Онлайн чтение книги Кто кого приручил? The Taming Games
Глава 3. Ловушка

Я верил, что смогу подавлять своё опасное желание всю жизнь.

А потом появилась ты.

***

Пять дней спустя. Как и ожидалось: вылет в первом туре.

Она вложила все силы, чтобы загладить ошибку, допущенную в последний момент во время выступления, но этого оказалось недостаточно.

В самолёте до Германии стояла гробовая тишина. Все, кто был на борту, либо сами участвовали в конкурсе и вылетели, либо ехали вместе с выбывшими.

«Госпожа фон Альбрехт хочет пригласить вас на свою виллу».

Как только стало ясно, что Суа не вошла в список сорока лучших, в гримёрку зашла секретарь её покровительницы и озвучила приглашение. Ещё и личный самолёт предоставили. Причём никто из шести стипендиатов фонда, участвовавших в этом конкурсе, не занял призового места и даже не прошёл во второй тур.

— Эти дармоеды даже своих денег не отрабатывают. Самое время перекрыть им финансирование к чёртовой матери.

Мама, сидевшая рядом с Суа, с хрустом разгрызала арахис, который подали на закуску, и бормотала себе под нос. Хорошо, что здесь не было других корейцев.

— Видать, старушке одиноко.

Взгляд мамы был устремлён к закрытой двери в конце прохода. За ней находилась личная зона Ингрид фон Альбрехт.

— Роскошно, ничего не скажешь.

Интерьер самолёта сочетал в себе утончённый дизайн и сдержанную цветовую гамму, создавая спокойную атмосферу. Мама откинулась на спинку кресла из дорогой тёмно-серой кожи, довольно улыбнулась и начала быстро щёлкать пальцами по экрану телефона.

Она уже успела нафотографировать всё вокруг — и салон, и поданное в качестве приветственного напитка шампанское, а потом отправила Суа к стюардессе узнать пароль от вайфая. Теперь мама рассылала снимки знакомым в Корее, чтобы похвастаться.

— Дожила, называется. За свои сорок четыре года и на таком полетала.

Суа украдкой посмотрела на неё. Мама явно была в хорошем настроении. Может, теперь удастся избежать побоев за ошибку на сцене.

Сразу после вылета из первого тура, вернись они в отель, руку мама бы подняла обязательно. Но вместо этого они почти сразу сели на рейс в Германию, и времени на порку не осталось. Для Суа это было спасением.

Когда сказали, что места на борту ограничены и сопровождать могут только несовершеннолетних, Суа даже на секунду подумала, что есть шанс провести хоть несколько дней без мамы. Но этому не суждено было сбыться.

«You know, in Korea we don’t, daughter alone». Мама, перемежая английские слова с жестами, объясняла секретарше, что в Корее никогда не отправляют незамужнюю дочь куда-то одну, без родителей. Так она и пролезла на этот рейс, нагло солгав.

Впрочем, если подумать, и в этом был плюс. Вилла семьи фон Альбрехт наверняка окажется не хуже этого самолёта, и всё то время, что они будут там, мама сохранит такое же хорошее настроение. К тому же, под одной крышей со спонсором, может, она хоть немного будет сдерживать себя из-за посторонних глаз.

Может быть.

Пожалуйста.

Если маму «переклинивало», она переставала видеть что-либо вокруг. Так было и в последний день семестра, когда она её избила. И только потому, что Суа стиснула зубы и не закричала, никто из соседей не вызвал полицию.

Скорее всего, они слышали только крики матери и приняли их за пьяную брань. Наутро на дверях их квартиры висела записка с просьбой соблюдать тишину после десяти вечера, в соответствии с правилами проживания.

Но в тот раз мама била по лицу и рукам, так что Суа несколько дней не могла выйти из дома. Перед самым конкурсом ей пришлось прервать репетиции, но когда она не занималась, мама становилась особенно нервной. Летом, в душной квартире, это превращало жизнь Суа в хождение по тонкому льду.

«Ты ведь начинаешь слушаться только после того, как получишь по морде. Вот и не могу я руку не поднимать».

Побои начались, когда Суа впервые попала в творческий спад. Сначала это были лёгкие удары по голове или спине, но после развода родителей и частота, и сила возросли. Ведь у Суа была своя вина.

«Врать научилась, прям в отца пошла, один в один».

Вина в том, что она — дочь мужчины, предавшего мать. Вина в том, что не оправдала её ожиданий. Когда у матери было особенно скверное настроение, преступлением становился и сам факт её рождения. Хотя это было не решением Суа, а волей матери.

Даже когда Суа стала взрослой, избиения не прекратились. Она пыталась сопротивляться, но это не имело смысла. Как бы ни было натренировано тело, разница в комплекции оставалась непреодолимой стеной.

Однажды в Корее, когда ей было лет пятнадцать, Суа сама сорвалась, расцарапала матери лицо и швырнула в неё чем-то. В тот день мать вызвала полицию.

Сказала, что дочь пытается её убить.

У дочери ни царапины, у матери — следы. Кого посчитают агрессором, было ясно без слов.

Даже спустя пять лет сердце Суа начинало колотиться, стоило ей вспомнить тот момент.

Её усадили в полицейскую машину и отвезли в участок. Прохожие смотрели на Суа как на преступницу. Полицейские, уверенные, что перед ними дочь, которая не только систематически бьёт мать, но и грозится её убить, кричали на неё так, что ей хотелось провалиться сквозь землю. С тех пор у Суа при одном виде полицейской формы перехватывало дыхание.

«Суа, так заяви на меня. А? Если я сяду, ты ведь перестанешь получать по морде».

С тех пор мать привыкла приплетать полицию, чтобы давить на Суа.

«Долго ты так жить собираешься? Порви с матерью».

Кузина, пережившая похожее и сумевшая оборвать отношения с родителями, злилась на Суа, что та терпит, и советовала сделать то же самое. Но проще сказать, чем сделать. Разрыв с родителями по силам только тем, у кого, как у неё, есть и деньги, и работа, и опыт жизни в обществе.

Суа было всего двадцать — слишком много, чтобы называться ребёнком, и слишком мало, чтобы считаться полноценной взрослой. Она была студенткой без малейшего опыта самостоятельной жизни. Мир был пугающим местом, особенно для той, кто ничего ещё не успела построить сама.

Она думала: когда закончу университет и устроюсь на работу, тогда и сделаю это. Начну зарабатывать, съеду, и мать больше не сможет меня бить.

«Скажешь тоже, заработаешь — съедешь… Вот тогда-то твоя мать и начнёт по-настоящему цепляться».

Её уши звенели от холодного голоса кузины.

«Избавься от неё, пока не превратилась в вечную помойку для её эмоций и ходячий кошелёк в придачу».

Но если бросить «несчастную маму»… какой позорный шёпот начнёт ходить за ней?

Мать, которую бросил отец, увлёкшись секретаршей. Мать, которая, когда он ушёл, вставала затемно, чтобы прокормить дочь. Мать, которую ещё вчера звали «госпожой», а сегодня — просто «тёткой», и которая хваталась за любую тяжёлую работу. Мать, которая, подписав бумаги о разводе, купила по дороге бутылку пестицида, распустила волосы и, рыдая, спросила: «А что, если нам с тобой прямо сейчас взять и сдохнуть?»

Мама — несчастная.

Суа стискивала зубы и повторяла это.

И больная.

Больная душой.

Просто её саму так же растили бабушка с дедушкой. Просто она завидует, потому что Суа досталось то, чего у неё не было и что она никогда не могла получить.

Человек, державшийся только на двух вещах — замужестве и успешной дочери. Но дочь потерпела неудачу, а потом развалился и брак.

Без Суа у неё не останется ничего.

Суа просто повторяла вслух то, что мать говорила в минуты жалости к себе. Это было заклинание. Она повторяла его десятки раз в день.

Заклинание, удерживающее от того, чтобы схватить этот фужер шампанского и вонзить его в надзирательницу по имени «мама».

***

Проснувшись под утреннее пение птиц, Суа подошла к окну, ориентируясь на тусклый свет, пробивавшийся сквозь щель в плотных шторах. Стоило ей их раздвинуть, как она потеряла дар речи.

Вчера, когда они прибыли на виллу, уже стемнело, и она не могла знать, что за окном откроется пейзаж словно из второго акта «Жизели», где призраки несостоявшихся невест танцуют в тумане.

В голубоватом свете белёсый туман, подобно призраку, поднимался над водой и медленно полз вверх по отвесным склонам. Он бесшумно просачивался сквозь ряды виноградных лоз, будто белая змея подбиралась к ней в тишине.

На холме за рекой паслись коровы. Откуда-то неподалёку доносился чистый перезвон колоколов — значит, там есть деревня. Можно было бы назвать этот пейзаж пасторальным и умиротворённым, а клубящийся туман — облаками, на которых они парили.

Но почему-то всё это казалось ей зловещим.

Виноградники на берегу Мозеля на западе Германии, и на холме над ними — старинный замок. Это и была вилла семьи фон Альбрехтов.

— Сюда спускаться?

— Похоже, да.

О месте завтрака им рассказали прошлым вечером, когда провожали в комнату. По пути в столовую Суа и Кёнран встретили знакомое лицо.

— Доброе утро.

Это была Яна, секретарь госпожи фон Альбрехт. Она отвечала и за приём гостей, живущих на вилле.

Как оказалось, Яна тоже направлялась завтракать. Спускаясь вместе по старинной лестнице, она, как человек ответственный, поинтересовалась, всё ли у них в порядке.

— Хорошо ли вы спали?

— Да, спасибо.

Кровать в их номере была лучше, чем в большинстве гостиниц, а просторная комната с собственной ванной явно была слишком большой для двоих.

— Если что-то понадобится, сразу говорите.

Повторив ту же любезную фразу, что и накануне, Яна рассказала о доступных гостям удобствах виллы.

— Между южным и восточным крылом на первом этаже есть зона спа. Крытый и открытый бассейны, сауна — всем можно использовать свободно, главное, соблюдать правила. Как и на любых других доступных гостям объектах. Кстати, вчера я отправила вам на почту буклет с перечнем и правилами пользования.

Даже отдельный буклет — прямо как в пятизвёздочном отеле.

— Вы умеете ездить верхом? Позади замка и вдоль реки отличные маршруты.

Увидев их неловкие улыбки, Яна добродушно предложила альтернативу.

— Раз уж вы балерина, не хотела говорить…

Прикрыв рот ребром ладони, она с видом заговорщицы прошептала:

— Мозель славится вином. И его здесь можно пить без ограничений. Ну, формально семья фон Альбрехт такого не объявляла, но кто заметит, если вы немного возьмёте? Рислинг, зект, гевюрцтраминер, дорнфельдер — всё, что захотите.

Суа больше рассмешила не сама идея «безлимитного вина», а озорная интонация Яны. Но, когда она перевела её слова матери, та восприняла их неправильно.

— С утра уже радуешься, что напиться можно?

— В общем, это рай. Построенный дьяволом.

Мать и секретарша говорили одновременно на разных языках, поэтому Суа решила, что просто ослышалась, услышав брошенную как бы мимоходом фразу, и удивлённо посмотрела на Яну. Но та избегала её взгляда и уже перешла к другой теме.

— Нужно предупредить: если, пользуясь чем-то на территории замка, вы нарушите правила или произойдёт несчастный случай по вине, не связанной с владельцами, семья фон Альбрехт ответственности не несёт. У вас ведь есть медицинская страховка и страховка от ущерба, верно?

— Медицинская? Она есть… а вот…

Дальше последовала длинная фраза на немецком с незнакомыми словами. Когда Суа запнулась, Яна смущённо замахала руками.

— Кажется, я вас напугала. Мы, немцы, только и твердим: страховка, страховка… Мои родители, например, подарили мне на восемнадцатилетие страховку на услуги адвоката.

В перемежающейся непонятными словами и ускоряющейся речи Яны Суа только кивала и поддакивала. Так они дошли до столовой.

Войдя в приоткрытую дверь, которую держал для них официант, они увидели, что некоторые гости уже завтракают.

Проводив их к столу, официант отодвинул стул, а затем подвинул. Когда они сели, Яна осталась стоять, поясняя:

— Вы можете взять всё, что захотите, а блюда из яиц официант примет по заказу.

Официант, стоявший рядом, вежливо сложил руки и кивнул. Кёнран, сидевшая напротив Суа, даже не слушала перевод дочери, а разглядывала зал.

— Можно заказать и другие блюда, если есть нужные продукты. Приятного вам завтрака.

Яна уже собиралась подойти к другому столику у окна, но мать внезапно её окликнула:

— Переведи.

Оказалось, она хотела узнать, во сколько завтракают господин и госпожа фон Альбрехт. И правда — их здесь не было.

Яна ответила, что они уже позавтракали. Услышав перевод, Кёнран пробормотала:

— Значит, завтра надо встать пораньше.

Только тогда Суа поняла, что упустила скрытый смысл — она перевела вопрос дословно, а мать-то надеялась, что им удастся сесть за один стол с покровителями. Суа уточнила этот момент у Яны, и она ответила с лёгкой смущённой улыбкой:

— Завтракать они будут отдельно.

Суа заметила, что столовая скорее напоминала официальный зал для приёма гостей, чем приватное пространство.

— Ах да, я ведь не рассказала вам о сегодняшней программе. — Яна вышла в центр зала и повысила голос, привлекая внимание всех присутствующих. — В десять утра состоится экскурсия по замку. Если хотите присоединиться, соберитесь в холле перед столовой. Обед будет после экскурсии, в лаунже у открытого бассейна. А в три часа дня на террасе второго этажа главного корпуса — Kaffee und Kuchen, немецкое чаепитие с пирогами, и…

— Спроси, Альбрехт там будет? — перебила мать.

Яна ответила, что не знает, и Кёнран тут же недовольно нахмурилась.

— И где же они?

Она продолжала расспрашивать о покровителях, но, когда Яна предложила передать им сообщение, отмахнулась:

— Ну и ну, пригласили гостей, сами даже носа не показывают.

Поморщившись от невкусного завтрака, мать цокнула языком:

— Это что, прощальная поездка?

Суа вытаращила глаза.

— Сейчас же модно расставаться «безопасно», чтобы бывший не вонзил нож в спину, — пояснила та. — Вот и тут: если они сразу прекратят спонсорство после провала, их же осудят. А так: пригласили, утешили, а потом тихо обрубят.

Кёнран явно тревожило, что после поражения на конкурсе семья Альбрехтов может отказаться от финансовой поддержки. Даже щедрый приём не погасил этой искры беспокойства.

— Вот и сидят в стороне, всё на прислугу свалив. Тревожно мне.

— Да ну…

Суа хотела сказать «да ну, конечно нет», но получилось «вряд ли, наверное».

Вроде бы и бред, но чем дольше слушаешь, тем правдоподобнее звучит. Для той, кто и без того переживала, что Альбрехты сочтут её жалкие результаты пустой тратой денег, версия казалась особенно убедительной.

Тревога похожа на огонь: стоит пламени встретиться с другим пламенем, и вот уже пылает пожар. Тревога матери встретилась с тревогой Суа — и обернулась всепоглощающим страхом.

Сердце билось всё сильнее. И причин на это было две.

В глубине души Суа была плохой дочерью — она думала, что если спонсорство прекратится, мать, возможно, вернётся в Корею.

— Постарайся понравиться старушке, ладно?

— Да, хорошо.

Выдавив из себя показную уверенность, Суа тут же получила задание ещё сложнее.

— И постарайся понравиться её сыну.

В тот же миг она вспомнила звериный взгляд, с которым он облизывался, глядя на неё.

Теперь сердце грохотало так, что, казалось, вот-вот разорвёт грудь.

Когда солнце взошло, туман растаял, словно весенний снег, и рассеялся. Лишь когда зловещая дымка ушла, замок наполнился атмосферой тихого, тёплого курорта.

При дневном свете стало ясно, зачем им выделили отдельное время для экскурсии. Глаза Суа округлились, когда она задрала голову, разглядывая арочные окна с изысканными старинными узорами и шпили, устремлённые в небо.

Тур начинался на площади перед западным крылом, куда допускали только гостей. Поскольку даже для обычных туристов посещение было возможно лишь по предварительной записи, в замке работала профессиональный гид.

— Welcome to Castle Rosental. Oder auf Deutsch. Willkommen in Schloss Rosental.

Экскурсия началась с двуязычного приветствия, после которого гостей пригласили в замок Розенталь. Из девяти человек, приехавших сюда, немецкий понимали только двое, поэтому гид вела рассказ на английском.

— Этот край когда-то называли Долиной роз, потому замок и носит имя Розенталь. С 1327 года он является родовым владением семьи фон Альбрехтов.

Величественный готический замок был возведён в XIV веке. Прямоугольное здание, в центре которого располагалась просторная площадь, а на одном из концов — собор с двумя острыми шпилями, уходящими в небо.

— Он построен на возвышенности, укреплённой подпорными стенами, и окружён широкой рекой, что создавало выгодные условия для обороны.

Замок стоял на крутом изгибе реки, так что южная и западная стороны выходили прямо к воде. Пока гости осматривали оборонительные сооружения, опытный гид выбирала из истории только самые интригующие эпизоды, чтобы никто не заскучал.

— У этого места тёмное и зловещее прошлое.

Она остановилась у отвесного утёса. В других частях подпорные стены спускались к виноградникам, но там, где фундамент упирался прямо в край обрыва, внизу клубилась тёмно-синяя река.

— В XVII веке здесь бросилась вниз любовница тогдашнего графа фон Альбрехта.

Чужая личная трагедия давно превратилась в легенду для развлечения публики. Гид рассказала, что в день, когда граф должен был жениться на знатной барышне, его любовница, бывшая крепостная, прыгнула отсюда, и приправил рассказ теорией заговора.

— Но до сих пор остаётся вопрос — было ли это на самом деле самоубийство. Так или иначе, с тех пор здесь установили ограждение.

Ограда, поставленная вдоль края, казалась слишком низкой для крупного телосложения немцев, но для того, чтобы предотвратить случайное падение невысокого человека вроде Кёнран, высоты хватало.

— Ох, сердце в пятки ушло.

Схватившись за перила, Кёнран с ужасом глядела на обрыв с торчащими острыми камнями и бурную реку, готовую поглотить всё на своём пути.

— Если бы я отсюда свалилась, хотела бы сразу помереть, чтобы не страдать, — добавила она.

— А что это за дверь? — кто-то указал на старую деревянную дверь посреди подпорной стены.

— А, это дверь, ведущая в подземелье замка. Почему её сделали посреди скалы над рекой — никто не знает. Одни говорят, что на случай побега. Другие — чтобы обмануть призрак, живущий в замке. Есть ещё версия, что здесь располагалась тюремная камера, и дверь служила для того, чтобы легко избавиться от трупа или выбросить мусор.

Солнце поднималось всё выше, пока люди, затаив дыхание, слушали увлекательный рассказ. Прежде чем стало слишком жарко, гид завершила осмотр внешних построек и повела группу внутрь. В западном крыле, куда допускали только гостей, находилась галерея с фамильными реликвиями и коллекционными предметами.

— О, Суа, глянь-ка на эту посуду.

Мать схватила дочь за руку и указала на декоративную тарелку, висевшую на стене. В центре фарфорового блюда с искусно вырезанным по краю кружевным орнаментом был нарисован портрет.

— Такое в Корее можно продать за сотни долларов за штуку.

Мать всё разглядывала выставленные антикварные вещи, прикидывая, сколько они могли бы стоить, если их забрать и продать. Суа стало тревожно. В памяти всплыл случай, который произошёл несколько месяцев назад, когда они с матерью зашли в модное кафе. Тогда мать велела ей стоять на стрёме, а сама спрятала в сумку дорогую чашку с блюдцем.

Сердце у Суа бухало всякий раз, как она вспоминала тот день. Мысль о том, что такое может повториться, сдавила горло. Она верила, что мать не рискнёт воровать вещи прямо из музейной экспозиции, но если что-то интересное окажется в номере или в ресторане, то вполне могла бы.

«Тут даже унитазы от Villeroy & Boch. Я думала, только чашки», — вдруг ей вспомнились слова матери, сказанные прошлой ночью, и по спине пробежал холодок.

Я не видела никаких чашек.

Они приехали в замок поздно вечером, и мать сразу пошла в номер. Значит, чашки она могла заметить только там. Но, насколько знала Суа, в номере их не было. Зато было место, где они должны были стоять: на буфете сбоку от стены, рядом с бутылками воды, электрическим чайником, чайными ложками и пакетиками чая.

Вывод напрашивался один — чашки уже перекочевали к матери.

— Юмин, сколько сейчас времени в Корее? Надеюсь, я не отвлекаю? Нет? Ты посмотри! Ты же любишь красивую посуду, вот и решила тебе показать.

Тем временем Кёнран, не подозревая, что Суа уже обдумывает, как перерыть её сумку, изъять украденное и убрать из номера все ценные вещи, болтала по видеосвязи со знакомой.

— [Это у тебя замок лебедей на фоне?]

— А? Не он. Замок, да, но это вилла спонсоров Суа. Они пригласили нас погостить.

С намёком на небрежность, вперемежку с хвастовством, Кёнран рассказывала об их поездке матери одной из одарённых девочек, учившихся с Суа в детстве. Недавно та прислала фото из дорогой виллы с бассейном, где ночь стоила больше миллиона вон. Тогда, задыхаясь в душной квартире без кондиционера, Кёнран едва не взорвалась от злости.

Теперь выпал шанс отплатить.

— Этот человек так тепло относится к моей Суа…

— [А, кстати, как там конкурс в Варне?]

Раз она в отпуске во время второго тура, было очевидно, что вопрос Юмин задала намеренно. 

Стоит попытаться уколоть в ответ, как эта лиса тут же находит больное место и начинает ковырять в нём без пощады.

— Юмин, мы сейчас спускаемся в подвал, там винный погреб, связь пропадает. Потом напишу.

Кёнран быстро оборвала звонок и злобно прищурилась.

Вот почему её нельзя никуда отпускать одну.

Стоило отвернуться на пару секунд — и к дочери уже лип какой-то самец.

— When I first saw you, I thought you were one of those K-pop girls.
(Когда я тебя впервые увидел, подумал, что ты из этих корейских айдолов.)

В их группе стипендиатов оказался один британский балетный танцор. Сначала Кёнран подумала, что парню будет неловко среди одних девушек, но ещё в самолёте он без стеснения заговаривал с ними и быстро взял инициативу в свои руки.

Двадцатитрёхлетний вертлявый тип совсем не понравился Кёнран. Ни внешностью, ни манерами он не походил на ребёнка из обеспеченной семьи, да и имя Оливер казалось ей деревенским.

— Thanks.
(Спасибо.)

— You don’t believe me, do you? I really mean it.
(Ты мне не веришь, да? Я серьёзно.)

Больше всего её бесило, что стоило ей на миг отвлечься, как он уже прижимался к Суа. Ещё вчера она заметила, что он пытался с ней заговаривать, но сегодня, во время экскурсии, этот тип не упускал ни одной возможности подкатить, постоянно поглядывал, выжидал момент. Причина была очевидна.

После завтрака, когда они ненадолго поднялись в номер, Кёнран переодела Суа в платье на бретельках с глубоким вырезом. Обычно она заставляла дочь надевать под низ майку или кардиган сверху, чтобы прикрыть декольте, но на этот раз сделала исключение.

А зачем ещё грудь, если не мужиков цеплять.

Сама Кёнран когда-то так же подцепила отца Суа, будучи бухгалтером в его фирме. Мужики, что тогда, что сейчас, всё думают об одном, так что план должен был сработать.

Она нарядила дочь, чтобы та соблазнила сына старухи. А он даже не появился, зато на приманку слетелась какая-то мошкара. Как тут не взбеситься.

— Смотри-ка, лыбится, довольный.

Раздражала её и Суа, которая это принимала. Услышав слова матери, она нахмурилась, но англичанин, не поняв интонации, продолжал глупо ухмыляться. Лишь когда Кёнран вклинилась между ними, он, смутившись, отошёл к другим.

***

Как и говорила Яна, в подвале тянулись длинные ряды полок с бутылками вина. После осмотра винного погреба группа вернулась на площадь.

Замок был разделён на гостевую и хозяйскую зоны. Хозяйская часть оставалась закрытой, и гид повела осматривать только западное крыло.

— А собор можно посмотреть? — спросила мать одной из балерин, указывая на противоположную сторону площади. Кроме частных владений фон Альбрехтов, оставалось ещё одно место, куда их не водили.

— Туда тоже вход запрещён… — гид на миг замялась, потом подмигнула и с готовностью направилась к собору. — Снаружи хотя бы немного покажу.

Гид распахнула только одну створку огромных ворот, высотой почти в две Суа. Те, кто заглядывал внутрь по очереди, не могли сдержать восхищённые возгласы. Когда очередь дошла до Суа, она тоже замерла, как и остальные.

Внутри собор оказался куда более величественным, чем она себе представляла. Высокие колонны, соединённые арками, тянулись по обе стороны. Над каждой аркой возвышались огромные витражи, а между ними из стены вырастали новые, острые арки, сходившиеся с арками напротив, образуя сложную конструкцию, поддерживающую свод.

Свет внутри был приглушённый, но не везде. Сквозь витраж на главной стене солнце заливало центральный проход между скамьями ослепительными переливами всех цветов. Даже Суа, не верящая в бога, невольно прониклась благоговением.

Но вдруг холодок пробежал по затылку, и по коже пошли мурашки. Это было не из-за сквозняка. Ей внезапно пришло в голову, что купол, где арки сходятся в центре, похож на рёбра и позвоночник.

Словно я в брюхе у гигантской змеи. Стоит только, не понимая, куда попала, сделать шаг, и массивные двери захлопнутся, навсегда поглотив меня. А потом я постепенно растворюсь, потеряв себя, и стану частью этой змеи.

От абсурдности этой картины Суа даже отпрянула. Но, похоже, для остальных открывшийся вид был лишь завораживающим.

— Какая красота. А почему сюда нельзя входить?

К счастью, все были увлечены беседой и не заметили, что Суа побледнела.

— Это тоже частная территория. Она открывается для посторонних только во время крещений, похорон или свадеб.

— Такой классический и романтичный зал. А его можно арендовать?

— Увы, нет. Только члены семьи фон Альбрехт могут обменяться клятвами здесь.

— Значит, есть только один способ выйти здесь замуж.

Остроумный намёк двадцатипятилетней балерины — мол, стоит лишь женить на себе единственного холостого представителя рода — вызвал среди женщин многозначительные улыбки. Каждая представила того утончённого, галантного красавца.

Суа и гид тоже подумали о нём, но только они не улыбались. У гида была улыбка иного рода — натянутая и чуть смущённая.

Она вспомнила слух, который уже несколько лет ходил среди персонала, о скорой свадьбе Филиппа.

— Что ж… мы, сотрудники, надеемся, что в скором будущем здесь снова зазвучит свадебный марш.

Свадьба здесь? Суа даже представить этого не хотела. Всё равно что самой шагнуть в пасть змеи. И ведь недавно она уже без всякой причины подумала о змее. Затылок снова похолодел.

— А, вот и он, кстати.

Вскоре раздался рык двигателя и шорох шин, поднимающихся по каменной дороге, и на площадь въехал «Бентли». В кабриолете был только он. Золотистые волосы, растрёпанные ветром, струились, словно волны. На запястье руки, лежавшей на дверце, сверкали в полдневном солнце платиновыми бликами часы, стоившие не меньше самой машины.

Под тёмными очками губы оставались сжаты в прямую линию, но, заметив группу, он изогнул их в лёгкой, безупречной улыбке. Машина замедлила ход.

Мужчина провёл крупной ладонью по непослушным прядям, откинул их назад и поднял руку в приветствии. Гид, будто её застали за чем-то запретным, смущённо улыбнулась. Суа, словно тоже уличённая в проступке, попятилась, но мать тут же подтолкнула её вперёд.

— Мы ничего плохого не делали.

Гид беззаботно пошутила, а мужчина с готовностью подыграл:

— Я ничего не видел.

Руль мягко повернулся, и автомобиль скользнул мимо них. Возможно, Суа лишь показалось, что в ту секунду, когда он проехал, улыбка исчезла, а губы сомкнулись в холодной линии. Возможно, ей померещилось, что за тёмными стёклами взгляд на миг прошёлся по ней…

Она почувствовала дрожь.

Словно ледяная змея скользнула мимо, кольнув чешуёй по щиколотке.

— Ого…

— Вот это да.

Слева от собора огромная дверь гаража разъехалась в стороны, и все замерли. Внутри стояли дорогие седаны, внедорожники, спортивные машины, а среди них — коллекционные модели, достойные музейных витрин.

Мужчина поставил белый «Бентли» между алым ретро-купе и чёрным седаном. Казалось, что на этом всё и закончится, но он вышел из машины и направился обратно к группе.

Идёт. Идёт. Идёт.

Он приближался, а ноги Суа будто приросли к земле.

Почему я хочу уйти от этого мужчины, который выглядит совершенно безвредным?

Белая рубашка с расстёгнутыми верхними пуговицами и тёмно-синие чиносы сидели идеально, создавая образ беззаботного отдыхающего человека. Коричневые топсайдеры тоже соответствовали курортной обстановке, хотя аккуратный, почти симметричный узел на шнурках контрастировал с ленивой походкой.

Не с яхты ли он сошёл?

Чем ближе он подходил, тем явственнее Суа чудился резкий запах речного ветра.

Остановившись перед группой, он снял очки и сунул их в нагрудный карман рубашки. Наверное, тот взгляд, что она уловила в его глазах в первый день конкурса, был лишь игрой света. Светло-серые радужки казались холодноватыми, но обыкновенными.

Он мягко прищурился, и зрачки скрылись под веками. Живя с матерью, чей характер менялся как погода, Суа научилась видеть детали. И эта улыбка, в отличие от платиновых часов на его запястье, казалась ей подделкой.

Возможно, он часто так улыбается, чтобы его не сочли высокомерным. Лицо у него от природы холодное, и улыбка придаёт ему тепла. Так решила Суа.

— Приятно проводите время?

Мужчина обходил гостей, пожимая каждому руку и вежливо здороваясь. Чем ближе подходила очередь Суа, тем громче стучало в ушах сердце. Она не могла оторвать взгляда от крупных рук, на которых при каждом рукопожатии проступали жилы, и, представив, как он сожмёт её ладонь, почувствовала нестерпимое щекотание в пальцах.

— Катарина, думаю, гостям понравится музей драгоценностей.

Но, когда до Суа оставался всего шаг, он повернулся к гиду. На этом рукопожатия закончились. Он перекинулся с туристами парой лёгких фраз и ушёл, а Суа, спрятав бессмысленно повисшую руку за спину, медленно выдохнула.

— В часе езды отсюда находится музей драгоценностей Альбрехтов. Там можно проследить историю бренда с XVIII века до наших дней через главные коллекции того времени. Женщинам такое особенно интересно.

Когда все оживились, гид назначила дату — послезавтра, в 14:00.

— В два часа дня, — повторила она ещё раз, глядя прямо на Суа.

Суа кивнула, но щёки у неё предательски горели.

Жара к полудню усилилась, и после обеда все направились к бассейну. Суа сидела в тени под большим зонтом и вытирала пот. И дело было не в том, что ей так и не удалось ускользнуть в номер и обыскать сумку матери в поисках украденных чашек. Просто её вытащили сюда силком.

— Эй, Суа, ты чего? Замёрзла? — спросил Оливер, опершись о край бассейна.

Стоял зной, а она укрылась полотенцем, словно пледом.

— Нет.

— Может, поплаваешь?

Рядом с Суа раздалось выразительное покашливание. Оливер, не поняв предупреждения, продолжил:

— Не умеешь плавать?

— Ну… вроде как нет…

— Хочешь, научу?

Мать, полулёжа на соседнем шезлонге с телефоном в руках, бросила на него острый взгляд.

— Спасибо, но я лучше музыку послушаю.

Когда Суа вставила наушники, Оливер пожал плечами и снова нырнул в воду — на этот раз к девчонкам, игравшим на другой стороне бассейна. Только тогда лицо матери чуть расслабилось.

Хотя Суа и сказала, что не собирается плавать, мать всё равно заставила её надеть бикини, а когда они пришли в бассейн — велела закутаться в полотенце.

— Снимешь, когда придёт сын хозяйки. Поняла? Нечего давать повод глазеть всяким придурочным проходимцам.

После этого снимать полотенце ей хотелось ещё меньше, даже если Филипп появится. 

То, как он недавно прошёл мимо, не взглянув на Суа ни разу, задело материнское самолюбие. Такое случалось не впервые — её мать часто реагировала упрямством на то, что задевало гордость, — но чтобы объектом упрямства оказался мужчина, этого ещё не бывало.

С начала подросткового возраста мать зорко следила, чтобы Суа не встречалась с парнями. Из-за этого она так ни разу и не попробовала того, что другие считают обычным — влюбиться, встречаться.

А теперь вдруг велит раздеться и соблазнять. Словно снимает плёнку с новой вещи, которую всё это время хранила без единой царапины специально для такого дня.

Я привыкла быть инструментом в чужих руках. Но впервые меня обращают в простую приманку для чужих глаз.

Отвратительно.

А если мать надеется, что из приманки я превращусь в игрушку, — тем более отвратительно.

— Ах!

Погружённая в свои мысли, Суа вздрогнула, когда кто-то выдернул из уха один наушник.

— Чон Суа, лицо сделай нормальное. 

Видимо, выражение лица выдало всё, что она чувствовала, — мать осуждающе взглянула на неё и протянула свой телефон.

— Прочитай вот это и переведи.

На экране был открыт почтовый ящик Суа.

— Кстати, когда там уже придёт письмо о кастинге?

— Наверное, профессор занят.

Она всё ещё не решалась признаться, что распределение ролей для ежегодного спектакля уже объявили. Подходящего момента для этого не существовало, но вот неподходящие были — и сейчас как раз один из них. Точнее, каждый момент был плохим, просто она ждала хотя бы наименее скверного.

Суа пролистала письма, которые значились прочитанными, хотя она их не открывала, и нашла среди них сообщение от Яны. Открыв прикреплённый буклет с описанием комплекса, она начала читать вслух. Мать, слушавшая молча, вдруг переспросила:

— «Сауна»? 

В голосе прозвучало живое любопытство.

— Там нужно раздеваться?

— Похоже, да…

Как только Суа, проверив правила пользования сауной, ответила, лицо матери, только что расплывшееся в улыбке, сразу помрачнело.

В Германии в сауну входили обнажёнными. Можно было подумать, что это как в бане, но разница была в том, что здесь парились вместе мужчины и женщины. Входить в одежде или купальнике запрещалось, но полотенцем прикрыться разрешалось. То есть можно было не показывать своё тело, но избежать чужой наготы — никак.

Они с матерью ещё прошлой зимой сходили в немецкий термальный комплекс и пришли в ужас, увидев, как в зоне сауны спокойно разгуливают абсолютно голые мужчины. С тех пор больше не решались туда идти.

— Эх, вот бы сейчас в джимджилбан, — вздохнула мать, как и всегда в таких случаях.

В памяти Суа тут же всплыл привычный разговор.

— Доченька.

— Что?

— Когда разбогатеешь, построй в Германии дом и сделай там для мамы джимджилбан. Ладно?

Пока мать не успела навесить на неё очередное бредовое обязательство, Суа поспешила сменить тему:

— Давай пойдём в сауну ночью, когда никого не будет.

━━━━━━ ◦ ❖ ◦ ━━━━━━

Филипп не отрывал взгляда от ноутбука на письменном столе, когда в его кабинет в замке Розенталь зашла мать — днём, со стаканом виски в руке.

— Не похоже, что ты сюда по делу пришла, — заметил он.

— Филипп, президент компании — ты.

Это значит, что дела компании моя забота, а не её. Что ж, за такую любезность можно только поблагодарить. Если бы мать вмешивалась в управление, наша семейная идиллия давно бы закончилась.

— Хм… — протянула она, устроившись у окна.

Что-то внизу явно её занимало: она время от времени посмеивалась, приподнимала уголки губ, стараясь вызвать у него интерес. Это раздражало его. 

Филипп продолжал делать вид, что ничего не замечает. Он и так знал, что там внизу.

В конце концов мать перешла в наступление.

— Думаю, я понимаю, откуда у неё творческий спад.

Филипп краем глаза заметил, как она бросила в его сторону косой взгляд.

— Фигура совсем не балетная.

Она сама задала вопрос и сама же на него ответила, избавив его от необходимости уточнять, о ком речь.

— Ты ведь тоже видел, так что знаешь, о ком я говорю.

Он в самом деле знал, но продолжал смотреть на экран, делая вид, что сосредоточен, и отрицательно покачал головой. Незнание и равнодушие — лучший способ избежать ненужного разговора.

Улыбка матери стала ещё более кривой.

— Из тебя актёр никудышный.

— Да, поэтому я занимаюсь бизнесом. А теперь выйди, пожалуйста, из моего кабинета.

— У неё вообще нет никого, кроме матери. Братьев и сестёр нет. Отец покончил с собой несколько лет назад. Из-за одержимости и тотального контроля матери у девушки нет не только парня, но даже близких друзей, — игнорируя просьбу уйти, Ингрид продолжила выдавать ненужные сведения — именно те, которые Филипп никогда не собирался узнавать. 

— Значит, если матери не станет, она останется совершенно одна. Совершенно. Одна.

Мать выделила эти два слова так же, как минуту назад — «одержимость» и «контроль». 

Это было недвусмысленным намёком: та девушка обладает всеми качествами идеальной добычи.

Филипп встретился с ней взглядом. В его глазах не осталось ни следа обычной мягкости. Теперь, когда цель матери стала очевидна, он перестал прятать своё истинное лицо.

Он полагал, что мать пригласила стипендиатов, чтобы вознаградить их за то, что они с треском провалили конкурс, или просто понаблюдать из своей королевской ложи, как они катятся в пропасть.

Но оказалось, что смотреть она собиралась вовсе не на них, а на него.

Теперь настала её очередь играть. Ингрид слегка склонила голову, делая вид, что не понимает, что именно сын вычитывает в её взгляде.

Её нисколько не отталкивала его природа, напротив — она с удовольствием подбрасывала ему женщин, в которых угадывались черты подходящей жертвы. Обычно это делалось исподтишка, чтобы он ни о чём не догадался. Но чтобы так в открытую зачитывать досье на мишень — такого ещё не было.

Неужели поняла, что я дрогнул из-за неё?

Его охватило скверное предчувствие.

━━━━━━ ◦ ❖ ◦ ━━━━━━

Ингрид видела во взрослом сыне мальчика двадцатилетней давности. Того, кто сумел приручить своенравную кошку и заставить её вести себя как собаку, а в элитной частной школе, где учились дети из влиятельных семей, держал одноклассников под контролем, словно собственных слуг.

Покойный муж называл это «лидерскими качествами», но в глазах Ингрид то были качества властелина.

В год, когда Филиппу исполнилось десять, её подозрения окончательно переросли в уверенность.

Его преподавательница по фортепиано попалась на воровстве драгоценностей из их особняка. Подбросила их, конечно, сама Ингрид. Лезть в постель к чужому мужу — личное дело каждой, но претендовать на её место — это уже выходило за рамки допустимого.

Её отчаянные отрицания долго не продлились. Всегда надменная, с высоко поднятым подбородком, женщина стояла на коленях с растрёпанными волосами и умоляла Ингрид о пощаде. Но прощения не последовало. В конце концов, она потеряла самообладание и бросилась на Ингрид. Их дом учительница покинула уже под конвоем полиции. 

Позорный конец, вполне достойный той, что посягнула на чужое.

Филипп молча наблюдал за всей сценой. О чём он думал — можно было понять и без слов: юное тело выдало реакцию, заметную даже под плотной одеждой.

Когда всё закончилось и их взгляды встретились, Филипп, испугавшись, что его поймали на дурной мысли, стремглав убежал из комнаты. Тогда Ингрид словно прозрела.

Дети бывают до безрассудства смелы.

Юный Филипп воплотил дурную мысль в дурной поступок. Жертвой стала одноклассница — влюблённая девочка, которая вечно бегала за ним повсюду. Он добился от неё полного повиновения. Заставлял отчитываться о каждом шаге и спрашивать разрешения. Наказывал за ослушание. На телефоне Филиппа даже нашлись фотографии, где эта девочка ползала на четвереньках в собачьем ошейнике.

Наивный ребёнок не понимал, что с ней творят, и покорно принимала всё. Разумеется, ни о каком взаимном согласии речи не шло.

К счастью, до той стадии они ещё не доросли — ничего сексуального между ними не происходило, и заткнуть ей рот оказалось несложно. Родители девочки понимали, что с моральной точки зрения всё произошедшее отвратительно, но сочли, что юридически ситуация слишком неоднозначна, чтобы говорить о преступлении. А главное, они не хотели, чтобы за их дочерью навсегда тянулся шлейф позорных слухов.

Так это дело и кануло в Лету, стоило лишь Альбрехтам подкинуть деньжат.

После того переполоха Филипп, чтобы скрыть свои властные наклонности, был вынужден надеть маску ангела. Теперь он утолял свой голод лишь в тех отношениях, где мог проявлять власть на законных основаниях.

До чего же мучительным должен быть этот голод.

В глазах Ингрид её сын был ходячей бомбой с часовым механизмом. Тик-так. Она ясно слышала, как секундная стрелка неумолимо приближается к точке детонации.

Филипп смотрел на неё так, как смотрят те, кого застали закапывающими труп в подвале.

Ингрид улыбнулась.

Боже мой. Чего ты так трепещешь, сынок? Я не собираюсь использовать твои тёмные наклонности против тебя. Я ведь человек неприхотливый.

Ей было достаточно одного: чтобы она могла наблюдать, как её альтер эго совершает убийство и прячет тело.

━━━━━━ ◦ ❖ ◦ ━━━━━━

Немцы по части пунктуальности точны, как часы.

Мама особенно плохо приспосабливалась к этой стороне немецкой жизни. Даже сегодня на экскурсию она опоздала на целых пятнадцать минут. Именно поэтому гид дважды отдельно подчеркнул Суа время следующей экскурсии.

— Мам, мы опаздываем.

Хотя Суа заранее её предупредила, они снова опоздали на кофе-брейк, назначенный на три часа. Часы показывали пять минут четвертого.

— Ах, ну почему сегодня всё через жопу. Румяна совсем не ложатся, — проворчала Кёнран, сидя перед туалетным столиком. Она медленно водила кистью, и Суа от нетерпения буквально закипала.

Если опоздаем снова, будет до ужаса неловко. К тому же, я слышала, что на этот раз будет присутствовать и госпожа фон Альбрехт. 

— Давай чуть быстрее.

Суа торопила мать сильнее обычного — вот и задела её за живое.

Едва выбравшись из комнаты, они пошли по коридору, и стоило Суаа снова поторопить её, как мама назло замедлила шаг. Более того, остановилась перед зеркалом и принялась поправлять и без того нормальные волосы. Лишь увидев в отражении, что у дочери вот-вот задрожат губы, Кёнран бросила на неё недовольный взгляд.

— Это же просто посиделки. Ну опоздаем чуть-чуть — и что? Чон Суа, тебе важнее мама или то, как ты выглядишь перед чужими людьми?

Хотя именно сегодня утром мама же и говорила, что надо произвести хорошее впечатление на этих «чужих людей». И в любом случае — Германия это или Корея — приходить вовремя элементарно вежливо. Но скажи она это вслух — тут же станет бессовестной дочерью, выставляющей мать невеждой.

— Я есть хочу.

— У тебя уже грудь, как у дойной коровы. Хватит жрать, разжиреешь.

Ладно уж, пусть лучше подумает, что я дурочка, — лишь бы она наконец двинулась. Паразитка, живущая на стипендию дочери…

Суа тихо скрипнула зубами и в который раз повторила мантру: «Мама — несчастный человек». Иначе она боялась, что сорвётся.

В итоге всё повторилось, как утром. Стоило им выйти на террасу второго этажа главного корпуса, как все сидевшие за круглым столом обернулись. Свободных мест было только два — рядом.

— Простите за опоздание, — сказала Суа, садясь.

— Вам было трудно найти дорогу? Надо было Яну послать за вами.

К счастью, госпожа фон Альбрехт и виду не подала, что недовольна, и тепло улыбнулась. Только тогда Суа заметила, что сидит всего через угол от неё. Сердце забилось быстрее.

Неужели…

Она незаметно оглядела остальных и облегчённо выдохнула, увидев, что второго спонсора здесь нет.

По знаку хозяйки подошли официанты и наполнили бокалы. Первым подали неожиданно не кофе, а немецкое игристое — зект. Суа заворожённо смотрела, как жемчужные пузырьки поднимаются в высоком фужере, и на миг застыла.

Официант, наклоняясь к маминому бокалу, едва не задел локтем голову Суа и тут же извинился.

— Ничего страшного.

Он даже не коснулся её, прошёл только рядом. Но Суа всё равно вздрогнула. С тех пор как мама стала бить её по голове, она рефлекторно съёживалась при любом движении возле лица.

Она смущённо улыбнулась и отвела взгляд — и тут встретилась глазами с госпожой фон Альбрехт, внимательно на неё смотревшей. Было в этом взгляде что-то пронизывающее, словно разбирающее её по частям. Суа опять невольно сжалась, но в следующий миг взгляд женщины смягчился.

— Суа.

Суа вздрогнула ещё раз. За почти десять лет, что она получала стипендию, у них было несколько встреч, но ни разу госпожа фон Альбрехт не обратилась к ней первой при большом количестве людей. Она даже не была уверена, что та помнит её имя.

— Да, госпожа фон Альбрехт.

— Ну что ты, это слишком официально и длинно. Зови меня просто Ингрид.

В Германии нередко обращаются друг к другу по имени независимо от возраста. Суа сочла эту просьбу вполне естественной. Она не могла знать, что для Ингрид это — первый шаг, когда она решает «приглядеться» к стипендиатке. Только Яна, прекрасно понимающая свою начальницу, нахмурилась за спиной «ведьмы».

— А в Корее что говорят, когда чокаются бокалами?

— «Конбэ». 

Ингрид пару раз переспросила и потренировалась, а затем довольно чисто произнесла, подняв бокал:

— Конбэ.

— Конбэ.

В тот момент, когда их бокалы столкнулись, встретились и взгляды. Улыбка Ингрид была мягкой, но за ней блестел холодный, как лезвие скальпеля, свет. Суа чувствовала себя на иголках.

— «Prost».

— «Cheers».

Остальные тоже чокались с соседями на своих языках и пригубили вино. Оно было хорошим — многие одобрительно улыбались. Даже Суа, почти не разбирающаяся в алкоголе, почувствовала приятный вкус. Тёплая волна слегка притупила ее напряжение.

Пока она сделала ещё пару глотков, подали горячий кофе и чай, а с десертных тарелок сняли крышки. Увидев угощения, Суа чуть разочарованно вздохнула, а Ингрид, напротив, расплылась в предвкушающей улыбке.

— Давайте как следует забудем о вчерашнем. Конечно, для снятия стресса важно хорошо спать и отдыхать, но и вкусно есть — тоже.

На столе блестели шоколадной глазурью куски «Захера», густо покрытый сливками вишнёвый торт и другие классические немецкие десерты — а рядом эклеры и мильфей. Богатый чай у богатых людей — всё пышно, роскошно. Но для балерины, которой следить за фигурой так же естественно, как дышать, это был худший выбор из возможных.

И не только для Суа — остальные танцовщицы тоже клали на тарелку крошечные кусочки «для вида» и почти не ели. После провала на важном конкурсе расслабляться было не время, а наоборот, стоило закручивать гайки.

Или впасть в отчаяние и махнуть рукой — как Марина Каминьска.

Весь вчерашний и сегодняшний день она была необычно мрачной, и теперь одна жадно заедала стресс сладким. Девушки обменялись неловкими взглядами: всё было слишком очевидно.

— Марина, тебе нравится? Как приятно видеть, что ты хорошо ешь, — сказала Ингрид, сияя так, будто её душу переполняла бабушкина нежность к любимой внучке.

Похоже, она вовсе не поняла, что происходит.

В остальных же начала разгораться внутренняя борьба — между дисциплиной и желанием понравиться щедрой покровительнице. Что важнее? Ответ был очевиден: вес можно сбросить, а вот потерянную благосклонность вернуть куда сложнее.

Для Суа всё было ещё сложнее: в ней столкнулись уже три силы. Мама, увлечённо вертевшая тарелки, казалось, вообще не ощущала напряжения, повисшего в воздухе.

Пока Суа колебалась, несколько танцовщиц уже сделали выбор и начали есть чуть активнее. Довольная Ингрид оглядывала их и вдруг задержала взгляд на Суа.

— Не вкусно? Если не нравится, можешь не есть.

— Н-нет, что вы, очень вкусно.

Это было искренне. Но то, что девушка тут же отправила в рот вишню с торта, лишь сильнее убедило Ингрид, что Суа старается ради неё.

— Не нужно заставлять себя, — мягко сказала Ингрид. — Я не хочу, чтобы ты чувствовала давление. Лучше скажи, что ты любишь. Завтра приготовим.

В доброй улыбке мелькнула тихая грусть, и именно тогда Суа, будто ребёнок, внезапно выпалила:

— На самом деле… я всё это очень люблю…

Но если я это съем, мама меня потом в покое не оставит.

Осознание пришло только тогда, когда фраза уже стояла на пороге языка. Я ведь не ребёнок. Двадцатилетней девушке говорить такое на людях — стыдно. Может, сказать, что я поправилась? Так можно нарваться на злые взгляды от тех, кто сейчас ест.

— На самом деле я…

Она уже собиралась соврать, что страдает гастритом, как вдруг мама толкнула её локтем в бок: 

— Чего? Что она говорит? 

Так правда и всплыла. Ингрид с жалостью взглянула на Суа, затем сказала Кёнран, что, возможно, во время их пребывания здесь стоило бы «дать дочери немного свободы».

Дать свободу.

От того, что это звучало так, будто она — имущество матери, у Суа вспыхнули уши. А когда она дословно перевела слова, увидела, что щеки матери тоже заливаются краской.

— Ешь.

Это была не просьба, а приказ. Мило улыбаясь, мама произнесла по-корейски язвительно-жестокие слова, зная, что никто не поймёт:

— Могла бы и сама сообразить, а то выставляешь меня плохой матерью. Бестолочь. 

Если бы не поняла, просто обозвала бы свиноматкой. Что бы Суа ни сделала — избежать оскорблений было невозможно.

Торт, который минуту назад казался вкусным, теперь вызывал отвращение. Она проглотила кусок, будто бомбу с таймером, и, когда её чуть не вывернуло, залила всё вином.

Виноградники вокруг замка были не просто декорацией — в принадлежащей ему винодельне производили вино, которое гости теперь с удовольствием дегустировали.

— Это рислинг?

— Мне нравится лёгкая горчинка в послевкусии.

Взрослые, разбиравшиеся в вине, вели разговор, в котором Суа ничего не понимала. Даже если бы и поняла, сосредоточиться уже не смогла бы — хмель ударил в голову.

— Кажется, здесь чувствуется персик… и жасмин…

— Та певица выкладывала в интернет… Эта бутылка стоит…

Суа сидела в прострации и в тот миг, когда прозвучало одно-единственное имя, она вдруг резко протрезвела.

— Жаль, что Филипп, который так любит говорить о вине, не пришёл. Я ведь его приглашала… Интересно, почему он не появился, — Ингрид произнесла это скорее себе, но смотрела прямо на Суа. У той что-то болезненно кольнуло в груди, словно её поймали на дурной мысли.

— Суа. — На этот раз бывшая прима-балерина обращалась несомненно к ней. —Ты влюбишься в него.

— Что?..

Сердце ухнуло вниз.

— Н-нет… Я никогда… — Девушка растерялась и непроизвольно вырвалось по-корейски. В тот же миг Ингрид указала взглядом на бокал. Только тогда Суа поняла, какую глупость сказала. И «вино», и «мужчина» — в немецком одного рода. Поразило её даже не то, что она перепутала, а то, с какой уверенностью решила, что речь именно о нём.

Сердце, едва поднявшееся с пяток, снова рухнуло. Чтобы не выдать себя, Суа поспешно поднесла бокал к губам.

— Уже… нравится, — едва выговорила она.

Ингрид ответила насмешливой улыбкой. Она что, читает мои мысли? — мелькнуло у Суа, но в следующий момент хозяйка замка сменила тему.

— В твоём возрасте я ела три раза в день и ещё по два куска торта на десерт.

— Простите?.. — Суа не ожидала такого услышать от бывшей балерины с божественной фигурой.

— Хочешь знать секрет?

— Да.

— Двигаться сразу после еды.

Слишком очевидно. Чтобы не показаться наивной, Суа рассмеялась вместе с Ингрид.

— Хотя, по-моему, ты и так в прекрасной форме. Но если волнуешься — почему бы не пройтись немного?

— А… да, тогда…

Разговор внезапно свернул в сторону, но для Суа это было облегчением — лишь бы имя того мужчины больше не прозвучало. Она не увидела ничего странного в предложении Ингрид. Наоборот — это был шанс улизнуть, и она ухватилась за него.

И ещё кое-чего Суа не заметила. Ингрид, которая со всеми гостями упорно говорила по-английски, вдруг заговорила с ней по-немецки — на языке, которого большинство присутствующих здесь не понимали.

— Пойдёшь по той тропинке — за час обогнёшь виноградник и вернёшься к замку.

Поэтому никто не понял, что именно Ингрид отправила её туда.

И в итоге десерт, проглоченный всего пару минут назад, действительно оказался бомбой с часовым механизмом.

•• ━━━━━ ••●•• ━━━━━ ••

— Ургх…

— Всё вышло?

Мать, разумеется, не собиралась успокаиваться на слове «прогулка». Стоило Суа сказать, что она хочет пройтись, как мама потащила её в комнату, поставила перед унитазом и велела засунуть пальцы поглубже в горло.

Как в тот день, когда она тайком съела кебаб и попалась. Тогда еда уже полностью переварилась, блевать было нечем, и она получила за это по лицу.

По крайней мере сегодня меня не ударят: ела-то с материнского разрешения. Суа уткнулась лицом в унитаз и облегчённо вздохнула.

— Ещё раз.

— Хх… у-у-ук!.. Ха-а…

— Ладно, хватит.

Только когда уже и желчь не поднималась, мать разрешила остановиться.

— Ухватилась за шанс и радостно нажралась, да? Свинья ты паршивая.

Когда Суа чистила зубы над раковиной, в затылок ей полетели злые, колючие слова. Она склонилась ниже, поспешно сплюнула пену и умылась холодной водой, чтобы мать не увидела её лица в этот момент.

Суа жалела мать. Просто жалела. Но любить — не любила. И не могла.

Любовь, переплетённую с ненавистью, называют словом «эйджон». А как называют чувство, в котором любовь заменяет удобная жалость, а ненависть при этом остаётся?

Её шаги были так же бессвязны, как и мысли. Желудок опустел, и хмель ударил сильнее.

«Ты влюбишься в него».

Да, так и есть. Похоже, теперь я влюбилась в вино. Один бокал — и мама бесится, а вот пять — и мама засыпает. Этому она сегодня научилась.

Когда та мгновенно вырубилась, Суа тихо вышла из комнаты. Пьяный туман застилал глаза.

***

Ты влюбишься в него. А потом эта любовь обернётся ядом и убьёт тебя. 

Ингрид, наблюдая с террасы за женской фигурой, удаляющейся по тропинке, криво улыбнулась. План удался лишь наполовину — и улыбка вышла такой же неполной.

Одна пошла. Она рассчитывала, что Суа пойдёт с матерью. 

Ну что ж, придётся использовать запасной вариант — на случай, если приманка не сработает.

— Кажется, тебя зовут Оливер? — Ингрид подошла к балетному красавчику, вьющемуся возле девчонок.

— Ах, госпожа Альбрехт.

— Зови меня Ингрид.

Парень и не подозревал, что в тот момент, когда пытался клеить девушку у бассейна, уже стал её инструментом. Судя по тому, как юнец без тени сомнения последовал за покровительницей к перилам террасы, он не имел ни малейшего представления, зачем его позвали.

— Благодаря вам у меня появилась энергия. Постараюсь отплатить за поддержку ещё лучшей техникой.

— А вот это необязательно. Помню, ещё пару лет назад ты едва доставал мне до плеча, а теперь совсем вырос. И, что приятно, остался вежливым и порядочным, не то что многие мальчишки в наше время.

— Спасибо, — Оливер нагло принимал похвалу, которой не заслуживал.

Бессовестный. Отличный выбор. Ингрид удовлетворённо улыбнулась и обернулась.

— Кстати, ты ведь из Англии… Ах, гляди-ка, это же…

— А?

Ей удалось привлечь его внимание.

— Разве это не Суа? — Когда Оливер даже имя девушки произнёс безошибочно, Ингрид, как и планировала, цокнула языком и пробормотала:

— Вот незадача. Этот путь опасен для одинокой девушки. Тем более если она так пьяна, что едва держится на ногах.

Суа шла по тропинке между виноградником и лесом, пошатываясь, словно отбившийся от стада оленёнок. Идеальная добыча, от которой у хищников текут слюнки. Ингрид лишь слегка, совсем немного подстегнула ту животную жажду, что уже кипела внутри Оливера.

— Замок выглядит безопасным, но это не так. Кажется, лет десять назад… да, на той тропе, в заброшенной часовне, случилось ужасное.

— «Ужасное»? Что именно?

Её соблазнительные губы и язык бесшумно, но предельно откровенно сложили слово «изнасилование».

— Она утром бегала, и её туда затащили. Девочка была мусульманкой, если не ошибаюсь. Родители строгие…

Как и у этой.

— Ни о том, что с ней сделали, ни о преступнике она так и не сказала ни слова.

«Значит, и эта тоже будет молчать», — ты ведь так думаешь, да?

— А ещё по той тропе почти никто не ходит, свидетелей не было…

И на этот раз ведь не будет, да? Если бог на твоей стороне. Но, пожалуй, сегодня он будет на моей.

— В итоге преступника так и не нашли.

Потому что никакого преступления и не было.

Ложь Ингрид уже начала приносить заметные плоды. Пока парень смотрел на женскую фигуру, исчезающую за густыми зарослями на повороте тропы, его кадык дёрнулся.

Пока он, раздираемый сомнениями, не мог оторвать глаз от скрывшейся Суа, Ингрид украдкой опустила взгляд ему между ног. Будто кадык сорвался и провалился туда.

— Когда вернётся, надо будет предупредить, чтобы одна больше не ходила.

Не произнеся ни слова вроде «пойди за ней», Ингрид просто развернулась и ушла на своё место. А спустя пару минут, увидев спину зверя, который, будто вор, тихо выскользнул наружу, она вздохнула.

— Какая жалость. 

Что я не увижу собственными глазами то, что сейчас произойдёт.

***

Пусть и робкий, всё же побег остаётся побегом. Однако свободы я не чувствую. Наверное, потому, что даже сейчас без сил плетусь по вытоптанной дороге, как делаю всю мою жизнь.

Как только мысль упёрлась в это осознание, Суа ощутила злость, вперемешку с желанием разрыдаться. Вот поэтому я ненавижу алкоголь. И балет ненавижу, и маму ненавижу, и себя ненавижу…

— Всё ненавижу!!!

Она кричала, пока горло не заныло, но внутри осталась та же тугая тяжесть. Тошно. Блевать хочется. Но то, что Суа на самом деле хотелось выблевать, годами каменело в нутре, и сколько ни корчись и ни выворачивайся, оно застревало в горле, перекрывая дыхание.

Сколько можно… Почему я вообще иду туда, куда мне сказали?

Стоило появиться этому вопросу, как она остановилась. Затуманенный взгляд скользнул влево: у обочины тянулся зелёный склон с рядами виноградников, а ниже — сероватая река.

А если сойти с дороги?

Поддавшись порыву, она шагнула в бурьян по колено.

— Суа.

Незваный гость объявился.

— Оливер?..

Он неторопливо подошёл и остановился перед ней. Молодой человек был так близко, что Суа отчётливо почувствовала тянущийся от него винный запах. Ей стало неловко при мысли, что он мог услышать, как она кричала, но это чувство быстро сменилось другим.

— Ты же пьяна.

Ей стало страшно. Может, это пьяная галлюцинация?..

На лице Оливера, произносившего эти слова, не было ни тревоги, ни сочувствия. Сколько Суа ни напрягала зрение, стараясь удержать размывающийся фокус, она видела только сладострастное возбуждение в его глазах.

— Что ты здесь делаешь одна? Опасно же.

А сам-то зачем один пошёл за мной? Ты опасен. Я в опасности.

— Я… я хочу побыть одна. Оставь меня.

— Язык так заплетается, что не пойму, что ты там бормочешь.

Такого быть не может. Если бы он не слышал, что я прошу его уйти, не стоял бы здесь, не игнорировал бы моих жестов. Он врёт.

— Сколько ты выпила? Сама-то дойдёшь?

В тот миг, когда Оливер сжал её талию, хмель как рукой сняло. Но протрезвел только разум, а тело всё так же не слушалось.

Суа попыталась сбросить грубые руки, тянувшие её к себе, но пальцы предательски соскальзывали. Каждый раз, когда она, пошатываясь, делала шаг в том направлении, куда её тащил Оливер, её охватывал страх, словно она всё глубже вязла в трясине.

— Я тебя провожу.

Проводит он… Он тащит меня в сторону, противоположную от замка. Тащит, чтобы сделать что-то мерзкое.

Она ясно это понимала, уже в трезвом уме, и именно от этой ясности, от собственной беспомощности, Суа хотелось сойти с ума.

— Прошу! Пусти меня!

— Что с тобой? Устала? Тогда вон там присядем на минутку.

Он кивнул в сторону придорожного строения. У входа, под осыпавшимся навесом, стояла разбитая статуя Богоматери — единственное, что напоминало, что здесь когда-то была часовня. Здание, обвитое плющом и мхом, казалось, рухнет с минуты на минуту.

Идеальное убежище… для того, кто хочет скрыться.

Оливер приволок её туда и навалился плечом на толстую, прогнившую дверь. В тот миг, когда Суа увидела темноту за порогом, по коже побежали мурашки.

— Пусти!

Ей удалось вырваться, но убежать не получилось: ноги подкосились, она рухнула, а когда попыталась отползти на ягодицах, он медленно подошёл и протянул ей грязную руку.

— Ты чего? Разве ты не проявляла ко мне интерес? Сейчас, пока мамы нет, лучший шанс.

— И… интерес… 

Да, он был ей интересен. Но это не значит, что она хотела спать с ним.

Он перебил её, даже не дослушав:

— Вот именно, интерес был. И ты этого хочешь. Просто у тебя в первый раз, да? А попробуешь — понравится.

Оливер говорил с мерзкой снисходительностью. Он подталкивал робкую девушку, которая «почти согласилась», и с силой сжал её руку.

— Пусти!

Он рывком поднял её. Ступни едва коснулись земли, как Суа снова поволокли вперёд.

— Не надо… прошу.

Если он уведёт меня туда, всё будет кончено. Перед глазами вставали всё новые ужасы, но страшнее всего было, что мать узнает, и тогда посыплются оскорбления — дура, шлюха, грязная тварь — и повод бить её до конца жизни.

— Нет! — Суа осела.

В тот миг, когда она закричала, их взгляды пересеклись.

***

В конце извилистой тропы появился всадник на чёрном коне.

Он издалека смотрел, как на земле сидела дрожащая девушка, а юнец сжимал её тонкое предплечье грубой лапой.

Филипп молча оглядел их и коротко вздохнул.

Он явился в момент, когда преступление должно было вот-вот произойти. В голове вспомнились слова матери, брошенные за обедом в кабинете, когда она рассказывала ему сплетни об этом артисте.

«Знаешь, у Оливера Тёрнера есть судимость за сексуализированное преступление».

Не могла же она сказать это просто так.

Мать догадалась, что меня тянет к этой девушке.

Ингрид фон Альбрехт была человеком, которому куда больше подходили роль сценариста и режиссёра, нежели артистки. И эта сцена преступления тоже была её постановкой. Спектакль, устроенный на той дороге, по которой он неизменно ездил верхом, в его привычный час.

Оливер — всего лишь реквизит, призванный показать Филиппу, как ломается эта женщина. Механизм, который должен нажать на нужный триггер и заставить Филиппа среагировать.

Чёрт… неудачный момент.

Девушка была настолько напугана, что даже толком сопротивляться не могла. А Филипп любил, когда всё разворачивается постепенно — где за сопротивлением приходит подчинение, затем — попытка отбиться и только потом — капитуляция. Сейчас она была даже не на пороге этой драмы.

Если бы он пришёл, когда она уже корчилась и молила о пощаде, его бы полностью втянуло, и он превратился бы в очередное зрелище для своей матери. Но Филипп оказался здесь раньше, и если бог существует, значит, сегодня он был на его стороне.

— Пусти!

Из плотно сжатых губ Филиппа сорвался тихий, почти невольный стон. Даже лёгкое сопротивление будоражило его. Он знал: стоит приблизиться — и его желание проснётся. Поэтому он только смотрел на неё, на то, как её тащат, пока она хнычет и цепенеет от ужаса, — и колебался.

— Не надо… прошу.

Но Филипп не хотел быть демоном, который, подобно матери, наслаждается чужими кошмарами.

— Нет!

С самого начала у Филиппа не было варианта пройти мимо. Он слегка похлопал коня по боку. Животное сделало шаг вперёд, и в этот момент он встретился взглядом с девушкой. Но в её глазах не было облегчения от появления спасителя — лишь отчаянное желание бежать. И не от насильника Оливера Тёрнера, а от него — Филиппа фон Альбрехта.

Наверное, ей стыдно.

Филипп не придал этому значения и подъехал ближе. Конь фыркнул, и только тогда Оливер обернулся. На его лице проступило откровенное замешательство.

— А… здравствуйте, — Оливер поспешно отдёрнул руку, протянутую к девушке, и поздоровался неприлично бодрым тоном. Верхом на блестящем чёрном коне сидел мужчина, смотревший на него свысока. Его взгляд был безучастным — вовсе не таким, каким смотрит человек, ставший свидетелем преступления.

Богачам есть что терять. И виллу, и стипендиальную программу ему, вероятно, совсем не хотелось бы засветить в каком-нибудь скандале. Возможно, он предпочтёт замять дело и забыть. А это как раз то, чего хотел и Оливер. Он быстро соображал и уже прикинул, как повернуть ситуацию себе на пользу.

— Простите, что отвлекаю вас во время прогулки, но не могли бы вы помочь?

— Чем именно?

Раздражённый тон внушал Оливеру надежду. Филипп ловко спешился и подошёл ближе. Оливер, добродушно улыбаясь, указал на Суа, которая всё ещё, сгорбившись, сидела на земле и всхлипывала.

— Вот с этой девушкой…

— Которую вы пытались изнасиловать?

Безразличный тон стал ледяным. Вокруг мгновенно воцарилась мёртвая тишина.

Оливер стоял, как дурак, и только когда девушка громко разрыдалась, понял, что надо что-то сказать.

— Вот блин… несправедливо, вообще-то…

Он понимал: замять всё нужно как можно быстрее.

Юноша нервно взъерошил волосы и вместо оправданий вспылил:

— Я просто хотел её проводить, она же пьяная. А теперь и вы, господин Альбрехт, всё не так понимаете.

— «Не так»?

Раздался сухой хруст — каблуки чёрных сапог дробили острые камешки. Когда Оливер инстинктивно сделал шаг назад, Филипп прошёл мимо него.

Я уж думал, горло мне перегрызёт.

Он облегчённо выдохнул — и в тот же миг раздался свист рассечённого воздуха. Через секунду хлыст врезался в его выпирающий стояк.

— Угх!

— Нет, я всё понял верно, — отрезал Филипп. Он оставил корчащегося на земле Оливера и протянул девушке руку. — Вы в порядке?

— Д-да… спасибо.

Суа, опираясь на его ладонь, поднялась и тут же поправила сползшие платье и лямку бюстгальтера. Подол и ноги были в пыли, одежда смята, вид жалкий; она не могла даже взглянуть ему в глаза. Опустив голову, она принялась стряхивать грязь, а мужчина тем временем расстёгивал рубашку.

Зачем?

Под тонкой футболкой угадывались грудь и пресс. Пока Суа ошеломлённо смотрела, он снял рубашку и протянул ей.

— Возьмите.

— С-спасибо.

И без того смущённая откровенным платьем, она не стала отказываться и накинула рубашку. Мужчина достал из заднего кармана носовой платок и протянул ей, чтобы она могла вытереть слёзы.

Суа безмолвно уставилась на аккуратно сложенный квадратик ткани.

Он помог мне подняться… и сразу отпустил мою руку. Но когда сидел на лошади, смотрел на меня с таким жаром, будто хотел оказаться на месте Оливера и увезти меня в глушь.

Холодный, порой даже жестокий мужчина; человек, едва сдерживающий яростное желание; и вот сейчас — до нелепости заботливый. Ей казалось, что в нём уживаются три разных личности. Чувство несоответствия больно резануло грудь.

— Можете оставить себе.

Пока Суа нервно возилась с пуговицами, он перехватил её руки, притянул к себе и вложил платок в ладонь. Пальцы вновь коснулись места, где ещё теплился след его прежнего прикосновения, — и сердце ухнуло, как и несколько минут назад.

Пока она стояла в оцепенении, забыв даже о том, что с ней могло произойти, Оливер продолжал оправдываться — с обиженным видом твердил, что был пьян и всего лишь хотел помочь. Филипп спросил его по-немецки:

— Kannst du Deutsch? (Ты говоришь на немецком?)

Убедившись, что Оливер ничего не понимает, он перешёл на немецкий, обращаясь уже к Суа:

— Я вызову полицию. И дам показания в вашу пользу.

— Что? Полицию?

Суа вздрогнула, будто услышала что-то неожиданное, хотя это был очевидный шаг.

— А… нет. Не нужно. Всё в порядке, — она побледнела и покачала головой.

Разве не он должен бояться полиции? Филип перевёл взгляд на насильника, который с трудом поднялся на ноги.

Будет непросто. Покушение на изнасилование — явное преступление, но вещественных доказательств нет, а того, что я видел, может оказаться недостаточно. Если он станет твердить, что всего лишь помогал, а потерпевшая не захочет добиваться разбирательства, шансы невелики. К тому же они оба иностранцы.

Она отказывается потому, что понимает: дело сложное? Или потому, что сама боится полиции?

Глядя на её до странности перепуганное лицо, он неожиданно понял: боится она не тяжб, а самой полиции.

Довольно. Хватит копаться.

Подавив вспыхнувшее любопытство, Филип достал телефон. Оба — и Суа, и Оливер — вздрогнули, решив, что он звонит в полицию. Но Филип звонил дворецкому замка Розенталь.

— Мистер Оливер Тёрнер желает уехать раньше срока. Соберите его вещи и немедленно вынесите их ко входу западного крыла.

Он сказал это по-английски, чтобы Оливер понял. На лице молодого человека сначала мелькнуло облегчение, но к концу разговора оно стало мертвенно-серым, и Оливер, пошатываясь, подошёл ближе.

Он уже чувствовал: его не только выставляют отсюда, но и исключат из списка стипендиатов. Даже вообразил, что, если попадёт в немилость к Альбрехту, покровителю балетного мира, его карьера превратится в полосу препятствий. Хотя при его уровне о карьере солиста серьёзной труппы и так не могло быть речи.

— Господин Альбрехт… я был пьян, это недоразумение…

— Оставьте объяснения представителям фонда. А теперь покиньте мою собственность, мистер Тёрнер.

Филипп оборвал его на полуслове и кончиком хлыста указал на дорогу к замку. Молодой человек поначалу переминался с ноги на ногу, цепляясь за возможность остаться. Только когда Филип снова достал телефон, собираясь вызвать охрану, он нехотя сдвинулся с места.

Когда они с Суа остались вдвоём, Филипп натянул поводья и двинулся вперёд, соблюдая расстояние и делая вид, что наблюдает за Оливером, чтобы тот не выкинул глупостей. Но думал он совсем о другом.

Глухие удары копыт вперемешку с тихими шагами за спиной действовали на нервы. Чтобы уловить звук, приходилось вслушиваться, но вдруг шаги стали то замедляться, то резко ускоряться. Когда она почти вплотную приблизилась, он резко обернулся, словно на него внезапно набросился грабитель.

— А, эм… — девушка замялась и низко поклонилась на азиатский манер. — Спасибо за помощь.

— Я всего лишь сделал то, что должен был, — Филипп улыбнулся, но это была усмешка, обращённая самому себе.

Она ведь просто хотела поблагодарить. Что это я так напрягся? Чего боялся или… ждал? Смехотворно. Что в ней такого, в этой ничем не примечательной женщине?

Пьяная, неуклюжая, слишком доступная — и вдруг так красиво улыбнулась.

Что в ней, чёрт возьми, такого?

Да, она всё ещё была красива, но без броского сценического макияжа лицо оказалось до смешного простым, черты — расплывчатыми. И именно это, как назло, подстегнуло его интерес.

Словно чистый, ни разу не тронутый чужой рукой белый лист бумаги — и на нём выделяются полные, почти неестественно алые губы.

Словно… словно это…

Филипп резко отвернулся и зашагал дальше, сосредоточив всё внимание на её шагах за спиной.

Зря я пошёл пешком. Если бы ускакал, ничего бы этого не было. И что я вообще плетусь рядом с ней, подстраиваясь под шаг?

Он делал это лишь потому, что так поступил бы любой порядочный человек. Однако рядом с этой женщиной оставаться порядочным почему-то становилось неизмеримо труднее.

— Чёрт, — выругавшись, он резко развернулся.

Суа, смотревшая себе под ноги, испуганно подняла взгляд. В тот миг рука с хлыстом резко метнулась и сжала её подбородок.

Она широко распахнула глаза от неожиданной грубости, а затем поморщилась: большой палец упёрся точно в центр нижней губы, и острая боль волной разошлась по всему рту.

— Тот ублюдок причинил вам боль?

Сейчас боль причиняете мне вы…

Под его внезапно изменившимся тоном дыхание у Суа сбилось. Она не смогла ответить.

Твёрдые, но не грубые пальцы скользнули от уголка до уголка, задевая мягкую плоть. Будто там прошёлся огонь — губы остались горячими.

И только теперь до неё дошло, что он спрашивает, не целовал ли её Оливер.

Но почему он злится?

Как ни всматривайся — в его глазах бушевала злость, для которой не было видимых причин.

В центре её внимания застыли пылающие холодом серо-голубые радужки. Горло у Суа пересохло, будто жар с губ перекинулся и туда.

Стоило ей сглотнуть и по ошибке приоткрыть рот, как мужчина отогнул её нижнюю губу и провёл кончиками пальцев по влажной коже.

— Ах… — сорвалось у Суа.

Мужчина тоже приоткрыл рот и алым кончиком языка скользнул по своей нижней губе. В этот миг он походил на облизывающуюся змею.

У неё задрожали колени. Она вздрогнула и инстинктивно отступила, но мужчина убрал руку и отстранился, будто протрезвев. Однако от него исходил лишь запах парфюма — ни малейшего следа алкоголя.

Филипп, не глядя на неё, провёл ладонью по лицу, словно сожалея о содеянном. Он долго молчал, а затем спросил, указывая хлыстом на конец дороги, где уже никого не было:

— Фрау Чон, тот мужчина насильно вас поцеловал?

Он перешёл с фамильярного тона на вежливый, но удушающее давление никуда не исчезло. Суа забыла, что ни в чём не виновата, и ответила так, будто сидела на допросе:

— А-а… н-нет. Я ни р-р… ни разу ни с кем не целовалась. Правда.

Она машинально коснулась того места, где он до неё дотронулся, и почувствовала, что губы распухли. Поняв, откуда взялось недоразумение, Суа поспешно добавила:

— А, это… губы просто опухли.

Но сказать, что она нарочно вызывала рвоту и поэтому они распухли, — было слишком стыдно.

— Просто… просто так вышло…

Она глупо запиналась и вдобавок невольно выболтала, что никогда не целовалась.

Почему я так себя веду?

Даже когда она пугалась перед матерью, голова всегда работала быстро, а сейчас — пустота. Будто право управлять собой вдруг оказалось в чужих руках: она сама себя не слушалась.

— Чёрт, — ругательство, которое Филипп почти никогда не употреблял, сорвалось с его губ уже во второй раз за сегодня.

Невнятным голосом она возразила, что невинна.

И зачем ты говоришь это мне?

К тому же — наивный подбор слов, покорный тон и эта манера: постоянно поглядывать на меня, ловить мою реакцию. Такое чувство, будто эта женщина прекрасно знает, как мне угодить, и это сводит с ума.

Проще говоря, Суа вела себя так, словно Филипп — её хозяин, а она — его вещь. Вот почему в нём рождалось желание наказать женщину, которая ему не принадлежала.

А что если прямо посреди этой лесной дороги, среди бела дня, раздеть её догола? Сорвать застёгнутую до самого верха рубашку, одним движением стянуть вниз лёгкое хлопковое платье — всего лишь кусок тонкой ткани.

В его воображении всё яснее вырисовывалась запретная картина: она не в силах прикрыться, повинуется его приказам, всхлипывает от стыда, мелко дрожит. Он был чудовищем, потому что хотел поставить на колени ни в чём не виновную женщину и заставить её молить о прощении.

Но сейчас на коленях оказался он сам.

— Ах… что вы делаете? — вздрогнула Суа, когда почувствовала прикосновение к правой голени. — Ай!

Место, которого он коснулся, слегка жгло. Она глянула вниз и увидела, что кожа там распухла, словно от крапивницы.

— Brennnessel.

— Что?

Суа не знала этого слова.

Он указал на широколистный сорняк, густо разросшийся у обочины. Это была крапива.

— Зацепишь — вздуется. Как от удара хлыстом.

Филипп, поглаживая длинный розовый след на горячей коже, вспомнил, что крапиву иногда используют в СМ-практиках.

Его подруга, практиковавшая фемдом и не скрывавшая садистских наклонностей, в поисках необычных «игрушек» дошла до того, что срывала у дороги сорняки и хлестала ими партнёра. Когда Филипп наблюдал за этим из королевской ложи, зрелище казалось ему лишь отвратительным и не вызывало никаких чувств. Но теперь — хотя он даже не видел собственными глазами, как крапива оставляет красные следы на этой бледной коже, — у него дрогнуло всё: и тело, и разум.

Ей, похоже, неприятно, что я продолжаю её трогать, — она слегка извернулась. Возможно, её смущает не сам контакт, а смысл, вложенный в мои прикосновения.

— Вы в лес заходили?

В воображении всё отчётливее вставала сцена: он утаскивает эту женщину в чащу, привязывает голую к дереву и хлещет кнутом. Кончик кнута в его руке подрагивал от нетерпения. Змея в животе извивалась.

— Я… ненадолго сошла с дороги…

— В лес просто так не ходите. Там и ядовитые травы, и клещей полно.

— Ай!

Суа вскрикнула, когда он внезапно обхватил её лодыжку. То ли она была слишком худа, то ли пальцы у него слишком длинные, но его рука обхватила её свободно.

Незнакомый мужчина без разрешения сжал её лодыжку, снял с ноги балетку и даже положил босую ступню себе на колено — а она так и не подумала сопротивляться. Напротив, потеряв равновесие, Суа опёрлась на его твёрдое плечо, но, испугавшись собственной смелости, поспешно отдёрнула руку и извинилась.

Лишь потом она спросила, что он делает. Ответ был прост: в кустах водятся клещи, и её могли укусить. Он внимательно осматривал её ступню, поднимался выше — от пальцев к щиколотке, затем к голени. И делал это не только глазами, но и руками.

Он погладил пальцы на ноге и скользнул по стопе вверх. Суа не удержалась и дёрнулась от странного, щекочущего чувства.

Кончики пальцев прошли по впадинке у щиколотки и потянулись вверх по линии икры. Мужчина трогал ноги, но жар разливался не там, где касалась его ладонь, а совсем в другом месте. И вдруг Суа стало ясно, почему в старину считалось, что нельзя показывать мужчинам голые ноги.

Ей стало стыдно, и она невольно поджала пальцы. В этот момент её ступня скользнула по плотной мышце его бедра под тёмно-синими брюками. Она отчётливо увидела, как Филипп крепко прикусил нижнюю губу.

— Хн…

Пальцы, скользившие по голени, вошли во впадину под коленом. От прикосновения к нежной коже её тело дёрнулось, и с губ едва не сорвался стон. Боясь показаться странной, Суа сдержалась, но рука, щекочущая под коленом, уже скользнула под подол бледно-зелёной юбки.

Неужели у него есть другой умысел? Зачем мужчине, у которого есть всё, нужна такая ничтожная девчонка?

В тот миг, когда она, напрягшись, с подозрением сжала бёдра, рука мягко выскользнула.

— Когда вернётесь в комнату, обязательно проверьте, нет ли следов укуса.

Мужчина заговорил деловым, почти безличным тоном, будто всё происходившее не имело никакого личного подтекста. Он собственноручно надел на неё балетку и лишь после этого выпрямился и снова пошёл вперёд. Оливера уже и след простыл; в лесу остались только они двое.

Суа с опаской следила за его спиной, пока он вёл лошадь.

Почему он злится?

Вообще-то это не важно. Важно лишь то, что он зол.

Жизнь с матерью, вспыхивавшей от малейшего раздражителя, научила Суа, что чужой гнев — это камень, о который можно споткнуться в любой момент. И именно ей нужно обязательно убрать его с дороги. Поэтому даже чужую, совершенно постороннюю ярость она брала на себя — и чувствовала тревогу, если не могла её погасить.

Вот и теперь, сжавшись от страха, она забыла даже спросить, зачем он к ней прикасался. В конце концов Суа не выдержала и выплеснула тревогу, кипевшую внутри:

— Господин фон Альбрехт? Вы… случайно… не сердитесь?

Она будто заглянула ему в душу, и Филипп остановился. Он повернул голову, посмотрел на женщину сверху вниз и сухо озвучил уже разоблачённые чувства:

— Да. Злюсь.

— А, простите…

— Не на вас. На него.

Нет. На себя. До тошноты.

Филипп представил, как отдаёт власть внутренней змее и набрасывается на эту женщину — становясь таким же подонком, как тот, кто едва не изнасиловал её.

И ведь я не ограничился одними грязными фантазиями, а действительно прикоснулся к ней. Я никогда прежде не позволял себе ничего подобного.

— Убить бы эту змею, что затаилась внутри меня, — пробормотал он.

— Что? — она не расслышала.

Он солгал:

— Как хозяин дома я возьму ответственность на себя и выгоню того человека, так что можете не беспокоиться.

Стоит лишь смягчить взгляд и улыбнуться — люди верят. Она растерянно смотрела на него ещё с минуту, а потом тоже улыбнулась и пошла вперёд.

Кто ты, чёрт возьми, такая?

Филипп сверлил взглядом женщину, которая на тонких ногах шла так неуверенно, словно вот-вот рухнет. Такая хрупкая, что стоило лишь чуть сжать пальцы — и сломается щиколотка. И всё же именно эта слабая женщина безжалостно толкала его в самую пропасть желания.

Прим. пер. Либения использует именно термин СМ, а не БДСМ. Я погуглила, вот что нашла. Дальше выдержка из статьи на медиуме: 

Самыми важными аббревиатурами в БДСМ (после, собственно, БДСМ и БРД, выражающей основополагающий принцип БДСМ — Безопасность, Разумность, Добровольность) являются СМ, ДС, БД и УКСТ. Они и определяют то, что и как происходит во время взаимодействия. Давайте расшифруем их все.

Что такое СМ

СМ это, собственно, садомазохизм, то есть совокупность действий, которые совершает Верхний (садист) в отношении нижнего (мазохиста) с целью причинения последнему боли. В основе СМ лежит алголагния — получение удовольствия от боли.

Что такое ДС

В отличие от СМ, ДС — это не действия как таковые, а отношения между Верхним (доминантом) и нижним (сабмиссивом), в рамках которых Верхний утверждает свое господство над нижним, а нижний выражает Верхнему свои послушание и покорность его воле.

Что такое БД

В отличие от СМ-практик, в центре которых лежит совокупность физических действий, направленных на причинение или получение боли, и ДС-отношений, которые строятся вокруг признаваемой сабмиссивом власти доминанта над собой и стремления доминанта к утверждению этой власти, БД — это совокупность практик, направленных на достижение психологического удовлетворения от того, что и как происходит.

В основе БД лежат психологические переживания Верхнего (топа) и нижнего (боттома), вызванные тем, что, как и в какой обстановке они делают. Главное тут — не конкретное действие и причиняемое им страдание, как в СМ, и не отношения власти и подчинения, на которых строится ДС, а сложная гамма эмоций, вызванных обстановкой, формой и характером тематического воздействия, системой отношений между участниками и т.д.

Именно в БД реализовывается основная масса фетишей, которые чаще всего ассоциируются с БДСМ — кожаная или латексная одежда, ролевые игры и тому подобное.