Контент удален!

Вернувшись в камеру после допроса, пленница кончиком пальца обводила буквы на листке, где чернила уже совсем расплылись. Когда от постоянного трения тонкая бумага порвалась, она едва не расплакалась, бережно собрала обрывки и отложила их в сторону как величайшую ценность, после чего принялась выводить символы на полу, словно рисовала.

В силу специфики заданий спецназовцам доводилось встречать немало шпионов и видеть самую разную игру и обман, но эта пленница вела себя поразительно необычно.

От пленницы не исходило ни капли злобы. И оттого она казалась ещё опаснее. Каким бы искусным в убийствах ни был солдат, он не сможет без колебаний поднять оружие на ребёнка, не выказывающего враждебности.

— Иногда то, что мы видим, и есть вся правда. Не пытайтесь искать скрытый смысл в реакциях пленницы, воспринимайте их объективно.

— ...Выходит, они намеренно ничему её не учили?

— Хозяева не учат домашний скот фокусам.

Услышав этот ответ, майор Кан Гён Мо опустил глаза в знак согласия.

Внешне пленница выглядела как человек, но по сути была ближе к животному, выращенному в хлеву. Однако она не была идиоткой. Пусть сейчас она и вела себя отстало по сравнению со взрослыми сверстниками, дело было лишь в том, что её ничему не учили, а не в низком интеллекте.

Слова и поведение пленницы развивались на глазах. Если она подобна чистому листу и ещё не выбрала сторону, логичнее полностью перетянуть её к себе, пока она отрезана от внешнего мира и ей можно свободно манипулировать. Следовало держать в уме, что с её помощью удастся не только узнать о тайной организации, но и использовать пленницу как наживку для операции по полному уничтожению противника.

— В таком случае, может, вколоть пленнице сыворотку правды? Чтобы узнать одно лишь имя, понадобилось четыре дня. Если так пойдёт и дальше, мы только зря потратим время. Зачем нам медлить?

Главный принцип спецназа с его ограниченным личным составом заключался в выполнении задач с минимальными затратами времени и людей. Число бойцов, прошедших суровую подготовку и испытания, невелико, поэтому важен был не только результат, но и эффективность. В особенности это касалось времени командира — оно ценилось совершенно иначе и подлежало безусловной защите. Они не могли и дальше тратить драгоценные часы на долгие разговоры, словно нянчась с ребёнком, как на прошлом допросе.

— Что с результатами медосмотра?

Стоило полковнику Чхон Тхэ О повернуться с этим вопросом, как сидевший на краю стола старший сержант Ким Мин Джун вскочил и немедленно доложил:

— Никаких отклонений в организме пленницы не обнаружено. Разумеется, после тщательного обследования в Национальном институте криминалистики результаты могут дополниться, но по текущему заключению, помимо уникальной крови, никаких физиологических особенностей нет.

Сыворотка правды стимулирует нервную систему, вызывая снижение когнитивных функций. Это вещество блокирует способность лгать, однако из-за разницы в эффекте и побочных действиях для каждого человека требовалось разрешение ответственного лица.

— Разрешаю сыворотку.

Полковник Чхон Тхэ О быстро принял решение. Если у пленницы особенная только кровь, а в остальном организм как у обычного человека, не было причин запрещать сыворотку правды.

— После введения сыворотки допрос поручаю майору Кан Гён Мо и младшему лейтенанту Чхве Чон Вон.

— Есть, командир.

Полковник рассудил, что перетянуть пленницу на свою сторону будет выгодно в долгосрочной перспективе, но сначала требовалось добыть информацию. Он решил вытянуть из неё как можно больше сведений на этом допросе, а уже затем сделать выводы, как именно использовать её в качестве наживки. Полковник отвёл взгляд от пленницы, которая всё обводила буквы, рискуя стереть подушечки пальцев.

***

Мир никогда в жизни не видела снов.

Для Мир, выросшей в строгой изоляции от внешнего мира, сон никогда не зависел от её собственной воли. В назначенное время кто-то втыкал ей иглу, по венам разливалось чужеродное тепло, тело слабело, и она отключалась. Питание, отправление нужды, эксперименты — всё решалось с помощью шприцев и трубок. За каждым движением Мир следили всю её жизнь. Не зная свободы, она и не желала её; не имея возможности вырваться, она и не пыталась сбежать. Однако однажды у Мир, безропотно подчинявшейся любым жестоким требованиям исследователей, появился один страх.

Мир, ты рождена спасти этот мир.

С какого-то момента при заборе крови стал присутствовать один мужчина. Кровь у Мир брали по несколько раз на дню, так что сама процедура её не пугала, но этот человек в белой маске с птичьим клювом каждый раз повторял ей одни и те же слова. Жутко ласковым голосом он восхвалял её, называя «спасительницей». Она была всего лишь ничтожным сосудом для крови, но голос, настойчиво твердивший, что она обязана спасти мир, в какой-то момент начал вызывать у неё глухую внутреннюю дрожь.

Этот человек приходил к Мир не одну тысячу раз. Но самым жутким для неё были круглые чёрные линзы на месте глаз в его птичьей маске. Увидев в этих непроглядно-тёмных стёклах своё беспомощное отражение, Мир начала отчаянно сопротивляться заборам крови.

Только тогда Мир осознала:

Что «забор крови» — это не просто игла в вене, а изощрённое насилие, которое продолжается до тех пор, пока её тело не побледнеет и она не лишится чувств.

Она чувствовала: что-то не так, но, осознавая невозможность побега, лишь корчилась от бессилия и страха. В итоге каждый раз забор крови приходилось делать под снотворным.

...Так вот что такое сны.

Приоткрыв затуманенные глаза, Мир с силой потёрла их тыльной стороной ладони. Первый сон в её жизни, как назло, оказался воспоминанием о самом жутком — о заборе крови.

Знай она, что сны — это возвращение к воспоминаниям, которые хочется вычеркнуть из памяти, она бы и не думала о них. Жуткий голос человека в маске, её собственное жалкое отражение в тёмных линзах, ярко-красный пакет, наполняющийся кровью по мере того, как её покидают силы, и бьющий в нос запах антисептика — все пять чувств обострились так, будто это было вчера. Знакомый ужас накрыл её с головой, словно она прямо сейчас лежала в той лаборатории.

— Подготовка к введению сыворотки завершена.

Решив, что всё это по-прежнему сон, Мир попыталась спать дальше, но незнакомый голос заставил её с усилием разлепить тяжёлые веки. Она лежала на холодном операционном столе, накрепко связанная. Подумав, что это очередное видение, Мир снова закрыла глаза. Но сколько бы она их ни открывала и ни закрывала, как бы ни кусала губы — ничего не менялось.

Затуманенным взглядом Мир осмотрелась.

Судя по запаху, отличному от того, что был в комнате для допросов, её снова куда-то перенесли. Спиной она чувствовала не твёрдый бетонный пол, а некую мягкую поверхность. Кто-то развёл ей руки и ноги в стороны и крепко привязал к холодному операционному столу; на талии и животе ощущались тугие ремни, а шею обхватил ледяной металл.

Оковы. Охваченная до боли знакомым ужасом, Мир резко повернула голову туда, откуда раздался голос.

— …

Свет хирургического светильника больно резанул по сетчатке. От невыносимо яркого света Мир зажмурилась, не в силах открыть глаза. Запах спирта в воздухе перехватил дыхание, а сердце забилось так сильно, что в груди стало больно.

Возле операционного стола суетился солдат в медицинской маске, спешно что-то подготавливая. Он перебирал стеклянные ампулы, шприц и иглу с колпачком, разложенные на металлическом подносе. Стоило ему надавить на поршень шприца, как на острие иглы скопилась и сорвалась вниз прозрачная капля.

— ...Не надо.

Солдат в маске решительно шагнул к Мир — точь-в-точь как тот человек из её сна. Голос из сновидения вновь и вновь отдавался у неё в ушах; Мир забилась в истерике, исказив лицо. Она извивалась, выкручивая туго связанные руки и ноги в отчаянной попытке вырваться, но путы были слишком крепки. Врач, не придав значения её сопротивлению, механически произнёс:

— Не дёргайтесь, это опасно. Лежите смирно.

— Пусти! Пусти, кому говорю!

Увидев в зеркале над лампами своё отражение, Мир забилась с удвоенной силой. Однако мышцы ослабли, а конечности были стянуты ремнями, так что её трепыхания выглядели лишь бессмысленным, жалким барахтаньем.

Хотя врач вполне мог сам удержать Мир, он осторожно оглянулся назад, словно ожидая подтверждения. Пленница, обычно послушная, вдруг начала так яростно сопротивляться, что он счёл нужным доложить о ситуации. Неподалёку от операционного стола, сложив руки на груди, за ними наблюдал майор Кан Гён Мо.

— Продолжать.

Майор Кан Гён Мо повёл подбородком. Младший лейтенант Чхве Чон Вон, стоявшая позади него, тоже кивнула. Получив подтверждение, военврач крепко перехватил худую руку Мир. Ему даже не нужно было искать вену — места, усеянные шрамами от прошлых уколов, безошибочно указывали на сосуды, так что промахнуться он не мог при всём желании.

— Прекрати! Н-не надо! Отпусти! Не хочу... Хн-н, не хочу-у!

Когда Мир с вздувшимися на шее венами зашлась криком, врач снова обернулся. Она вырывалась так отчаянно, что от напряжения капилляры в глазах полопались, окрасив белки в красный. Врач отстранился от бьющейся в истерике пленницы и осторожно обратился к майору:

— Стимуляция нервной системы при таком пульсе чревата тяжелейшими побочными эффектами. Сначала нужно её успокоить...

— Капитан. Эта пленница — ваш пациент?

Слова майора резанули словно нож. Врач, глядя на заливающуюся слезами девушку, продолжал мешкать. Хотя приказы начальства не обсуждались, такое отчаянное сопротивление пленницы заставляло его колебаться.

— Капитан. Я помогу.

Ни для кого не секрет, что военные врачи, спасающие жизни, порой бывают слишком мягкосердечны. Пока капитан медлил, младший лейтенант Чхве Чон Вон подошла вплотную и зажала Мир глаза и рот. Ощутив хватку, превосходящую врачебную в разы, Мир больше не могла издать ни звука. Чон Вон кивком велела врачу продолжать. Ткань её формы стремительно пропитывалась горячими слезами пленницы, но младший лейтенант оставалась непреклонна.

— М-м! М-м-м! М-м!

Даже задыхаясь, Мир не сдавалась. Она изо всех сил впилась зубами в зажимающую ей рот ладонь, но на грубой, как толстая кожа, руке Чон Вон не осталось ни следа. Почувствовав остриё иглы на своём предплечье, Мир прерывисто задышала, захлёбываясь слезами.

Отражение в зеркале над лампами было невыносимым. Мало того что всё её тело было сковано ремнями, её ещё и насильно прижимали к столу, а при виде иглы, вонзающейся в бессильно лежащую руку, Мир с головой накрыло волной знакомого первобытного страха. Они наверняка доведут её до полусмерти. Но не убьют. И это самое страшное. Мысль о том, что этот кошмар будет повторяться снова и снова, в точности как в лаборатории, не давала ей остановить слёзы.