Контент удален!

Не зря говорили, что он прославился среди тех, кто за плату принимает побои, — слава его была заслуженной. Сан А, о которой даже дежурная лекарка сказала, что та больше не сможет ходить, Сон Чон Хи вылечил с лёгкостью. Когда Сан А пришла в себя, ноги у неё были почти здоровы. Как ни странно, не вполне здоровым оказалось её левое ухо. Разъярённая тем, что Сан А дерзила и кричала, отвечая слово за словом, королева спрыгнула с помоста в зале, велела её поднять и ударила по щеке, — оттого левое ухо и стало хуже слышать. Но с правым всё было в порядке.

Очнувшись, Сан А первым делом, разумеется, увидела лицо Ён Хе. Они встретились глазами — и обе разрыдались и обнялись. Ён Хе чуть ли не упала на Сан А, которая не могла даже приподняться, и обняла её. Всхлипывая в объятиях Ён Хе, Сан А проговорила:

— Да разве туда можно было приходить…

Когда Сан А тащили в Тэджоджон, она приготовилась умереть. И решила, что помирать так помирать, а всё, что нужно, она скажет. Её хозяйка всю жизнь терпела, боялась и страдала. Она была доброй и ласковой. Сказать это вслух они не смели, признать не смели, но, наперекор сословиям, Сан А и Ён Хе были семьёй и соратницами.

Пока не родилась Ён Хе, Сан А была никчёмной маленькой рабыней, которой твердили, что она сгубила мать, и желали поскорее умереть. Когда родилась её барышня, ставшая для неё целым миром, Сан А поклялась жить ради неё. И решила, что, если придётся умереть, умрёт, выкрикнув всю обиду своей барышни, которая для неё — всё.

А хозяйка прибежала. Поставила на кон жизнь, чтобы её спасти. Не было в этом нужды, а хозяйка была готова умереть там, если не сможет её спасти. Надо было её отослать, а Сан А не могла. И понимала, что у неё на душе. Ведь если бы хозяйка умирала, как она, Сан А сама пошла бы на что угодно. Ей было от этого и радостно, и горько. Вот бы хозяйке досталось в жизни хоть чуточку больше, чем ей самой.

Ён Хе, рыдая, крепче обняла Сан А. Сан А выжила. Небо… Она взывала к небу. Сан А выжила, и теперь она сможет есть и спать. Сможет жить.

— Не умирай, — плача, как ребёнок, бормотала Ён Хе.

— Не умирай, прошу.

Сан А погладила её по худенькой спине. За это время спина, кажется, стала ещё худее.

— Как же я умру и оставлю вас?

— Вот именно. Тебе нельзя так, тебе правда нельзя.

Ён Хе крепко обняла Сан А.

Плач доносился и за пределы комнаты Сан А. Пэк Ён, стоявший перед ней, нахмурившись, сверлил взглядом дверь её комнаты. Пёльгамы и евнухи лишь переглядывались, мялись и не знали, что делать.

Когда небо начало темнеть, евнухи мысленно охнули и зажмурились. Мало того что его высочество не в духе, так ещё и небо туда же.

— Ваше высочество, пройдёмте внутрь.

Разумеется, евнух звал его не в эту убогую каморку, а в покои Пэк Ёна в Сучжонгуне. Молодой евнух, державший зонт, потихоньку отступил назад. Небо хмурое — если придётся быстро идти, лучше не держать зонт. А то, чего доброго, погонишься с зонтом за быстрой процессией, упадёшь — и тебе крепко влетит.

— Настала пора…

Пэк Ён пробормотал это так тихо, что и евнухи, и пёльгамы навострили уши.

— Ведь настала пора…

Какая пора — было непонятно. Скоро, правда, пора жатвы — не о ней ли он?

Пэк Ён стоял неподвижно, закрыв глаза. Он, казалось, то ли что-то сдерживал, то ли что-то смаковал. Когда он бормотал, что настала пора, он не казался безумным, но и в своём уме тоже не выглядел. «Настала пора…» — одиноко звучал его голос перед комнатой дворцовой служанки.

В конце концов Пэк Ён развернулся и ушёл. Не хотел ли он мешать трогательной встрече любимой супруги или эта слёзная встреча пришлась ему не по душе — никто не мог угадать.

А вечером того же дня Ён Хе объявила, что встретится с Сон Чон Хи. Такое решение было совсем непохоже на неё, никогда не нарушавшую правил, и не только сангун Хан и сангун Ли, но даже только что очнувшаяся Сан А тревожились, но она стояла на своём. В конце концов повесили занавес из жемчуга и шёлка, и Сон Чон Хи оказался в одной комнате с Ён Хе. Все, понимая, что потом это может обернуться бедой, были крайне напряжены. Поскольку это была встреча с мужчиной, хотели позвать и пёльгамов, но Ён Хе почему-то их отослала и велела впустить только сангун Хан, служанку Со и служанку Пак.

Потом это непременно обернётся бедой.

Служанка Пак кусала губы, а служанка Со старалась унять бешено колотящееся сердце. Она вспоминала слова, которые когда-то сказала Сан А.

«Настанет день, и вы поймёте».

Сан А была права. Пока они жили в дворцовой усадьбе, служанка Со не слишком доверяла своей госпоже, но госпожа осторожно шла по тонкому льду. Долгих три года — и ни одной ошибки: шаг за шагом госпожа в конце концов вернулась во дворец. Вспоминая тогдашние слова Сан А, служанка Со твердила себе: «Надо верить госпоже».

Сангун Хан не сводила глаз с лекаря Сон Чон Хи. Ничего примечательного в нём не было. Ради чего госпожа идёт на такой риск, стоит ли оно того — она никак не могла понять.

Когда двери закрылись, Ён Хе наконец спросила:

— Я спрашиваю тебя. Зачем ты выдаёшь себя за лекаря?

Удивлённый таким прямым вопросом, Сон Чон Хи широко раскрыл глаза и посмотрел на неё. На лице его было написано: о чём это вы? Он, как рыба, беззвучно открывал и закрывал рот, но, похоже, не замечал, что не издаёт ни звука. Увидев сквозь шёлк смутный силуэт, Ён Хе поднялась и откинула занавес. «Госпожа!» — в испуге вскрикнули служанки, но Ён Хе, не обращая на них внимания, подошла к распростёртому Сон Чон Хи, приблизила к нему лицо и объявила:

— Я спрашиваю, почему ты, женщина, переоделась мужчиной и под видом лекаря пробралась в Сучжонгун.

Ён Хе всегда отличалась зоркостью.

Иначе и быть не могло. Если она плохо усваивала науки или искусства, и отец, и мать поднимали на неё руку, а если от побоев оставались раны, это опять же была вина Ён Хе. Тётка, любившая Ён Хе, видя, как с ней обращаются родители, цокала языком: «Это не воспитание, а муштра. С птицей в клетке и то обращаются лучше».

Выросшей так Ён Хе Сон Чон Хи сразу бросился в глаза. Он — нет, она — была в мужском платье и ростом была выше Ён Хе, так что на первый взгляд походила на невысокого мужчину. Но стоило присмотреться, и находилось немало такого, что никак не позволяло принять её за мужчину. Прежде всего, сами очертания её тела были слишком женскими.

— Говори. Кто ты такая и зачем пробралась во дворец?

Под холодным взглядом Ён Хе Сон Чон Хи вздрогнула и застыла.

О том, что Хон-бин — первая красавица Хэсона, она лишь слышала, но никогда не представляла, насколько та красива. Глаза Хон-бин влажно блестели, как звёзды, отражённые в пруду. Сон Чон Хи никогда в жизни не видела таких глаз. Тем более так близко.

Глаза, что околдовывают…

— В-ваша слуга не понимает, о чём вы, госпожа…

— Подумай хорошенько, прежде чем ответить. Если будешь упорствовать, что ты мужчина, я велю пёльгамам проверить. Как, по-твоему, они проверят, мужчина ты или нет?

Сон Чон Хи задрожала всем телом. Пёльгамы проверяют, мужчина ли человек, очень просто. Раздевают.

— Если вдруг… е-если вдруг ваша слуга окажется мужчиной…

Служанка Со и служанка Пак переглянулись. «Если вдруг»? Та, похоже, ещё не поняла, но она уже, по сути, призналась, что женщина.

Ён Хе молча смотрела на Сон Чон Хи. Вряд ли она мужчина. Но если всё же мужчина…

— Тогда я поплачусь за нарушение правил.

Сангун Хан пристально посмотрела на Сон Чон Хи. И только тогда поняла, почему Ён Хе так уверена, что это женщина. Если хорошенько вглядеться, видна была молодая женщина — да так ясно, что оставалось удивляться: «Как же я не заметила?» Не заметила же сангун Хан потому, что не обращала особого внимания на какого-то лекаря со стороны, да и в голову ей не приходило, что можно встретить переодетую женщину.

Но почему госпожа вдруг занялась таким делом?

Прежняя Хон-бин, даже узнав, что Сон Чон Хи — женщина, сделала бы вид, что ничего не знает. Она всегда оберегала себя и своих людей тем, что делала вид, будто не знает, и отворачивалась.

А Ён Хе и в самом деле, превозмогая ноющую боль в груди, сверлила взглядом женщину, выдававшую себя за лекаря. Она никогда никому не говорила грубых слов. Конечно, как госпожа она бывала тверда и порой наказывала, но и только. Не такой у неё был нрав, чтобы угрожать людям или ставить на кон саму себя.

Сердце, казалось, вот-вот разорвётся, горло горело от напряжения, будто она проглотила огонь, но она не отступала.

Всю жизнь я старалась жить по-доброму.

Двадцать три года. Можно сказать, немного, но для Ён Хе это была вся жизнь. Всю жизнь она терпела и сдерживалась. Потому что верила, что добро приносит добрые плоды, и верила словам, что к тому, кто накопил добродетель, приходит счастье. Но что в итоге?

Она едва не потеряла Сан А, а Сан А на всю жизнь почти оглохла на левое ухо. Кто-нибудь, может, скажет, что Сан А осталась жива благодаря добродетели, которую она накопила, но она так устала, что теперь не верила ничему. Если, сколько ни копи добродетели, Сан А избивают до полусмерти, она едва не умирает и почти глохнет на одно ухо, если это и есть плод добродетели — она больше не хотела ни творить добра, ни копить добродетели.

Те, кто творит зло, живут припеваючи. Даже тех, кого она знала сама, не сосчитать на пальцах обеих рук и ног, а они ни за что не поплатились. Платила всегда лишь добрая Сан А, всем сердцем преданная ей.

То, что она, измученная, лишь берегла себя, обернулось страшной ценой. Когда Сан А очнулась и Ён Хе, обняв её, рыдала навзрыд, она думала об одном.

Если за то, что я творила добро и копила добродетель, мне и было даровано счастье, то сейчас я получила предостережение. Предостережение, что, если я и дальше, изнемогая, буду лишь беречь себя, погибнут все.

Поэтому теперь Ён Хе решила поднять голову. Что ей делать, она пока не знала. Но жить ей нужно было иначе, чем прежде. В следующий раз она могла потерять Сан А. Или Сан А могла навсегда перестать ходить.

А если не Сан А, а служанка Со? Служанка Пак? Сангун Хан?

Они выбрали Ён Хе. Выбрали по собственной воле. У всех троих впереди был блестящий путь, и они могли первыми сойти с тонущего корабля по имени Хон Ён Хе. Но они предпочли пойти на дно вместе с кораблём. Согласились мучиться, погребённые под водой.

Теперь Ён Хе как их госпожа была обязана отплатить им безопасностью — нет, большим, чем безопасность. Она не могла трусливо жить под благовидным предлогом, что бережёт себя ради их благополучия.

Ён Хе тихо, угрожающе проговорила, обращаясь к Сон Чон Хи:

— Мы с тобой поставили на кон то, что должны были поставить, — теперь пора увидеть, чем всё кончится. Ну, говори. Мне звать пёльгамов или ты сама расскажешь?

Сон Чон Хи била дрожь. Глаза Хон-бин сверкали. Она не шутила. Сон Чон Хи не могла даже представить, что будет, когда её, переодетую мужчиной и выдававшую себя за лекаря, разденут догола перед пёльгамами. Пёльгамы — те, что днём служат высоким особам во дворце, а ночью живут за счёт кисэн, водятся с разбойничьими шайками и высасывают из простых людей последние соки. Оставят ли они её в покое?

— В-ваша слуга…

Из глаз Сон Чон Хи покатились слёзы.

— В-ваша слуга, ваша слуга…

А потом Сон Чон Хи поспешно отползла назад и ударилась лбом об пол. Раз за разом ударяясь лбом, она кричала:

— Пощадите, пощадите, госпожа! Прошу, смилуйтесь!

Она молила вникнуть в её обстоятельства — «осветить их свечой», как говорили при дворе, — и, готовая умереть, всё билась и билась лбом об пол. Ён Хе всего в нескольких шагах смотрела, как та бьётся лбом. Лоб покраснел, кожа лопнула, потекла кровь — а она не говорила ни слова.

— Госпожа.

Сангун Хан, не в силах больше смотреть, осторожно позвала Ён Хе, но та не ответила.

Даже когда натекла лужица крови, Сон Чон Хи не останавливалась. Лишь убедившись, что та готова умереть, Ён Хе перевела взгляд на сангун Хан. Едва поймав этот взгляд, сангун Хан обернулась и подала знак служанкам, и служанка Пак со служанкой Со бросились к Сон Чон Хи и подхватили её с двух сторон.

— Хватит.

— Как ты смеешь проливать кровь перед госпожой, что за бесчинство!

Служанки сурово отчитали Сон Чон Хи. Сон Чон Хи, оглушённая, подняла голову и посмотрела на красавицу, словно спустившуюся из Лунного дворца. Эта красавица держала её жизнь и смерть в своих руках и, казалось, решала, убить её или пощадить. Ей было так страшно, что сердце, казалось, вот-вот лопнет, но — то ли оттого, что голова рассечена, то ли от потери крови — это готовое лопнуть сердце ощущалось как чужое, и чувство это было странным.

— Расскажи, как было дело. Зачем ты пришла в Сучжонгун?

На вопрос Хон-бин Сон Чон Хи оцепенело опустила глаза.