённой. Даже в таком состоянии мать продолжала держать её за горло.

Погружённая в боль, девушка не заметила, как стук пальцев по мрамору прекратился.

— А.

Запястье резко перехватили. Она вскинула голову и увидела, что мужчина крепко держит её руку.

— Суа, это селфхарм.

Между её пальцами застряли несколько вырванных волосков.

— А, простите.

Я снова выдрала волосы. Не заметив. Да ещё и при чужом человеке. Смутившись оттого, что её уличили в самоповреждении, она опустила голову. Мужчина отпустил запястье и спросил.

— Ты боишься, что дело не признают самоубийством?

— Нет, с чего бы.

Я ведь не пыталась убить маму.

Похоже, он имел в виду, не боюсь ли я, что меня сочтут виновной, и я по инерции ответила «нет». Хотя на самом деле, если дело признают не попыткой самоубийства, страховую выплату можно будет получить, и это было бы мне выгоднее. Но перед любым подозрением ей почему-то куда важнее казалось доказать собственную невиновность.

Если это не попытка самоубийства, выплатят страховку. Эти слова слишком легко могли прозвучать подозрительно. Тогда вышло бы, что всё это время я настаивала на том, что это не самоубийство, из-за денег.

Она была невиновна в любом случае, но перед этим мужчиной почему-то сжималась, словно действительно была в чём-то виновата. Суа больше не смогла заставить себя есть и поднялась.

— Спасибо за завтрак. Мне пора.

Сегодня мой последний день в академии. Всё это время вы даже машину с водителем предоставляли, так что я ездила с комфортом. Спасибо.

Она как раз собиралась сказать ему заученные слова.

— Поедем вместе.

Мужчина, который при случайных утренних встречах говорил лишь «удачи на занятиях», сегодня сказал совсем другое.

— У меня тоже есть дела в Мангейме.

Он встал и вышел первым, но вдруг остановился.

— Кстати.

— Да?

— Почему ты не надела ожерелье?

Он повернулся к ней. Глаза улыбаются, голос тоже доброжелательный, но почему-то по спине бежит холодок.

— Не понравилось?

Нет. Я боялась его потерять. И во время занятий оно мешает.

У неё были свои причины, но язык примёрз к нёбу и не повиновался. Даже если бы она смогла заговорить, всё равно не осмелилась бы сказать это вслух, поскольку отговорка прозвучала бы дерзко и невежливо.

Он сказал ей, что если ожерелье не нравится, можно выбрать другое и не стесняться говорить, и это только усилило её внутренний дискомфорт. Суа вернулась в свою комнату, надела чокер и вышла обратно. По дороге в подземный паркинг, в лифте, она машинально перебирала пальцами цепочку на шее.

Привычка украдкой следить за реакцией, выработанная годами, проведёнными рядом с матерью, снова дала о себе знать. Но мужчина стоял, засунув руки в карманы, и смотрел прямо перед собой. Ни разу не взглянув на Суа.

Он ведь не сердится?

Она и сама не замечала, как то и дело косилась на него. И вдруг мужчина, до этого остававшийся безучастным, приподнял уголки губ. Суа резко уставилась вперёд, будто её застукали за чем-то постыдным, и в отражении гладких дверей лифта их взгляды встретились.

— А…

Он все это время прекрасно видел, что она делает. Лицо мгновенно вспыхнуло от жара. Она отвела взгляд вниз и увидела, как чёрные туфли повернулись в её сторону. Суа осторожно подняла голову: мужчина смотрел на неё сверху вниз и улыбался.

— Это ожерелье вам очень идет.

— С-спасибо. Мне тоже так кажется.

— Правда так думаете?

Она быстро кивнула, и мужчина мягко прищурился. Его взгляд был таким, будто он смотрел на щенка, красующегося перед хозяином, и Суа одновременно стало неловко и немного спокойнее.Почему лифт едет так медленно?

Даже если мужчина был в хорошем настроении, тревога, беспокойно колотившаяся внутри, никуда не делась. Он не отводил глаз и пристально смотрел на Суа.

Странное чувство. Везде, куда падал его взгляд, кожа под одеждой начинала невыносимо зудеть. Будто он видел её насквозь и разглядывал обнажённое тело. Подавляя желание извернуться и отступить назад, Суа незаметно опустила глаза.

По крайней мере, когда она не видела его взгляда, напряжение немного ослабло, хватило даже на то, чтобы сглотнуть пересохшим горлом. Но от безупречно прямой осанки и аккуратной, изысканной одежды все равно исходило давление, из-за которого она сама не заметила, как начала покусывать нижнюю губу.

Обычно мужчина выходил из дома в костюме, но сегодня он выглядел особенно элегантно. Черный костюм-тройка. Он что, направляется на какую-то важную встречу? Наверное, снова дела.

О чем бы ни шла речь и какие бы переговоры его ни ждали, казалось, что игра уже выиграна им заранее. Любой, кто окажется перед этим мужчиной, просто будет вынужден отдать все, что он попросит.

Он не стремился привлекать внимание, но одного его присутствия было достаточно, чтобы притягивать взгляды. Дело было не только в редкой, броской красоте лица и фигуры. Суа почувствовала, что в нем есть нечто, тихо и незаметно сковывающее чужие мысли.

Может, поэтому я дрожу каждый раз, когда стою перед ним?

Вопросы продолжали возникать один за другим, но ответ оставался расплывчатым.

В тот миг, когда ее взгляд, начав с резко выделяющегося кадыка, скользнул вниз по широкой груди и по инерции опустился еще ниже…

Рука, внезапно ворвавшаяся в поле зрения, приподняла кончик её подбородка. Она вздрогнула и отступила назад, рука на миг оторвалась, но тут же снова перехватила её. Мужчина при этом даже не сделал шага, он всего лишь протянул руку.

Собранные вместе пальцы легко сжали подбородок. Большим пальцем он мягко провел по линии челюсти и поднялся к губам. Суа, сама того не замечая, попятилась и в тот миг, когда сквозь тонкую футболку к спине пробрался холод лифтовой стены, судорожно вздрогнула. Здесь замкнутое пространство. Некуда бежать. Реальность пугала ещё сильнее, когда он прижал большой палец к уголку её рта и начал медленно описывать круги.

— Почему, ах…

Она едва приоткрыла губы, как палец скользнул внутрь, мимолетно прошелся по влажной внутренней стороне нижней губы и отстранился.

— Ранка исчезла.

Мужчина, в чьих намерениях она уже успела заподозрить грязь, улыбнулся так чисто и светло, что ей стало неловко за собственные мысли.

— Я переживал.

— А, спасибо, что беспокоились…

— Это ведь был чужой след.

— Что?

— Давайте, выходите.

Их голоса наложись друг на друга, она не расслышала и переспросила, но мужчина уже жестом указал на вовремя открывшуюся дверь. Суа ответила ему растерянной улыбкой и вышла, пока он вежливо отступал, пропуская её вперед. В голове снова закрутились вопросы.

Здесь все так запросто прикасаются к другим людям? Не думаю.

*****

Сегодня за ней прислали не привычный «Мерседес», на котором её обычно возили в академию, а его личный «Майбах». В памяти сам собой всплыл тот случай на заднем сиденье. Предчувствие подсказывало, что на этот раз часовая дорога до Мангейма будет бесконечно долгой.

— Сегодняшний обед с председателем Виктором Юргенмайером из издательской группы Jürgenmeier Publishing Group…

Пока секретарь на переднем сиденье докладывал начальнику расписание на день, Суа достала телефон и сделала вид, будто с кем-то переписывается. На самом деле написать было нужно.

[Яна, как ты? Прости, но можешь помочь мне еще раз, буквально в последний?]

Нужно было обсудить с немецкой страховой и больницей расходы и процедуру перевозки, а с её текущем уровнем немецкого это было безнадежно. Поэтому Суа снова, без всякого стыда, просила Яну. Та сама говорила, что всегда можно обратиться за помощью, но это было уже не в первый раз, и потому Суа приписала, что это действительно последний.

Перед отъездом надо бы подарок ей купить…

Она отправила сообщение и, ожидая ответа, задумалась, что бы такое купить, когда мужчина протянул ей что-то. Коробка была чуть больше её ладони. Сверху крупными буквами был нанесен бренд и указана модель новейшего смартфона.

— Это…

— Бери. Всё равно пора менять телефон.

Взгляд мужчины был устремлен на её смартфон с экраном, покрытым паутиной трещин после того, как мама швырнула его на пол.

— Он только с виду такой, работает нормально. Я не собиралась менять…

— Мне режет глаз.

Мужчина, прищурившись, снова протянул коробку, но Суа её не взяла. Слова о том, что телефон режет глаз, показались ей всего лишь предлогом.

— Мы всё равно не так уж часто с вами видимся…

— Я тут недавно был в командировке в Корее и услышал, что у вас принято два или три раза отказываться, прежде чем принять подарок. И что тот, кто дарит, тоже должен два или три раза настаивать. В Германии так не делают.

— Я тоже…

Она хотела сказать, что отказывается не из вежливости, а потому что ей правда неловко принимать такой подарок, но, пока она подбирала слова на чужом языке, мужчина открыл коробку и достал смартфон.

— Суа, ты всё время отказываешься, а мне утомительно снова и снова уговаривать. И каждый раз ломать голову, какими ещё неприятными словами снять с тебя чувство неловкости, тоже тяжело. Не надо постоянно делать из меня плохого человека, просто возьми.

«Вечно ты делаешь из меня чудовище».

Слова матери глубоко впечатались в сознание, и сердце Суа заколотилось. Раздражение в тоне и выражении лица мужчины, которое становилось всё отчетливее, тоже давило, как острый камешек в обуви, причиняя дискомфорт и телу, и душе.

— С-спасибо.

В конце концов она решила принять то, что дают, но мужчина не отдал телефон, а наоборот забрал его. Он взял из рук Суа треснувший смартфон, вынул сим-карту и вставил её в новый, после чего вернул оба. Только увидев его улыбку, она почувствовала, как бешено колотившееся сердце начинает успокаиваться.

— Сегодня поздно вернешься?

— Думаю, да. Вечером репетиция выступления.

Почему он вдруг спрашивает об этом именно сегодня? Ответ вырвался сам собой, и сразу стало странно, будто они настолько близки, что сверяют время возвращения домой. Забеспокоившись, зачем ему вообще это знать, Суа принялась неловко нагромождать лишние слова.

— В конце семестра будет выступление. В этом семестре «Жизель», а я, э, в кордебалете. В общем, надо стараться и хорошо делать свою часть.

Даже это лишнее. Говорить спонсору, который платит за то, чтобы она занималась балетом, что ей досталась всего лишь партия в кордебалете, и при этом изображать бодрость, чтобы не выглядеть жалкой, было по-настоящему глупо. Но мужчина спокойно слушал и мягко улыбался, а потом размеренно заговорил.

— В моих глазах ты и есть Жизель.

Она решила, что это слова поддержки.

— Мне неловко сравнивать тебя с женщиной, которую предали и которая погибла, но я хотел, чтобы ты услышала в этом комплимент — признание твоей красоты.

Это не поддержка.

Слова о красоте стерли из памяти все остальное. Она растерянно посмотрела на него. Взгляд, устремленный на неё, был предельно серьёзным.

Телефон, жилье, машина с водителем. Она ни о чем не просила, а он все это дает. Заподозрить, что этот мужчина ей симпатизирует, было естественно, но в то же время и чересчур самонадеянно. Поэтому Суа сделала такой вывод.

С чего бы такому успешному мужчине испытывать ко мне влечение?

Но постепенно окончание этой мысли едва заметно менялось.

Почему такому успешному мужчине нравлюсь я?

Тук-тук. Тогда эта дрожь в теле сейчас — волнение?

— Спаси…

Она уже собиралась попрощаться и выйти, но мужчина тоже вышел из машины. Глядя на него широко раскрытыми глазами, как и проходившие мимо однокурсники, Суа услышала вопрос.

— Где кабинет ректора?

Значит, он приехал не просто куда-то в Мангейм, а именно по делам в мою академию.

Она проводила его до нужного этажа и уже собиралась идти на свой этаж, к аудиториям, когда он положил руку ей на плечо.

— Надеюсь, ты сдержишь слово и выложишься в своей роли.

Это прозвучало почти как поддержка, но при этом слова были чуть смещены, не совсем на месте. Суа еще долго смотрела вслед мужчине, уходившему по серому коридору вместе с секретарем.

Почему так вышло? В тот момент, когда он спросил, где находится кабинет ректора, в голове вдруг наложился голос матери, когда та спрашивала, где найти профессора. Нелепо до невозможности.

До первого занятия оставалось около сорока минут. Решив немного размяться, Суа пошла в репетиционный зал, но едва успела поставить сумку в раздевалке, как однокурсницы налетели на неё, засыпав вопросами.

— Суа, с кем ты пришла?

— Просто нереальный красавчик. И фигура шикарная. Модель?

— Чем он занимается? Похож на богача.

— Ты с ним в тиндере познакомилась? А у него друзья есть?

— Это он каждый день тебя привозит и забирает? Значит, у тебя всё-таки есть парень.

Суа, которая раньше ездила на трамвае, вдруг начала каждое утро и вечер разъезжать на машине стоимостью далеко за сто миллионов вон, и слухов вокруг неё наплодилось всяких. От любовницы арабского принца до внебрачной дочери корейского чеболя. На этом фоне история с мужчиной, с которым она якобы встречается, выглядела ещё терпимо.

Все эти странные сплетни должны исчезнуть уже сегодня, но теперь из-за Филиппа фон Альбрехта наверняка поползут новые. Суа покачала головой.

Суа покачала головой.

— Мы не встречаемся.

Мужчина он, конечно, привлекательный, но не мой. Даже если кажется, что он ко мне неравнодушен. Суа выросла рядом с матерью, которая разрушила себя жадностью сверх меры, и усвоила одно правило: не тянуться к тому, что тебе не по силам и не по статусу.

— Он просто…

Спонсор.

Да и это звучало не лучше, поэтому она замолчала. Спонсор, который оплачивает дорогую машину с водителем, легко наводит на мысли о содержанке или сомнительных отношениях.

Как бы выкрутиться… Может, версия про тайную дочь корейского богача и правда лучше? Пока она лихорадочно прокручивала варианты, к счастью, появился спаситель.

— Ивон. На минуту.

Профессор пришёл прямо в репетиционный зал и увёл Ивон с собой, и студенты постепенно разошлись. Только тогда Суа смогла спокойно начать разминку.

Почему он не возвращается?

Профессор, который увёл Ивон, словно забыл, что у него сегодня занятие. Прошло десять минут, а он так и не появился. Студенты всё больше расслаблялись, голоса становились громче. И правда, Ивон до сих пор не видно.

Разговор затянулся. А ведь Суа тоже сегодня хотела поговорить с профессором.

Профессор, я собираюсь отчислиться.

Вчера она снова и снова прогоняла в голове длинную фразу, заранее написанную на немецком.

Процедура отчисления оказалась до смешного простой. Достаточно подать заявление в деканат, и его оформят в тот же день. Вместе с этим автоматически аннулируется и студенческая виза, поэтому заявление она собиралась подать прямо перед отъездом.

Но Суа подумала, что будет вежливо заранее сказать профессорам, что она уходит.

Мне нужно срочно возвращаться в Корею…

Она бормотала про себя и репетировала, когда дверь аудитории резко распахнулась. Профессор вошел вместе с Ивон, и при виде его застывшего лица все разом замолчали. Он прошёл в наполненную напряжением и любопытством аудиторию и, встав за кафедру, неожиданно объявил.

— В составе итогового выступления произошли изменения. Роль Жизели будет исполнять Суа Чон вместо Ивон Майер. А теперь, раз мы задержались, сразу начинаем занятие.

Все взгляды устремились на Суа. Она смотрела на профессора, но тот на неё не взглянул, и тогда её глаза сами собой переметнулись к Ивон. Та сидела в углу аудитории на пустом месте и, будто ничего не случилось, улыбалась одними губами, но сухие глаза ясно выдавали слезы.

— Профессор Шрайбер.

После занятия Суа догнала его.

— Спасибо, что доверили мне роль Жизели, но могу я узнать, почему вы так внезапно заменили Ивон на меня?

Профессор остановился в коридоре и молча посмотрел на неё. Взгляд обжигал. Он и без того был человеком резким, и Суа хотелось верить, что ей просто кажется.

— Раз уж получила роль, постарайся хотя бы её не загубить.

Однако в тот миг, когда вместо ответа из уст профессора прозвучал колкий укол, сомнение в том, что здесь что-то не так, превратилось в уверенность. Суа продолжала идти за профессором, хотя тот уже развернулся и уходил.

— Профессор, я правда благодарна вам, но у меня есть обстоятельства, из-за которых я должна вернуться в Корею в этом месяце. Я как раз сегодня собиралась сказать, что собираюсь отчислиться…

Профессор резко обернулся к Суа и, моргнув так, словно услышал нечто абсурдное, спросил:

— Получила роль и сразу хочешь отчислиться?

— Я не знаю, почему вы внезапно всё изменили, но в этом не было необходимости. Я считаю, что роль должна снова исполнять Ивон…

— Почему ты ведешь себя как вздумается? Я с трудом уговорил Ивон, а ты теперь вот так выкручиваешься. Сначала по своему желанию просишь сменить распределение ролей, а теперь по своему желанию отказываешься? Ты вообще понимаешь, что делаешь?

— Что? Я никогда об этом не просила. Кто это сделал?

Профессор не ответил на вопрос Суа. Он лишь холодно смерил её взглядом и ушёл.

Суа смутно догадывалась, чья это могла быть просьба, но считала, что ошибается. К сожалению, то, что казалось неверным ответом, оказалось единственно верным.

К полудню слухи уже разошлись по всему кампусу. Утром глава ювелирного дома «Альбрехт», недавно пожертвовавший академии огромную сумму, посетил кабинет ректора. Вскоре после этого заведующий кафедрой хореографии профессор Шрайбер был вызван туда же, а сразу после этого он позвал Ивон. Затем роль Жизели отдали Суа Чон.

Перескакивая по цепочке событий, в которых никто толком не знал, о чём именно шла речь, все пришли к одному и тому же выводу. Спонсор, прикрывшись пожертвованием, оказал давление и заменил главную партию в спектакле на балерину, которую он опекал.

О том, какие слухи ходят у нее за спиной, Суа узнала лишь потому, что везде находятся люди, которые говорят без оглядки.

— Правда, что мужчина, который подвёз тебя утром, и есть глава «Альбрехта»?

Лучше бы ты прямо спросила, выпросила ли я у него роль Жизели. Дай мне хотя бы возможность сказать, что это не так.

Но такого не спрашивают, даже если совсем не умеют чувствовать ситуацию. Для них это уже было свершившимся фактом, а объяснения и правда Суа никого не интересовали.

— Повезло тебе. Твой парень — владелец крутой ювелирки.

Суа не успела и слова вымолвить, как мужчина уже стал её парнем, а она — злодейкой, которая через постель отняла роль у подруги. В такой обстановке любые её попытки оправдаться выглядели бы странно.

Понимая это, на всех репетициях с новой ролью ей приходилось сдерживать порыв закричать, что это неправда.

— Суа, это что такое. Почему ты совсем не можешь сосредоточиться? Еще раз!

Чем громче становился голос профессора Шрайбера, тем холоднее делались взгляды студентов, обращенные на неё. И то, что профессор давил жёстче и беспощаднее обычного, казалось, было не просто проявлением раздражения из-за ущемленного авторитета.

Между студентами уже начали возникать трения, и профессору это тоже было не на руку. Чтобы погасить недовольства, Суа как минимум должна была танцевать не хуже Ивон.

— Суа! Сосредоточься!

Но это было выше её сил.

Теперь, даже без матери, Суа не могла после репетиций общаться с однокурсниками. Ее ждал водитель.

В пятницу, как обычно, находились ребята, которые звали всех куда-нибудь пойти, но сегодня это уже было не то же самое, что на прошлой неделе. Ими двигало любопытство: им хотелось выведать подробности, а может, и завести полезное знакомство. Похоже, людей, желавших общаться с Суа просто так, больше не осталось.

Совсем вымотанная и телом, и душой, она утонула в кожаном сиденье. Мягко, но неуютно. Люксовый седан, пентхаус, роль Жизели: всё это было исключительным, но не принадлежало ей.

Я ведь ничего такого не хотела.

«Если будете так себя вести, у вас возникнут проблемы».

Эти слова профессору следовало сказать не мне, а тому мужчине.

Зачем он это сделал? Почем вообще так со мной поступил?

Он не похож на того, кто способен на такую бестактность. Вежливый и… но порой бывал и невежлив. Казался добрым, а в следующий миг холодным. Внимательным, а потом вдруг равнодушным.

Ах, теперь я совсем не понимаю, какой он человек.

Она рассеянно смотрела в окно, отражатели на автобане вспыхивали и гасли один за другим, и машинально выдергивала волосы. Машина тем временем выехала из Баден-Вюртемберга и въехала в Гессен. Когда мысли дошли до того, что ей предстоит сделать после возвращения во Франкфурт, девушка уже не выдергивала, а рвала волосы.

Верните роль Ивон.

Представить, как она говорит это мужчине в своей голове, было легко, но вот его реакция совершенно не поддавалась воображению. Он согласится без колебаний. Или обидится. Или станет утверждать, что ни о чем не просил. Или рассердится, ведь он же сделал для нее это. Или станет холодным. Она не могла понять, чего ожидать.

И тогда ее мысли сами собой свернули с трудного пути на самый простой.

Если молча отчислиться, роль Жизели вернется к Ивон. Все равно я собиралась бросить балет. Пусть все думают обо мне плохо. Пусть ходят дурные слухи. Мне все равно.

Все равно… ведь так…

За короткое время волос, намотанных на пальцы, стало вдвое больше.

Головой она принимала это равнодушие, но сердцем было куда сложнее. Суа всегда жила с принципом не становиться человеком, доставляющим окружающим неприятности, как ее мать. А теперь она причинила неприятности именно той, кто меньше всех этого заслуживал, самой любимой всеми однокурснице. Это было даже не просто неудобство, а почти удар в спину.

Она всегда так тепло со мной разговаривала, а сегодня весь день даже не пыталась встретиться со мной взглядом.

Суа перестала рвать волосы и начала ковырять заусенец возле ногтя. Острая боль, от которой на глаза навернулись слезы, на мгновение приглушила бурлящую тревогу. Но лишь на мгновение. Внутри снова все загрохотало, будто там перекатывался камень.

Наверное, она очень злилась. Нужно было что-то объяснить, извиниться.

Однако мысль написать Ивон исчезла без следа в тот самый миг, когда Суа переступила порог пентхауса.

— Abend.

Мужчина уже был дома, но на приветствие даже не обернулся. Он лишь скользнул взглядом по отражению Суа в стекле и ушел. Его спина выглядела непривычно холодной.

Теперь даже он избегает встречаться со мной взглядом.

Почему он злится. Я что-то сделала не так. Что я сделала не так.

Суа еще долго стояла на месте, не в силах пошевелиться. Камень в груди стал тяжелее и глухо стучал, раскачивая сердце.

Последние два месяца, возвращаясь в гостевой сьют, она сразу шла в ванную. Но сегодня она надолго опустилась на диван в гостиной и так и не смогла подняться. Она то брала телефон, то снова клала его. Приоткрыла сжатые губы и бессильно опустила плечи. Написать или не писать. Она колебалась.

****

У него было такое ощущение, что он отчётливо слышит и этот неслышный вздох, и ее мысли. Когда он коротко усмехнулся, женщина наконец решилась, встала с дивана и подошла к окну. Подняв телефон на уровень глаз, она что-то сделала, потом низко опустила голову и принялась нервно теребить экран.

Жжж.

Его телефон коротко завибрировал. Экран загорелся, появился значок мессенджера. Увидев имя отправителя, Филипп снова едва слышно усмехнулся.

Забавно.

Теперь он понимал, почему женщина, называвшаяся его матерью, получала удовольствие от того, что дергала людей за ниточки, отпускала их и наблюдала.

Филипп, оставив включенным телевизор, поднялся и прошел в гардеробную. Изогнутые вверх уголки губ были полны удовлетворения. Теория и эксперимент сработали в реальности.

Впервые он почувствовал это тогда, в лесу замка Розенталь, а сегодня утром целиком проверил и подтвердил. Эта женщина считает, что чужой гнев всегда ее вина. Даже когда очевидно, что она ни при чем, если кто-то рядом злится, она не находит себе места, пока не попытается это уладить.

Это была дурная привычка людей, выросших, постоянно оглядываясь на прихоти непредсказуемого родителя. Разумеется, с его точки зрения дурная привычка была отличной кнопкой. Ему не нужно было говорить ни слова. Достаточно было просто проигнорировать приветствие, и кнопка нажалась, заставив ее следить за каждым его жестом.

Легко. Изображать злость и правда просто. С чувством гнева я хорошо знаком.

А как изображать одиночество? Этого чувства он не испытывал ни разу в жизни. С его точки зрения одиночество рождается из нехватки. Из пустоты, возникающей, когда не получаешь желаемого или теряешь то, что имел. Но у Филиппа никогда не было того, чего он не мог бы получить, и он никогда не цеплялся за утраченное.

Он встал перед зеркалом и попытался изобразить одинокое выражение лица. Пусть сам он ничего подобного никогда не испытывал, но видел достаточно, чтобы понимать, что сейчас выглядит неправильно.

Филипп на мгновение задумался и снова изменил выражение лица. На этот раз получилось куда убедительнее. Он просто скопировал мимику и взгляд, которые видел у нее каждый раз, когда она выглядела одинокой.

Увидев знакомое выражение, женщина почувствует лежащее в его основе чувство, и моя игра сработает.

К тому же это даст эффект зеркала. Люди тянутся к тем, в ком находят сходство с собой. Поэтому, если хочешь сблизиться с кем-то, стоит зеркально повторять его поведение.

Филипп в университете учился сразу на двух факультетах — менеджмента и психологии. Узнай преподаватели кафедры психологии его альма-матер, что их лучший выпускник использует усердно преподаваемые теории и исследования, чтобы манипулировать и подчинять себе психику одной женщины, они бы, пожалуй, пришли в ужас.

Он выстраивал с ней симпатию и связь, а к концу сегодняшнего вечера собирался разрушить все до основания. Истинная цель этих действий была иной, но ему хотелось увидеть выражение лица женщины в тот миг, когда ее застанут врасплох. Это выражение он вряд ли стал бы копировать.

Закончив репетицию, Филипп вернулся в спальню и взял с подставки мигающий телефон. Он открыл не мессенджер, а приложение из защищенной папки. Точнее, приложение, замаскированное под радио.

Он открыл раздел с надписью «Журнал браузера» и пробежал его взглядом. Abmeldung (снятие с регистрации по месту жительства), Bank Konto Kündigung (закрытие банковского счета), сайт корейской авиакомпании, корейская веб-страница с информацией, похожей на цены на квартиры. За короткое время после того, как она написала ему сообщение, женщина успела сделать еще несколько поисковых запросов и зайти на несколько сайтов.

Затем он открыл «Историю мессенджера». Она, явно ожидая ответа, несколько раз открывала и закрывала чат с Яной. Наблюдая за этими жалкими попытками бегства с насмешливым удовольствием, он все же почувствовал легкое раздражение. Филипп закрыл приложение и открыл обычный мессенджер.

[Да, я так и скажу.]

Ответ Яне, датированный сегодняшним утром и до сих пор не прочитанный, немного улучшил ему настроение. Лишь после этого Филипп открыл свой чат с женщиной.

[Спасибо большое за новый телефон. Честно говоря, я давно мечтала именно об этой модели. Камера просто отличная.]

К сообщению была прикреплена фотография ночного вида. Она снимала наспех и не заметила. В стекле на фото, словно призрак, отражалось ее тревожное лицо.

То, что ее так легко сбивает с толку подобная ерунда, даже умиляло.

Филипп провел пальцем по блеклому лицу женщины на экране, будто смазывая его, и написал ответ.

[Выпьешь сейчас со мной бокал вина?]

И правда милая.

Ответ пришел почти сразу.

Как только она написала, что помоется и выйдет, женщина на экране телевизора направилась в ванную. Филипп уже собирался пойти на кухню выбирать вино, но вместо этого опустился в реклайнер. Он включил планшет на приставном столике, несколько раз коснулся экрана, и изображение на телевизоре сменилось. Из его губ вырвался тихий стон, такой же, как утром. Пряжка ремня бесшумно расстегнулась.

В среднем этой женщине нужно было двадцать минут на душ. Этого времени вполне хватало, чтобы снять напряжение, вставшее колом.

***

— Я стараюсь пить только то, что сделано в моем поместье, — сказал мужчина, плавно наклоняя бокал для шампанского с мерцающей золотистой жидкостью под потоком ослепительно белого света. — Игристое вино, в котором от виноградника до винодельни остался только почерк моей винодельни. Иначе говоря, ее не касались чужие руки.

Голубовато-серые глаза мужчины, до этого следившие за пузырьками, поднимающимися в бокале, вдруг устремились на Суа. Теперь и здесь останется только мой след. Будет зреть под мой вкус.

Слово «игристое» в немецком мужского рода, но мужчина использовал местоимение, относящееся к женскому. Он вроде бы выглядит трезвым, но, может, опьянел. Вполне возможно. Взгляд её скользнул к пустой бутылке на кофейном столике.

Она думала, что выпьет всего один бокал, а вышла целая бутылка. Щеки Суа, которая машинально пила вместе с ним, горели. Если какой-то мужчина предлагал выпить вдвоем, она обычно отказывалась.

Почему же с ним получилось иначе?

На самом деле он выглядел не в духе, и она не смогла отказать. К тому же Суа показалось, что он сердится на нее и хочет что-то сказать, и ей хотелось это услышать.

Но мужчина злился вовсе не на Суа. Его донимало одно издание, с которым его семья была близка еще со времен родителей. Для неё это звучало слишком сложно, она не знала, как утешить, но после нескольких бокалов вина выражение его лица заметно посветлело, словно раздражение само собой ушло.

Сейчас подходящий момент?

Он выглядел в хорошем настроении, значит, пора было заговорить о том, что Суа откладывала. Но если в воображении обратиться к нему было легко, то на деле даже это оказалось непросто. Делая вид, что рассеянно слушает разговоры о вине, девушка ломала голову и в итоге решила спросить окольным путем.

— Я… сегодня в академии пошёл слух.

— Какой? — подперев подбородок ладонью и уставившись в фужер, без особого интереса спросил он.

— В выпускном спектакле Жизель вдруг заменили на меня. Случайно. А вы, Филипп, как раз заходили в кабинет ректора и…

— Это было не случайно. — Он повернулся к ней лицом и лениво перевёл взгляд на неё. Из-за алкоголя губы налились цветом, и между ними прозвучал мягкий голос. — Для меня Жизель — это ты, Суа.

Вот ведь… всё-таки это его рук дело.

Она подавила подступившую обиду, подбирая слова.

— Я правда благодарна, что вы так думаете, но было бы лучше, если бы это осталось просто вашей мыслью.

— То есть в итоге ты не благодарна.

Голос мужчины вдруг стал холодным. Суа замерла и не смогла вымолвить ни слова.

— В прошлый раз в Варне ты танцевала сольную Жизель и ошиблась перед самым финалом. Это из-за меня, да?

Она молчала.

— Значит, из-за меня.

Он знал.

От стыда и оттого странного чувства, которое она тогда испытала и которое всплыло снова, Суа захотелось сбежать, но от одного его взгляда она приросла к месту.

— Я думал, что ты точно пройдёшь первый раунд. А когда ты вылетела, мне стало неловко, будто это моя вина.

— Вам не стоит так…

— Роль Жизели — это самая малость, которую я могу сделать для тебя, Суа. Ты всегда выкладываешься на максимум в том, что тебе поручают. Но, похоже, мой подарок тебе не по душе?

Колко. Будто острая игла вонзилась прямо в сердце. И тон, и взгляд у него мягкие, но в этом разочарованном взгляде Суа вспомнила его слова о том, что каждый раз, когда он ей что-то дарит, чувствует себя плохим человеком.

— Мне не то чтобы не по душе…

— Тогда в чём причина?

— Спасибо. Но…

— Рад, что тебе понравилось.

Мужчина прищурился с улыбкой и небрежно откинулся на спинку дивана, затем повернулся к ней всем корпусом, и их колени соприкоснулись. Она не отстранилась, опасаясь, что из-за неё он снова почувствует себя ужасным человеком. Оба были в шортах, и тепло, и прикосновение обнажённой кожи передавались напрямую. По странной причине Суа напряглась, сжавшись изнутри.

— Я обязательно приду на спектакль. Уже предвкушаю. В Варне всё прошло слишком быстро, а в этот раз я и сцену безумия увижу.

И как теперь сказать ему, что я скоро уеду?

Пока Суа металась между растерянностью и смятением, разговор почему-то перешёл к его последней командировке. Он рассказывал, что делал в Корее и как всё прошло, но вдруг замолчал.

Он что-то у меня спросил, а я задумалась и пропустила?

Из-за внезапной паузы Суа опомнилась и переспросила:

— Что?

— Ты хочешь вернуться в Корею?

Вопрос прозвучал так, будто он прочёл её мысли.

— А…

Так даже к лучшему. Можно воспользоваться случаем и сказать всё честно.

Но стоило открыть рот, как она снова его закрыла.

Глаза мужчины говорили сами за себя.

Ему было одиноко.

Казалось, что он вообще не из тех, кто знает, что такое одиночество. Но лёгкая улыбка выглядела опасно хрупкой. Скажи она, что хочет уехать, и он будто рассыплется прямо сейчас.

— Мы всё-таки живём вместе. Иногда можно вот так проводить время.

Пока Суа не могла ни кивнуть, ни покачать головой, мужчина отвёл взгляд к стеклянной стене за спиной. Там была терраса. В темноте бассейн тихо колыхался, переливаясь синим светом.

— Не стесняйся пользоваться бассейном.

— А, я не умею плавать. Но спасибо.

Тук. Мужчина поставил фужер на стол и поднялся. Суа только растерянно смотрела на протянутую руку, и тогда он наклонился к ней, забрал бокал и взял её за руку сам.

Пока он тянул её к террасе, Суа опустила взгляд на себя. Белая футболка и красные шорты. На нём была белая футболка и чёрные шорты. Ни на ком из них не было купальника.

— Мы же даже не в купальниках…

Мужчина бросил на неё взгляд через плечо. Там, где проходили его глаза, кожу начинало щекотать. Суа инстинктивно сжалась и остановилась, и он, потянув её за руку, спросил:

— Нижнее бельё на тебе?

— Что? Конечно.

— Тогда никаких проблем.

До двери на террасу они дошли в одно мгновение. Мужчина нажал кнопку на стене, и в саду зажёгся свет. Когда дверь открылась, внутрь хлынул тёплый и влажный летний воздух.

Вытащив Суа наружу, он взял у бара два толстых полотенца, бросил их на шезлонг и направился к бассейну. При этом он ни на секунду не отпускал её руку.

Ай, холодно.

Суа, сама не понимая как, последовала за ним и спустилась по ступенькам в бассейн. Вода плескалась на уровне талии и оказалась холоднее, чем она ожидала, так что тело начало зябко дрожать.

— Просто доверься мне.

— Ай!

Мужчина наклонился к Суа и легко поднял на руки. Он уложил её на воду, поддерживая за талию, и спокойно объяснил, как держаться на поверхности, после чего начал медленно убирать руки.

— Сделай глубокий вдох и не выдыхай весь воздух сразу, дыши неглубоко. Тело вытяни. Расслабься.

Суа старалась делать, как он говорил, но расслабиться не получалось. Она всё время отвлекалась. Тонкая футболка намокла и прилипла к животу, отчётливо обрисовывая бледно-розовую кожу и углубление пупка. Сзади край футболки задрался вверх, почти до места, где начиналась полоска бюстгальтера.

Она подумала, что спереди одежда всё равно не поднимется, и в этот момент под водой вдруг резко пошла волна. Край спереди взмыл вверх. От неожиданности Суа сжалась. В одно мгновение лицо ушло под воду. Беспорядочно дёргаясь, она рефлекторно ухватилась за руку мужчины. В заложенных водой ушах звуки снаружи отдавались глухим смехом.

— Ха-а-а…

— Всё хорошо. Я рядом, — успокаивающе проговорил он и легко приподнял уходящую под воду Суа.

После этого они попробовали ещё несколько раз. Мужчина то почти касался поясницы, то, когда она начинала тонуть, снова мягко выталкивал её вверх. У неё раз за разом не получалась, и это могло бы надоесть, но он всё время улыбался одной и той же спокойной, мягкой улыбкой.

— Подтяни колени к груди. Тогда нижняя часть тела сама уйдёт вниз, и ты спокойно упрёшься ногами в дно и встанешь.

Он просто сосредоточенно учил, и Суа постепенно перестала обращать внимание на просвечивающую футболку. Он хорошо поддерживал, становилось спокойнее, появлялась уверенность, и понемногу держаться на воде стало даже интересно.

— Легко, правда?

— Да.

Только теперь она заметила ночное небо. В большом городе в нём обычно нет ничего интересного или нового, но, лёжа на воде и глядя вверх, Суа почувствовала это иначе. Холодная вода и тёплый, влажный ночной воздух были приятны, и она уже почти закрыла глаза.

— Ай.

Большая ладонь обхватила её щёку. Суа распахнула глаза и вместо чёрного неба увидела лицо мужчины, затенённое ночными тенями. От неожиданности она инстинктивно сжалась, и в тот же миг другая его рука подтолкнула её за поясницу вверх.

Уже который раз за сегодня я всё неправильно поняла.

Он не собирался её целовать. Его рука лишь убрала прилипшие к щеке мокрые пряди волос и отстранилась. Но взгляд, тягучий и пристальный, так и не ушёл.

Щёки вспыхнули. Взгляд Суа, задержавшийся на лице, медленно пополз ниже. Вода плескалась у него на уровне груди, и футболка была насквозь мокрой, до самого выреза. Похоже, это из-за того, что она только что плескалась и била по воде.

Сквозь ставшую полупрозрачной ткань проступала красивая загорелая кожа. Верх тела, без единого лишнего изгиба, выглядел так, словно его вылепили из глины и острым ножом тщательно прорезали каждую линию, а потом дали как следует затвердеть. Суа сама не заметила, как в голове всплыл обнажённый силуэт, увиденный тогда в сауне, и в этот момент мужчина спросил:

— У тебя есть парень?

— Н, нет.

Суа вздрогнула, вскинула взгляд и ответила сразу. Но почему он вдруг спрашивает об этом?

— А раньше был?

— Нет.

— У меня тоже.

— Что?

— У меня тоже не было никого.

— Врёте. С таким лицом и такой фигурой никто не поверит, что у вас никого не было.

Она уже позволяла себе лёгкие шутки. За это время они стали ближе.

— Вообще-то это я должен так говорить.

— На самом деле мама была очень строгой и не разрешала ни с кем встречаться.

— Значит, теперь можешь.

Фраза показалась Суа немного неуместной, но она сделала вид, что не услышала.

— Ты совсем не думаешь об отношениях?

— Думаю. Когда-нибудь и у меня они будут.

Сейчас для этого, правда, совсем не время.

— А как тебе немецкие мужчины?

От вопроса, который слишком прямо указывал на него самого, у Суа округлились глаза.

— Э… немного… непривычно и неловко, но… вроде нормально. Если честно, корейские мужчины для меня тоже непривычны и неловки, так что…

Она сказала лишнее, опасаясь, что это прозвучит как «ты мне подходишь», и в этот момент рука под водой осторожно коснулась её поясницы. Суа сделала вид, что ничего не почувствовала.

— А вы?

Она продолжала использовать Sie, не понимая, можно ли ей тоже перейти на du. Мужчина ничего не сказал.

— Почему вы никогда не встречались?

— Не получается.

— Что? Да ладно.

— Я слишком привередливый. Сложно найти женщину по вкусу.

Geschmack. Слово, которое можно перевести как «вкус» или «предпочтение», но первым в голову пришло именно «вкус». Потому что взгляд мужчины, спокойно и пристально смотревшего на неё сверху вниз, был голодным.

Голодный взгляд откровенно скользнул по мокрому телу Суа. Она сама не заметила, как затаила дыхание, будто мышь перед голодной змеёй.

Вдруг между её ног прошла волна. Она украдкой посмотрела вниз и увидела, что рука мужчины, до этого остававшаяся над водой, вошла в поверхность воды между её раздвинутых ног.

Что он собирается делать?

Будто отвечая на этот вопрос, ладонь коснулась внутренней стороны бедра.

Что делать?

Пока в голове поднимался шум, мужчина, словно пересчитывая цифры, прижимал пальцы к её бедру и медленно продвигался выше.

— Но, кажется, теперь я нашёл.

В тот миг он испугал её сильнее воды. Суа свела широко разведённые руки внутрь и гребнула ими, тело скользнуло по волне вверх и вырвалось из его хватки.

— Думаю, я уже смогу держаться на воде сама.

— Как хочешь.

Мужчина без сопротивления отпустил её и отдалился. Суа смотрела ему вслед, как он, опираясь на край бассейна, выбирался из воды, и подумала, что это к лучшему, но тут заметила нечто тревожное.

Он сидел на бортике и смотрел в её сторону, — штанина его шорт была высоко вздёрнутой. Тонкая ткань плотно прилипла, отчётливо обрисовывая плоть, формой похожую на треугольную голову ядовитой змеи. И узкую шейку под ней, и толстый столб, уходящий вниз.

Мужчина уже неизвестно с какого момента смотрел на неё, будучи возбуждённым.

— Хк, мм…

От неожиданности Суа одеревенела, и в тот же миг голова ушла под воду, в нос хлынула вода. Она отчаянно заработала ногами, пытаясь встать, но дна нащупать не могла. Она сама не заметила, как заплыла на глубину.

— Кх…

На короткое мгновение её голова показалась над водой, и совсем рядом раздался тихий смешок.

— Вот видишь. Одна ты не держишься.

Мужчина уже снова был в воде и приближался к ней.

Не подходи.

Она раскрыла рот и тут же наглоталась воды, снова уходя вниз. В тот момент, когда она почти зажмурилась от жжения в глазах, большая ладонь рассекла воду и раскрылась, собираясь схватить её.

— Хк!

Мужчина одним движением вытащил барахтающуюся Суа наверх. Стоило ей оказаться на поверхности и выдохнуть с облегчением, как страх накрыл её спазмом. Он прижал её к себе. Пока Суа кашляла, мужчина мягко похлопывал её по спине, а ниже его талии возбуждение всё ещё было твёрдым и тяжело упиралось между её бёдер.

Не в силах ни вцепиться в него, ни оттолкнуть, Суа услышала, как он тихо прошептал:

— Всё хорошо. Я рядом.

Дрожь стала неуправляемой.