В карете я только и делала, что спала, ела и смотрела в пустоту — снова и снова, без конца. К тому времени, как мы добрались до герцогского замка, я уже едва различала, где сон, а где явь.
— Тс. Что это такое?
Отец цокнул языком и брезгливо поморщился. Рядом с ним мать тоже не могла закрыть рот от изумления, увидев герцогский замок.
— Боже мой…
Шпили словно впивались в небо, а подъёмный мост выглядел так, будто мог выдержать любой вес, и то и другое напоминало о величии, которым когда-то обладал герцогский род. И всё же одно было несомненно: всё это наполовину превратилось в руины, настолько обветшало, что никто бы и не подумал, что здесь когда-то жили люди.
Но мне было всё равно. Я лишь пустыми глазами смотрела на самую высокую башню замка.
— Подумать только, мне приходится оставлять тебя в таком месте. Как же бессердечны боги. Я десятки раз в день молюсь за тебя, как они могли послать тебе такое испытание…
Мать плакала, с тревожной нежностью заботясь обо мне, с той самой нежностью, которой она ни разу не показывала мне, когда я была Марианной.
«Когда-то, в безрассудные юные годы, я так завидовала тому, как Глория забирала себе всё материнское внимание и тревогу, что нарочно вела себя странно, лишь бы и мне досталась хоть капля этой заботы. Но вскоре я перестала так делать»
И теперь, наконец получив от матери ту самую тревогу, превратившись в Глорию, я находила всё это почти смешным. Прежде чем я успела понять, что делаю, с моих губ сорвался сухой, ломкий смешок.
— Это немного, но всё же должно хоть немного тебе помочь.
Мать протянула мне тяжёлый кошелёк.
— Потерпи ещё немного, дорогая. Как только отец успокоится, я обязательно приеду тебя навестить.
— Поторопись, Луиза. Нам нужно уехать до захода солнца.
Бормоча, что не желает задерживаться здесь ни минуты дольше, отец забрался в карету.
— Хорошо. Не торопи меня так. Мне ещё нужно попрощаться.
Не выдержав отцовских настойчивых напоминаний, мать ускорила шаг.
— Хорошенько кушай, Глория.
Прежде чем я успела сама попрощаться с матерью, карета родителей уже покатила прочь. Я неподвижно стояла перед замком, пока она не превратилась в точку и окончательно не исчезла из виду.
— Миледи, мы всё приготовили, чтобы вы могли отдохнуть после дороги. Пожалуйста, проходите.
Старый дворецкий герцогского замка низко и учтиво поклонился мне.
— Вы, должно быть, голодны, поэтому сначала пообедаем.
— Нет.
Я твёрдо перебила старого дворецкого.
— Я просто хочу спать. Очень долго.
***
Через неделю. В имперской столице.
«Герман Эрнст, спаситель нации, которого прежде считали погибшим, прибывает в столицу»
«Командующий Эрнст и двадцать шесть уцелевших: хроника жизни потерпевших кораблекрушение на необитаемом острове»
Лицо Германа Эрнста красовалось на первой полосе «Имперских ведомостей» и всех остальных газет. Издания наперебой старались первыми сообщить о возвращении живого героя, а со всех концов страны в адрес Командующего потоком шли письма, прославляющие его возвращение.
— Сердце радуется снова тебя видеть. Подумать только, мне вновь довелось увидеть это твоё прекрасное лицо. Я слышал, через что тебе пришлось пройти, но ты, кажется, выглядишь даже лучше прежнего.
Кастро III, император державы, не мог скрыть сияющей улыбки. Его старейший друг и самый любимый подданный вернулся к нему, и император едва мог сдерживать свою радость.
— Я горько скорбел, потеряв одного из лучших людей Империи. А теперь, когда ты вернулся домой живым, ничто на свете не могло бы порадовать меня сильнее.
— Вы оказываете мне гораздо больше чести, чем я заслуживаю, Ваше Величество.
— Это, между прочим, государственная тайна, но после того, как я устроил твои похороны, какое-то время я даже не мог заниматься государственными делами. За это министр финансов потом устроил мне хорошую выволочку на заседании государственного совета.
Болтовня императора, казалось, не собиралась прекращаться. Но, заметив Германа, сидевшего совершенно прямо, без единого выбившегося волоска, он спохватился и прокашлялся.
— Торжественная церемония ещё организуется, времени было мало, но мы стараемся ускорить всё, насколько можем. А пока ты, должно быть, совершенно измотан после такой долгой дороги. Как насчёт провести её на следующей неделе?
Герман некоторое время молчал.
— Благодарю вас, Ваше Величество, но, если это возможно, я хотел бы попросить отложить торжественную церемонию на некоторое время.
— Хм. И почему же?
Император наклонил голову, словно никак не мог этого понять.
Теперь на Германа были устремлены взгляды всей страны, едва ли можно было придумать более подходящий момент для празднования столь чудесного возвращения. К тому же семьи и знакомые вернувшихся солдат съехались со всей страны и уже остановились в столице.
Но мысли Германа, похоже, текли совсем в другом направлении. На протяжении всей личной аудиенции у императора он то и дело погружался в раздумья. Без всякой причины крутил в руках чашку, опустив глаза, словно пытался что-то вспомнить.
Когда император снова задал ему вопрос, Герман слегка улыбнулся и ответил:
— На моих герцогских землях меня ждут люди.
— А, так вот в чём дело. Да-да, конечно. Если тебя там ждут люди, тогда, естественно…
Император, до этого так охотно кивавший, вдруг осёкся. Ведь «люди, которые его ждут», могли означать только одно — его жену, герцогиню Эрнст.
«Вот это плохо. Он ещё не слышал слухов»
Император почувствовал тревогу. В последнее время среди высшего общества ходил странный слух о герцогине Эрнст.
«Похоже, она совсем сошла с ума: стала подражать своей сестре-близнецу, а когда этого ей оказалось недостаточно, попыталась и вовсе отнять у неё место. За это её, кажется, и выгнали»
Семья сестёр, похоже, хотела замять всё произошедшее и похоронить эту историю, но переживания, выпавшие на долю графини Дрейк, оказались куда глубже, чем все ожидали, и остановить слухи уже было невозможно. Говорили, что на светских чаепитиях она вздрагивала и приходила в ужас, стоило лишь услышать имя «Глория». Когда её спрашивали, в чём дело, она лишь молча качала головой, пока наконец не начинала плакать.
Когда светские дамы, а они никогда не упустят возможности сунуть нос в подобную историю, принялись наводить справки и по крупицам восстановили произошедшее, графиня Дрейк якобы умоляла их, чтобы они, пожалуйста, не произносили ни слова об этом.
Марианна Дрейк, до самого конца остававшаяся рядом со своей обезумевшей сестрой-близнецом. Картина одновременно жалкая и достойная восхищения.
«Неловко. Очень неловко. И вообще, разве мне самому следует ему об этом рассказывать?»
Как глава императорской фракции, Герман возглавил решение вступить в войну на Центральном континенте. Разумеется, его решимость была продиктована не только горячим патриотизмом, но решение пойти на войну всё равно далось ему нелегко, и император чувствовал себя глубоко обязанным другу, равного которому у него не было.
И всё же даже императору трудно бездумно вмешиваться в то, что происходит между мужем и женой.
— Герцог Эрнст.
— Да, Ваше Величество.
— Даже не знаю, с чего начать. Вы ведь не видели герцогиню уже пять лет с самой свадьбы, верно?
— Верно.
Между двумя людьми, которых сразу после свадьбы разлучили ради войны, едва ли могла возникнуть какая-то особая связь. Их брак был поспешно заключён, поскольку дата его отправки уже была назначена, и среди простого народа даже ходили разговоры, что у супругов, скорее всего, вовсе не было настоящей первой брачной ночи.
— Полагаю, после столь долгого отсутствия в Империи вы не слишком хорошо осведомлены о последних новостях. Да и после возвращения, наверняка, вам пришлось заниматься сотней самых разных дел.
Ещё немного поразмыслив, император наконец собрался с духом:
— Герцог… ходит слух, что в последнее время герцогиня стала вести себя весьма странно.
— Если вы об этом слухе, то я уже его слышал, Ваше Величество.
Император ожидал хотя бы притворного удивления, но Герман ответил, даже не изменившись в лице.
— …Вы уже знаете?
— Да. Все рассказывают одно и то же.
Император тяжело сглотнул.
— Говорят, моя жена сошла с ума.
Наблюдая за тем, как Герман с невозмутимым видом принимает столь ужасную новость, словно ничего особенного не произошло, император наконец почувствовал: великий герой войны Балтерской империи действительно вернулся домой.
— Не моё дело вмешиваться, но, если вы этого пожелаете, я помогу вам расторгнуть этот брак, — сказал император. — При таких обстоятельствах, если вы подадите иск о признании брака недействительным по вине жены, у вас будут все шансы выиграть дело.
— В этом нет необходимости. И у меня нет такого намерения.
Герман ответил без малейшего колебания и поднёс чашку к губам.
Пять долгих лет. Всё это время она провела одна в чужом месте, без мужа, терпя всевозможные мелкие тяготы. По его мнению, этого вполне хватило бы, чтобы жена потеряла рассудок.
«Хотя насколько же безумной она в итоге могла стать?»
Он сполна насмотрелся на мужчин, которых война довела до безумия. Более того, именно он вернул домой живыми даже таких людей. Но что могло свести с ума женщину, у которой была еда и тёплая постель, он и представить не мог. Но как бы там ни было, она оставалась его женой, единственной и неповторимой.
Он вступил в этот брак по причине, которую нельзя было назвать благородной: чтобы сохранить свой титул и состояние. А она доказала, что была настолько верной женщиной, что даже получив известие о гибели мужа на войне, не вышла замуж снова, а продолжала ждать его.
— Я намерен взять за неё ответственность.
По отношению к ней он испытывал чувство долга, смешанное с виной.
— Неожиданное решение, но на тебя похоже.
Император погладил подбородок, разглядывая Германа. Весь его облик говорил о преданном муже, однако где-то глубоко в душе император находил в нём что-то пугающее, даже грозное.
— Как только эта женщина узнает, что её муж вернулся живым, она наверняка тоже придёт в себя.
Герман одним глотком допил чай. Ещё несколько мгновений назад от чёрного чая поднимались яростные клубы белого пара.
А пока растерянный император лишь хлопал глазами, Герман добавил ещё кое-что ровным, совершенно бесстрастным голосом.