1 - 3
— Я как-нибудь найду деньги, только дайте время. Не-неделю, всего одну неделю! Закрою лапшичную, сниму накопления со вклада — и сразу отдам!
— Вот как? Недели хватит? — спросил мужчина, к которому вернулся ненадолго покинувший его рассудок. — Ладно, идёт. Неделя. Но если к следующей неделе не принесёшь, заберу твою дочь. А, и сбежать даже не думай.
Прикинув, что заберёт и девушку, и деньги, мужчина ухмыльнулся и развернулся. Осколки посуды на полу хрустели у него под ногами.
Он вышел, и старый колокольчик на двери нервно задребезжал, а потом постепенно затих.
Только чистый аромат, исходивший от тела Ю Вон, наполнял свежестью разгромленную лапшичную.
Звяк.
Осколок разбитой миски покатился по полу. Бо Дам вытирала разлитый бульон, и плечи у неё вздрагивали.
— Я выложила в соцсеть кавер на танец айдолов, и мне написали… Сказали, что они большое агентство в Сеуле, что у меня внешность айдола, какая рождается раз в тысячу лет… Что я хорошо танцую, что с таким лицом хоть сейчас дебютировать, надо только месяц попахать на тренировках — и дебют… Что группа уже собрана и я идеально подхожу на роль последней участницы.
Ю Вон молча подняла опрокинутый стул.
— Мне просто осточертело жить без дома и спать вповалку в этой убогой лапшичной… Думала, заработаю денег, куплю дом, и тогда ни маме, ни сестре не придётся мучиться, я просто…
Сун Чжон положила осколки и холодно бросила:
— Кто тебя просил устраивать нам сладкую жизнь? Я же говорила: живём тихо и не попадаемся людям на глаза.
В глазах Бо Дам будто вскипели долго сдерживаемые чувства, и она швырнула тряпку на пол.
— Тихо? Куда уж тише? Ты запрещала соцсети — я и не сидела, а тут в первый раз попробовала!
— Сделала, что запрещали, натворила бед — и ни капли раскаяния. Ты просто…
— Почему? Почему мне нельзя такое делать?
«Мама, почему мы всё время переезжаем?»
«Мама, почему у нас нет дома?»
«Мама, почему мы ни с кем не дружим?»
Всякий раз, когда Бо Дам спрашивала, почему они так живут, Сун Чжон молчала. А Бо Дам, которой в её возрасте хотелось знать обо всём на свете, от этого становилось только тяжелее. В конце концов она перестала добиваться ответа. Всё равно ей бы не ответили.
— Мам, давай просто заявим в полицию. Это правда страшные люди. Когда снимали, были такие добрые, говорили: считай нас за папу. А потом вдруг стали заставлять подписать контракт, угрожали — мне было так страшно. Настоящие бандиты.
Подняв брошенную Бо Дам тряпку, Сун Чжон сказала со вздохом:
— Не будем заявлять…
— Почему? Почему не будем? — изумлённо переспросила Бо Дам.
Сун Чжон молча продолжала мыть пол, и в глазах Бо Дам мелькнуло подозрение.
— Мам, ты что, натворила что-то и скрываешься?..
— Если собираешься болтать глупости, иди спать. Мама сама разберётся.
— Откуда у тебя такие деньги?
— Заберу залог за аренду.
— Освободишь лапшичную? А где мы будем спать? Неужели опять переезжаем? — в отчаянии спросила Бо Дам.
Сун Чжон и на этот раз промолчала, и Бо Дам, не в силах вынести этого молчания, выбежала на улицу.
Дверь со злостью хлопнула, и этот звук тяжело лёг Сун Чжон на сердце.
Ю Вон не нашла для Сун Чжон ни слова утешения. И то, что им пришлось скитаться с места на место, и то, что Сун Чжон упорно молчала, и то, что ничего не знающая Бо Дам угодила в сети подлых взрослых. Всё это из-за неё.
— Я уберу. Идите отдохните, — подойдя к Сун Чжон, сказала Ю Вон, которая до этого собирала в углу осколки.
Совсем обессилевшая Сун Чжон согласно кивнула.
— Только вот, Ю Вон…
Она несколько раз шевельнула пересохшими губами, не решаясь продолжить. И лишь оглядев тревожным взглядом пустую улицу перед лапшичной, словно собиралась произнести что-то запретное, заговорила:
— Ты… знаешь? Что в последнее время аромат твоего тела становится всё сильнее?
Впервые за пятнадцать лет с губ Сун Чжон сорвались слова, намекающие на то, кто такая Ю Вон. Не то что при Бо Дам — даже наедине с ней она никогда об этом не заговаривала.
— Да. Знаю, — спокойно ответила Ю Вон.
Аромат тела был особой реакцией брачного периода, свойственной народу хваро. Жестокий сигнал о том, что наконец наступил период цветения и тело готово принять мужчину. Аромат, помимо её воли поднимавшийся из глубины кожи, уже невозможно было скрыть какой-то там одеждой.
Годы, прожитые затаив дыхание, бесконечные побеги под покровом ночи — всё ради того, чтобы защитить Ю Вон. Сун Чжон боялась, что из-за аромата, исходящего от тела Ю Вон, все их старания рассыплются, как замок из песка.
— Всё равно залога не хватит на то, что требуют эти мошенники. Давай просто уедем подальше. А когда переедем, ты какое-то время в лапшичную не выходи.
Мучаясь виной оттого, что им снова придётся бросить с таким трудом налаженную жизнь, Ю Вон опустила голову.
От безлюдных приморских деревень до глухих горных сёл, куда не доходили даже посылки.
Пятнадцать лет назад, чтобы защитить Ю Вон, в одночасье потерявшую мать и оставшуюся одну, Сун Чжон отгородила свою жизнь от мира.
Потому что соседи тянулись к ним с добротой, потому что кто-то узнал Сун Чжон, потому что пошли слухи, будто поблизости построят завод «Кымсон Фарма». Находя всё новые поводы, они спешно, будто за ними гнались, собирали вещи и бросали ненадёжный якорь там, где останавливался случайный автобус.
Обычную жизнь Сун Чжон и Бо Дам принесли в жертву ради Ю Вон.
«Мне просто осточертело жить без дома и спать вповалку в этой убогой лапшичной… Думала, заработаю денег, куплю дом, и тогда ни маме, ни сестре не придётся мучиться, я просто…»
В ушах всё звучал голос Бо Дам, так и не договорившей. Не будь у неё такой жизни, она бы не попалась на удочку мошенников.
— Мне этот район всё равно уже начал надоедать, — улыбнулась Сун Чжон и похлопала Ю Вон по плечу.
— Мама тут недавно видела по телевизору один остров. Паром ходит раз в неделю, людей почти нет. Так тихо, что мне захотелось хоть разок там пожить. Давай в этот раз туда.
Ю Вон и на этот раз молча кивнула.
* * *
Закончив уборку, Ю Вон съёжилась на скамейке перед лапшичной. Ночной воздух казался особенно прохладным. Потому что в глубине её тела бурлил жар, какого она не знала за всю жизнь.
Двадцать пять.
Для народа хваро это был возраст, с которого начинался период цветения, и скрыть его было невозможно.
Когда к ней прикоснулся тот свирепый тип, её тело, словно соблазняя его, начало источать густой аромат. От самой себя становилось тошно. Это была телесная реакция, с которой её воля ничего не могла поделать: чем сильнее подавляешь, тем гуще аромат.
Обхватив колени, Ю Вон оглянулась на прожитую жизнь. Когда её ровесники в школьной форме гуляли под солнцем, она сидела взаперти в тёмной комнате, уткнувшись в книги. Будто её начисто стёрли из этого мира.
Это была судьба, которую должна была нести она, рождённая в народе хваро, а не Сун Чжон с Бо Дам. Нельзя, чтобы из-за неё и они стали жертвами бесконечной игры в прятки.
Раз Сун Чжон, пожертвовав собственной жизнью, до сих пор прячет её, значит, за ней, девушкой из народа хваро, всё ещё кто-то охотится.
Теперь, когда начался ещё и период цветения, тянуть было нельзя. Нужно уйти, пока опасность не грозит и им обеим.
«Сейчас молодёжь, говорят, рыщет в поисках хваро, хочет сорвать куш. Мол, продашь — озолотишься».
Вспомнив слова Сина из скобяной лавки, Ю Вон зашла в каморку в глубине лапшичной. Из глубины ящика она достала коробку. Когда она осторожно открыла её, показался старый, туго завязанный платок. Стоило развернуть слои ткани, как сквозь узкую щель просочился красный свет.
Давным-давно, так давно, что и не вспомнить толком, была ночь, когда ей нестерпимо хотелось увидеть маму. Это были слёзы, пролитые от невыносимой тоски. Хваро, которое она, не зная, куда его выбросить, тайком от Сун Чжон собирала.
И это было последнее хваро, которое она создала. Ведь у народа хваро, лишённого защиты, единственный способ выжить — вытравить в себе чувства.
В глазах, давно не знавших слёз, отразилось сверкание хваро. Спустя столько лет оно по-прежнему сияло переливчатым светом, и это изумляло и пугало одновременно.
Неужели за это правда дадут денег? И если да, то сколько? А вдруг из-за этого станет только опаснее…
Другого выхода сейчас не было. Хваро в её ладони, быть может, было единственным способом вернуть Сун Чжон и Бо Дам долг за потерянные пятнадцать лет.
Ю Вон положила в карман бережно завёрнутый платок. Робко поднявшая голову надежда заставила сердце забиться сильнее.
