Онлайн чтение книги Осколки разбитых хрустальных туфелек Pieces of Broken Glass Shoes
1 - 11

Наибольшим из её выходок стало то, что она при всех высмеяла некрасивое лицо императрицы и заявила, будто женская прелесть той в многократ уступает её собственной. Она предавалась дерзости, пользуясь беззаветной влюблённостью императора.

Однако никто не решался упрекнуть Шатору в такой невежливости: государь, расхохотавшись над словами своей фаворитки, сам точно так же поддевал императрицу.

Император почти всё, что делала Шатору, либо попускал, либо великодушно дозволял — даже если то касалось переноса грязных слухов, затрагивающих честь знати.

Шатору обожала светские сплетни и с усердием их собирала; шутили, что всякая молва проходит к ней, а от неё — дальше. И все эти истории она шёпотом доносила до уха императора.

Государь, слыша из уст любовницы всяческие непристойные пересуды, заходился в смехе и катался по постели; затем, целуя её губы, не стеснялся говорить: «О, моя прелестная кошечка». Никто прежде не умел так, как Шатору, превращать дворянские скандалы в забаву для государя.

Потому император чрезвычайно радовался, видя, как его простонародная подруга осмеивает чопорных аристократов. Это было одним из множества средств, которыми она удерживала его благоволение.

* * *

Множество людей писали Марианне де Шатору: они подробно излагали известные им диковинные истории или чужие слабости, надеясь попасть ей в милость.

Не будучи скупой, Марианна де Шатору щедро жаловала героям отобранных писем значительное вознаграждение. Чаще всего — золото или драгоценности; а при удаче — хоть и лишь номинальный — титул «виконта».

За один только день сотни писем проходили через руки дворцовых слуг и попадали к Марианне де Шатору.

Лёжа в нагретой ванне, она слушала, как фрейлины читают ей послания, и откладывала в сторону те, что содержали что-нибудь стоящее.

Попадались среди них и сокровенные искусства ложа Восточного континента. Завидев неизвестные ей позы или возбуждающие блюда, Марианна де Шатору немедля вводила их в оборот и вкушала их с императором.

Ходила молва, будто мадам де Шатору намазывала своё тело шоколадом ради государя и забавлялась с ним таким образом.

Говорили, будто она столь остро ощущала язык императора, скользящий по её телу, что издавала стоны такой силы, что их было слышно по всему дворцу, и они валялись в постели едва ли не полдня.

Осуждая её распутные наклонности, люди в то же время завидовали жизни императора, который строил свои плотские фантазии рядом с прекрасной Марианной де Шатору.

Даже самые знаменитые столичные куртизанки не могли сравниться с ней ни красотой, ни статью. Марианна де Шатору была редчайшей обольстительницей и вместе с тем совершенной блудницей, о которой мечтал всякий мужчина.

Примерно тогда мадам задумала для императора личную оперную комнату. Государь любил сплетни, но пресытился слушать их всё в том же голосе; мадам де Шатору, ежедневно читая ему письма, надорвала голос.

Звонкий, как птичье щебетанье, голос считался добродетелью светской дамы, и Марианна де Шатору желала, чтобы её голос оставался безупречным; потому она не выносила, что из-за императора он делался хриплым, словно скрежет железа.

Вот почему она выпросила у государя и устроила в соседнем к своей покое личную оперную комнату, где ставили представления по мотивам писем.

Постановки, для которых приглашали отменных певцов, были на диво искусны; безупречная игра придворной капеллы вполне услаждала слух императора.

Более всего, верно, радовало его то, что можно было, не соблюдая церемоний, вольготно смотреть оперу, забавляясь грудью Марианны де Шатору.

Чрезвычайно довольный спектаклями, где аристократов безжалостно высмеивали, император щедро наградил и актёров, и Марианну де Шатору: через оперную комнату ей пожаловали в дачу большой замок на юго-западе империи.

Оперная комната Марианны де Шатору была некогда одной из главных тем светской молвы. Перечисляли имена приглашённых ею певцов, мастерские, украсившие зал, и осуждали её расточительность.

Не было тайной, что на занавес, вышитый золотой и серебряной нитями, ушли многие метры шёлка.

Часто пересказывали и то, что в «маленькую клетку Турдариума» (деревянную птицу, внутрь которой клали всевозможные ароматные вещества и подвешивали в клетке, словно живую) она помещала возбуждающие благовония.

Светские люди с подлинным пылом следили за каждым шагом Марианны де Шатору и изливали на неё всю меру осуждения.

Казалось, они собирались лишь затем, чтобы поносить мадам де Шатору. Забавно, что, клеймя её утехи как пошлость, те же люди из кожи лезли, чтобы попасть на её вечера: её празднества считались одним из самых ожидаемых событий сезона.

Потому и я ныне в письме упоминаю о той оперной комнате, которую она намеревается устроить.

Прежде, когда мадам де Шатору затевала оперную комнату, она истово искала мастера, способного угодить утончённому вкусу императора. Ей требовались невиданные доселе узоры и орнаменты — ослепительные и при том достойные придворного этикета.

Сознание, что она предводительница моды, делало её взгляд бесконечно взыскательным. Потратив множество времени и усилий на беседы с соискателями со всех концов и изучив рекомендации вельмож, Марианна де Шатору наконец отыскала мастера по имени «Бенджамин Шуазёль».

Так при её участии был открыт нарядный декоративный стиль, впоследствии названный «манерой Шуазёля».

《Никогда ещё не доводилось видеть столь прекрасных и самобытных узоров, как на мебели мастера по имени Бенджамин Шуазёль. Его изделия, соединившие в себе таинственную культуру Восточного континента, блистательны и в высшей степени изящны. Осмелюсь уверить: его искусство не обманет ожиданий госпожи.

Бенджамин Шуазёль работает в мастерской “Красная Птица” на людной улице. Если благодетельница призовёт его во дворец, её, быть может, поразит, что мастер моложе, чем можно предположить; однако рука у него — истинная.

Смиренно мечтаю, чтобы госпожа Марианна де Шатору явила милость и открыла миру молодого мастера с прекрасным будущим.

Покорно прошу госпожу внять моим искренним словам. (далее опускается)》

Коли сие письмо как следует попадёт в руки Марианны де Шатору, быть может, выпадет мне случай войти во дворец и свидеться с нею.

Тогда я приложу все силы, дабы снискать её благоволение, и вместе с тем попрошу назначить мне «шаперона» (покровителя молодой особы, выходящей в свет).

Уверена, мадам не сумеет отвергнуть такую просьбу, напротив — возрадуется и постарается подобрать мне подходящее лицо.

Многие уж просили её о «шапероне», но то были лишь всякие ничтожные дебютантки, не высокородные особы. Шаперона для дочери знатного дома назначают лишь именитые леди, и каждая почитает это за честь.

Никто в здравом уме не выдвинул бы в столь важное, сопряжённое с честью, дело женщину легкомысленного звания: как ни любима государем фаворитка, по низкому происхождению она не может стать истинной леди, достойной всеобщего почтения.

Стало быть, рассуждаю я верно: Шатору обрадуется моей просьбе, ибо, хоть я и приёмная, всё же занимаю место дочери графского дома.

И прежде мадам де Шатору выказывала ко мне живой интерес — потому что я была единственной, кто открыто враждовал с знаменитой в свете Роэной де Вишвальц.

Встречая меня, она неизменно старалась перекинуться парой любезностей и поддержать разговор; странно, но мадам была со мной необычайно ласкова.

Однако в ту пору я не питала к Марианне де Шатору интереса: я страшилась взглядов тех, кто позлословил бы о встрече людей низкой крови; и потому всячески сторонилась её.

Ныне, вспоминая, вижу: то были капризы пресыщенной. Ведь меня и без того многие осмеивали за то, что я — барышня простонародного происхождения.

Стало быть, и прибавь я к себе мадам де Шатору, ничего особенно не переменилось бы. Отчего же я тогда, чего устрашась, повторяла одну лишь эту глупость?

И вот ныне, вернувшись, я намерена приблизиться к ней: мне нужна мощная опора, а толще верёвки, чем Марианна де Шатору, не сыскать. Ложный блеск чести — ничто пред властью.

Лучше избрать будущее с Марианной де Шатору, нежели пустую честь имени Сисыэ де Вишвальц.

Закончив последнюю строку и поставив подпись, я отложила перо.

Я тщательно перечла написанное — нет ли неловких оборотов, не прогневают ли её какие слова: ведь это канат, что должен вытянуть моё будущее к розовым облакам.

Тем временем вошла Мари — видимо, завершив приготовления к выходу — с платьем и шляпкой. С её помощью я переоделась, подвязала белую ленту на поясе и надела на шею медальон с миниатюрой. Мари ловкими пальцами расправила края сборок на рукавах, придавая им пышность.

Всё, что я ныне ношу и обуваю, заранее прислано приёмным отцом, дабы мне было не в тягость войти в дом Вишвальцев.

Он, чтобы я не робела, выслал мастеров, и те сшили по последней моде платья и туфли. Десятки этих уборов были безмерно хороши — обильно украшенные жемчугом, оборками, лентами и каменьями.

Некоторые выходили наряднее и дороже, чем у Роэны, отчего служанки, разглядев их, перешёптывались: «Похоже, он совершенно запал на эту особу».

Это шёлковое платье с пышным рюшем у воротника самым лестным образом подчёркивало мою полную грудь; широкий вырез придавал облику и прелестную кокетливость, и чистую скромность. Для моего преждевременно расцветшего стана лучшего наряда не сыскать.

Я слегка нахлобучила шляпку, украшенную живыми цветами и перьями, и обула туфли из синего атласа, усыпанные жемчугом.

— Пойдём, Мари. Отведи меня в лавку всякой всячины.

Мари тревожно покосилась в сторону кафсы: видно, её крайне тяготило, что Сериль оставляют.

— В таком состоянии, даже очнувшись, она всё равно скоро не поднимется. Если уж так тревожишься — запри дверь и пойдём. К ужину я вернусь в зал, в мою комнату никто не войдёт. Так что не мешкай и, наконец, оторви свою тяжёлую, как у свиньи, задницу.

Лишь когда я пнула её носком туфли, она двинулась с места. Надев шёлковую накидку с вышитыми цветами и перчатки, я последовала за ней.

Сначала мы зашли к дворецкому и уведомили, что отправляемся на прогулку. Дворецкий невозмутимо произнёс: «Прошу вернуться к вечерней трапезе».

Он придал мне в сопровождение рыцаря — молодого человека лет двадцати с лишним, с тщательно подстриженными, приметными усами.

Я ровно взглянула на рыцаря, представившегося с изяществом: раз имени его я не припомнила, значит, особой славой он не пользовался.

Но каков бы ни был его дар, я, барышня дома Вишвальц, в сопровождении рыцаря с подобающей важностью взошла в карету.