Контент удален!

— Что? — Хон О, собиравшийся было удалиться, растерянно замер, не понимая, с какой стати Ихо велел ему присматривать за обычным водителем такси.

— У этой девицы страх совсем атрофировался, она безумно безрассудна [идиома «печень раздулась», означающая крайнюю степень наглости и отсутствие страха].

— Безрассудна…? Ах! Я понял. Буду следить в оба глаза.

Хон О на мгновение нахмурился, обдумывая эти слова, но, быстро уловив их истинную суть, ответил с предельной строгостью. И прежде бывали случаи, когда должники, поклявшись все вернуть, стоило им скрыться из виду, тут же принимались прокручивать в голове план побега. Если эта девица посмеет сегодня уклониться от уплаты нанесенного заведению ущерба, он самолично проучит ее так, что мало не покажется! Поскольку дело касалось «денег», глаза Хон О блеснули особенно остро и хищно.

— Будут ли еще какие приказания…?

— Нет. Ступай.

Хон О развернулся и покинул Ихо, который даже не удостоил его прощальным взглядом.

На самом деле у «проклятия Сонвольгвана» имелись свои неписаные правила. Ихо до зубовного скрежета ненавидел, когда в его личных владениях устраивали пустой переполох, а все те покойники поголовно были напыщенными дураками, которые кичились своим происхождением и властью. Иными словами, как и говорил Ихо, они путались под руками и портили ему настроение. Каким бы жестоким, безжалостным и зловещим ни был этот лис, он все же не являлся безумцем, который лишал людей жизни исключительно по прихоти.

Разумеется, в «Сонвольгване» рекой лилось спиртное, так что полностью избежать пьяных дебошей было невозможно. В таких случаях в дело вступал Хон О: при помощи квимулей [проклятых артефактов] он напускал на смутьянов легкие хвори, вроде нестерпимого зуда или диареи. А затем, прикрываясь слухами о грозном «проклятии», бесцеремонно вымогал у напуганных скандалистов приличные суммы. В любом случае, обуздать этот его чертов характер было непосильной задачей, так что дурная слава о здешнем проклятии в Кёнсоне не утихнет никогда. И доходы ресторана из-за этого неизбежно поползут вниз. Раз уж дела обстоят именно так, куда разумнее использовать эти жуткие слухи, чтобы всеми силами восполнять убытки!

Вот так на протяжении последних двадцати лет, пока громкое имя «Сонвольгвана» разносилось по всей округе, параллельно с этим поддерживались и леденящие душу слухи о проклятии. Это был чистой воды парадокс.

Кхем-кхем!

Погруженный в свои думы Хон О, шагавший по саду, внезапно замер как вкопанный, услышав глухой кашель. Он невольно поднял голову и уставился на крышу, где только что вальяжно растянулся Ихо.

Кхем!

С крыши павильона снова донесся короткий, сдавленный кашель. В мгновение ока все мысли Хон О переключились со слухов о «проклятии» на здоровье его господина.

За последние несколько лет состояние Ихо заметно ухудшилось. Будь он чистокровным девятихвостым кумихо, подобного бы никогда не случилось. Однако Ихо был полукровкой с пятью хвостами. И подобных ему существ не существовало ни в прошлом, ни в будущем. Он был единственным в своем роде. Посему ни сам Хон О, ни Ихо не ведали, к чему в итоге приведет это внезапное угасание его тела. Лишь по наливавшейся с каждым днем бледности лица, замедляющемуся исцелению ран да по каплям крови, что вылетали изо рта вместе с кашлем, можно было судить, насколько плохи его дела.

— Нужно как можно скорее отыскать тот свиток… — невольно сорвалось с уст Хон О, и на его челе залегла глубокая тень тревоги.

На следующее утро.

— Солнце уже в зените, а ты все дрыхнешь? А ну отпирай дверь, сестрица!

Звонкий, жизнерадостный голос эхом разнесся по узкому переулку Иксончжона, где примостился старый деревянный дом. Стоило обогнуть постройку, как с задней стороны с грохотом распахнулась небольшая боковая дверца. Показавшаяся на пороге Хэджу принялась лениво пятерней расчесывать растрепанные волосы.

— Э? Чего это у тебя лицо такое бледное и осунувшееся? Опять всю ночь не спала? — спросила стоявшая у порога Ынсиль, чье круглое, пухлое личико так и лучилось здоровьем. Ее короткая стрижка-боб делала ее вид еще более добродушным.

Хэджу вместо ответа уставилась на тарелку в руках подруги.

— Это острый салат из кореньев кодонопсиса [тхэдок мучхим, традиционная острая корейская закуска]?

— Ага. Мы дома наготовили, вот я и тебе принесла на пробу.

— Ты разве сегодня не на смене на ткацкой фабрике?

— У меня выходной.

Хэджу отступила, пропуская Ынсиль внутрь дома. Главным достоинством этого жилища, расположенного в тихом и чистом жилом квартале, было наличие собственного водопровода прямо во дворе. Кроме того, здесь имелась приподнятая кухня с цементным очагом, одна просторная жилая комната и примыкающая к ней небольшая кладовая под крышей. Пускай это была лишь съемная комната, Хэджу дорожила этим скромным гнездышком, на которое с трудом накопила за год жизни в Кёнсоне.

— Спасибо, с удовольствием съем. А ты сама-то обедала?

Не обращая внимания на Ынсиль, которая уже прошла в комнату и уселась на пол, Хэджу тут же принялась искать на кухне оставшийся с вечера холодный рис.

— Да, я уже поела.

Хэджу положила себе полную миску холодного риса и уселась прямо на деревянный порог комнаты. Поставив тарелку с кодонопсисом перед собой на пол, она принялась жадно есть.

— Ела бы как положено, за столом. Что ты устроила?

— Ух ты, Ынсиль, до чего же вкусно! Что твоя матушка добавила в этот салат? Обязательно передай ей от меня огромное спасибо.

Глядя на то, с какой скоростью исчезают рис и закуска, словно краб прячет глаза [то есть съесть молниеносно], Ынсиль лишь горько усмехнулась:

— Поглядеть на тебя, так можно подумать, что ты голодала несколько дней. Ешь помедленнее.

Ынсиль поднялась со своего места, перешагнула порог, спустилась на кухню, налила в чашку воды и протянула ее Хэджу.

— Невероятно вкусно, за такую еду и умереть не жалко. Любая стряпня хороша, если только это не я сама готовила.

Лишь после того, как Хэджу дочиста выскребла миску до последней рисинки, к ней наконец начало возвращаться сознание, а дурман после бессонной ночи стал постепенно рассеиваться. Бросив грязную посуду в таз, она вернулась в комнату и тут же снова залезла под одеяло.

— Сестрица, а ты уже слышала те новости?

— Какие еще новости?

— Говорят, вчера в «Сонвольгване» такое стряслось! Человека насмерть забили. По всем улицам только об этом слухи и ходят, суматоха страшная.

Лениво сворачивавшаяся калачиком Хэджу внезапно замерла.

— Да еще и сунса один сгинул, покрылся весь жуткими волдырями, а из них кровь так и хлестала… Ух, жуть какая…!

Перед мысленным взором Хэджу тут же предстал тот самый беснующийся от боли вчерашний полицейский.

— Это ведь наверняка проклатие, да?

— Что?

— Ну, то самое сонвольгвановское проклятие! — Ынсиль округлила глаза и пододвинулась поближе, повторив свои слова.

— …Бред какой-то. С чего бы это в нашем мире существовать проклятиям. Ерунду неси меньше, — Хэджу через силу растянула окаменевшие губы в улыбке, пытаясь отмахнуться от слов подруги.

Точнее, ей до безумия хотелось отмахнуться от них. Вернувшись вчера домой в самый притык до наступления комендантского часа, она так и не смогла сомкнуть глаз до самого утра. Стоило ей закрыть веки, как перед глазами с пугающей четкостью вспыхивали жуткие картины предрассветного кладбища на окраине, истошные вопли японского сунса и леденящий душу облик того прекрасного мужчины. Но больше всего ее сердце разрывал внезапно свалившийся на ее голову «долг», из-за которого она лишилась всякого покоя. Надо было вчера намертво вцепиться в того чертова пассажира и заставить его признать, что этот «долг» он обязан взять на себя! Проклятье!

— Вовсе это не ерунда. Ты просто недавно приехала в Кёнсон и мало что знаешь, а проклятие «Сонвольгвана» ведь не на пустом месте появилось… Э? А это что за сумка? Ты куда-то собираешься?

Ынсиль прервала свои излияния и ткнула пальцем в угол комнаты. Там стоял баул, который Хэджу, подгоняемая ужасом перед кошмарами и неподъемным «долгом», лихорадочно собрала на рассвете, словно в беспамятстве. За эту ночь она окончательно и твердо укоренилась в мысли, что ей необходимо на время затаиться, а после — во что бы то ни стало бежать из Кёнсона.

— …Куда это мне идти. Просто показалось, что сумка плесенью покрылась, вот и вытащила проветрить.

Стоило Хэджу наспех состряпать эту нелепую отговорку, как Ынсиль прищурилась и смерила её недоверчивым взглядом. На ее лице было четко написано, что она не поверила ни единому слову.

— …Если уж соберешься уезжать, хотя бы мне скажи заранее. А то мне обидно будет.

Услышав этот обиженный тон Ынсиль, Хэджу отвела взгляд от сумки. Девушка, одетую в старенькое хлопковое платье с обтрепанными краями, слегка опустила голову и надула губы, словно утка. В ее облике сквозило такое искреннее нежелание расставаться, что Хэджу невольно прыснула от смеха.

Ынсиль была ее спасительницей. Когда Хэджу только-только перебралась в столицу и едва не замерзла насмерть на улице, не имея крыши над головой, именно эта девчонка пришла ей на выручку. С тех пор эта излишне сердобольная девица то и дело навещала Хэджу, у которой в Кёнсоне не было ни единой родной души, приносила ей еду и справлялась о здоровье.

Поначалу Хэджу думала: «Что за глупая девчонка?» В эти суровые времена, когда собственную шкуру спасти — уже непосильный труд, с какой стати она постоянно сует нос в чужие дела? При том, что ее собственное положение было далеко не завидным. Однако теперь она понимала. Ынсиль просто такой родилась. Сердобольная, веселая, любящая совать нос куда не просят, с горячим и добрым сердцем… После кончины приемного отца Хэджу и подумать не могла, что в ее жизни снова появится столь близкий человек.

— Ну разумеется, если я соберусь уезжать, то обязательно тебе скажу. И как только обустроюсь на новом месте, найду способ с тобой связаться.

— Правда?

— Тебя что, всю жизнь только и делали, что обманывали? — Хэджу с легкой укоризной усмехнулась и легонько ткнула пальцем Ынсиль в лоб.

— Сестрица, ты пообещала! Ах, точно! Чуть не забыла. Я тут слышала, что сегодня у Намдэмуна устраивают поминальную службу по тем, кто погиб во время того взрыва. Я собираюсь пойти туда. Сестрица, ты со мной?

— Поминальную службу?

— Угу.