Контент удален!

Ынсиль уставилась на неё, и в ее глазах, горевших словно факелы, отчетливо читалось: «Я что, уже и слова сказать в собственном доме не могу?»

Хэджу, прежде чем убрать ладонь от ее рта, еще раз грозно зыркнула на подругу:

— Тогда хотя бы ори потише!

— У-у-у! — раздалось в ответ нечто похожее на знак согласия, и лишь тогда Хэджу разжала пальцы.

Ынсиль принялась обиженно растирать покрасневшие губы, сердито поглядывая на Хэджу. К счастью, она все же вняла совету и заговорила едва слышным шепотом:

— Да сколько еще нам пресмыкаться перед этими иродами и жить словно псам подзаборным? Был бы мой волевой выбор, я бы хоть сейчас в Ыйёндэ [ Корейская добровольческая армия] или в Ыйёльдан [Корпус справедливости и чести, радикальное тайное общество борцов за независимость] вступила, чтобы за свободу бороться…!

— Патриотизм — это прекрасно. Сгореть дотла ради спасения родины? Без сомнения, великое и достойное дело, — Хэджу бесцеремонно прервала излияния подруги, и в ее голосе проскользнула горькая усмешка. — Но предположим, втемяшилось тебе вступить в какую-нибудь тайную организацию. А с младшими твоими что будет? А матери твоей на какие шиши лекарства покупать?

Этот бьющий не в бровь, а в глаз вопрос заставил Ынсиль осечься, и она лишь растерянно поджала губы.

— Гу Ынсиль, ты ведь прекрасно понимаешь, о чем я.

Ынсиль было всего семнадцать лет, а на ее руках оставались вечно хворающая мать и двое младших братьев и сестер, которым не исполнилось и восьми. Их отца забили до смерти прямо на улице только за то, что он посмел перечить японскому сунса [японскому полицейскому]. Жизнь и пропитание всей этой семьи тяжким грузом лежали на молодых, неокрепших плечах девчонки.

— Но все же…!

— Стоит тебе уйти, и твои родные попросту вымрут с голоду. Ты этого хочешь?

От этого леденящего, непривычно резкого тона Хэджу у Ынсиль глаза мгновенно налились слезами.

Хэджу мысленно вздохнула. Да какому человеку в здравом уме захочется пресмыкаться и гнуть спину, словно скотина, перед этими нелюдями? Однако суровая реальность была безжалостна. Жизнь у каждого всего одна, и стоило попытаться безглядно погнаться за высокими идеалами, как на плечи камнем обрушивались обязательства, от которых нельзя было просто так отмахнуться.

— Ынсиль, запомни: таким людям, как мы, положено просто делать свою работу, зарабатывать гроши и довольствоваться малым, живя тихо. Выбрось из головы лишние мысли.

В ответ на эти наставительные слова Хэджу Ынсиль лишь грубо вытерла кулаком подступившие к глазам слезы.

— Ну а как же ты, сестрица?

— А? — Хэджу удивленно вскинула брови.

— У тебя ведь нет семьи, которую нужно содержать. Да и грамоте ты обучена, голова на плечах есть, за любое дело берешься ловко… Ты ведь со всем справишься. Могла бы податься хоть в Манчжурию, хоть в Шанхай, да куда угодно!

В голосе подруги отчетливо зазвучали нотки немого упрека, и Хэджу невольно прыснула от смеха:

— Я же тебе битый час твержу: моя собственная шкура для меня дороже тысяч и миллионов золотых. Я хочу прожить тихую, но долгую жизнь.

— Трусиха. И тебе совсем не стыдно?

— …Желание прожить полноценно хотя бы на один день дольше — это что, смертный грех, по-твоему? — Хэджу нагло ухмыльнулась, однако пальцы, которыми она сжимала одеяло, побелели от напряжения.

Если бы чья-то безвременная кончина могла принести этой стране свободу, то Чосон, должно быть, уже давно бы обрел независимость. Японские оккупанты отобрали у них суверенитет, и с тех пор минуло уже двадцать два года [прим: аннексия Кореи Японией произошла в 1910 году; действие главы происходит в 1932 году, что составляет ровно 22 года оккупации]. Количество чосонцев, чьи кости остались гнить в этой бескрайней степи, не поддавалось никакому счету. И среди этих безвестных могил покоились и ее родные родители.

Она с самого рождения дышала этим кровавым воздухом. Ей рассказывали, что в тот самый день, когда она появилась на свет, ее отца, забитого до полусмерти, упекли за решетку. После этого им с матерью только и оставалось, что бежать без оглядки, скрываясь от преследования японских войск. Мать, как и отец, была из тех людей, кто готов был без остатка сжечь свою жизнь на алтаре служения родине. Посему Хэджу куда раньше, чем улыбаться и говорить, научилась затаивать дыхание и не издавать ни единого звука. Стоило глубокой ночью раздаться стуку в дверь, и нужно было готовиться к худшему. И так продолжалось вплоть до того самого дня, когда мать, ослепленная своей великой миссией, бесславно и горько скончалась прямо на чужбине.

А Хэджу тогда исполнилось всего семь лет. Только после того, как она своими крошечными, детскими ручонками самолично зарыла тело матери в землю, к ней пришло осознание: в эту смутную и безумную пору человеческая жизнь стоит дешевле сухой травы в степи.

Разве совесть принесет тебе кусок хлеба? Куда важнее просто выжить. Ну и пускай будет немного позорно. Какая разница, если в итоге ты останешься цел и невредим. А если в глубине груди начнет закипать горькая обида, достаточно просто зажмуриться и сосчитать до десяти. Каким бы яростным ни был этот пожар внутри, в конце концов любые эмоции утихают.

— …Ладно. Я не вправе тебе навязывать. Это твоя жизнь, — нарушив неловкое молчание, пробормотала Ынсиль себе под нос и поспешно сменила тему. — Впрочем, если поглядеть на обитателей Томакчхона [ «поселок землянок», трущобы бедняков в колониальном Кёнсоне], там дела совсем плохи. У людей нет ни куска хлеба, ни чистой воды, чтобы помыться, так что тут уж не до жиру — выжить бы. Живой человек хоть что-то может предпринять. Слыхала, на днях в Томакчхоне целая семья с голоду вымерла.

— Снова? — Хэджу нахмурилась.

Едва перебравшись в Кёнсон, она и сама какое-то время ютилась в этих трущобах. Поскольку денег на съем жилья у нее не было, ей пришлось занять чью-то заброшенную, покосившуюся землянку. И пускай она пробыла там всего два месяца, то место едва ли можно было назвать человеческим жилищем. Из удобств — лишь солома над головой, защищающая от дождей, да дырявое тряпье, брошенное прямо на земляной пол, на котором приходилось спать. Один дощатый клозет приходился на несколько десятков дворов, а колодец во всей округе был всего один, так что обычный поход за водой превращался в каторжный труд.

— …Э? Сестрица, а это еще что такое?

— А? Что именно?

Хэджу, погруженная в воспоминания о тех тяжелых временах, перевела взгляд на подругу.

— На руке… Ой? Да и на шее тоже! Ты что, съела что-то не то?

— А? Что именно?

Ынсиль протянула руку и бесцеремонно закатала рукав кофты Хэджу. Посмотрев вниз, Хэджу почувствовала, как у нее перехватило дыхание, а воздух застрял в груди. Вся ее рука была густо усыпана багровой сыпью.

— Что это… Да что это такое?!

Перед глазами мгновенно вспыхнул образ вчерашнего японского полицейского, чья кожа покрылась точно такими же пятнами. Хэджу в панике закатала второй рукав, осмотрела ноги, а затем оттянула воротник, проверяя ключицы. Лицо Хэджу в одно мгновение сделалось мертвенно-белым, с него сошли все краски.

«Я что, умираю? Точно так же, как тот вчерашний сунса?»

«Проклятие. Сонвольгвановское проклятие, как его называют».

Чарующий, леденящий душу голос хозяина «Сонвольгвана» непрерывно вертеться. Хэджу резко подскочила со своего места и, бесцеремонно пихая Ынсиль в спину, выставила её за порог. А затем, наспех заперев все замки, сломя голову припустила в сторону главной улицы.

— Сестрица! Ты куда?! Да что с тобой стряслось?! Ты в лечебницу бежишь?! — истошно кричала ей вслед Ынсиль, однако отвечать ей времени не было.

Хэджу мысленно выла от ужаса и несправедливости. Она ведь только баул собрала, даже шагу из города сделать не успела, так откуда взялась эта чертова сыпь?! Да и с какой стати проклятиям вообще существовать на белом свете?! Но даже если это проклятие реально, как оно могло настигнуть ее с такой поразительной поспешностью?! Она ведь еще никуда не сбежала!

* * *

Должно быть, из-за слухов, которые уже успели сокрушительным вихрем пронестись по всему Кёнсону, сегодняшний «Сонвольгван» выглядел непривычно безлюдным и притихшим.

Ворвавшись внутрь заведения без лишних раздумий, Хэджу принялась лихорадочно восстанавливать в памяти тот путь, которым она вчера следовала за котенком. Однако очень скоро она окончательно запуталась в хитросплетениях дорожек и принялась беспомощно кружить на одном и том же месте. Хэджу в сильном волнении топталась на месте, яростно расчесывая зудящую сыпь на руке. Пускай из язв, в отличие от вчерашнего сунса, еще не сочился гной и кровь, при одной мысли о том, что это может начаться в любую минуту, ее глаза налились слезами отчаяния. Она совершенно не знала, что делать, однако упрямо продолжала перебирать ногами. Нельзя ведь просто сесть и покорно дожидаться собственной кончины, верно?

Сколько еще она так плутала — неизвестно. Изнывая от зуда, она то и дело растирала и скребла ногтями руки, шею и ноги, пока наконец, добравшись до самых дальних окраин сада близ гостиничного корпуса, не пришла в бурный восторг. Прямо вдоль стены она приметила узкую тропинку, над которой живым туннелем переплетались густые ветви деревьев — этот пейзаж показался ей смутно знакомым.

Прямиком перебежав эту тропинку, она выскочила на противоположный край, где ее взору открылась просторная зеленая лужайка.

— Нашла…!

Хэджу с благоговейным трепетом и подступившими к горлу слезами облегчения уставилась на величественный особняк в западном стиле, чьи стены густо облепил плющ. Бегло осмотрев дом и прилегающий двор, она заметила под раскидистыми вязами человеческий силуэт. Хэджу тут же со всех ног бросилась к дереву.

Как и вчера, на венском стуле, вальяжно откинувшись на спинку и прикрыв глаза, восседал этот безупречный, словно сошедший с картины мужчина.

— Ваше благородие! — Хэджу с разбегу рухнула на колени прямо у его ног. — Спасите живую душу!

Ее рассудок в этот момент находился на грани полного краха. Пятна сыпи стремительно расползались по всему телу, и теперь кожа не просто нестерпимо чесалась, но и горела так, словно ее опалили огнем. Хэджу пребывала в состоянии первобытной паники от мысли, что ей осталось недолго.

— Ваше благородие! Умоляю, пощадите! Я не хочу умирать…! Если я испущу дух до того, как верну долг, это ведь обернется чистым убытком для «Сонвольгвана», разве не так?! Спасите меня… Ох-хо-хо-о-о!

Стоило ей открыть рот, как копившийся все это время ужас окончательно прорвал плотину и затопил все ее существо. Хэджу навзрыд разрыдалась, судорожно вцепившись пальцами в сочную зеленую траву.

— Спасите, неужто это и вправду проклятие…! Неужто я сгину точно так же, как тот вчерашний сунса?! Проявите милосердие, я ведь еще столько дел совершить не успела, мне нельзя так нелепо умирать! Это несправедливо! Ы-ы-ы-х, у-у-у-у!

Эмоции захлестнули Хэджу бурным, неудержимым потоком, отчего в голове у нее сделалось горячо и туманно.

— И какие же такие дела ты не успела совершить?

— Я еще не купила ту западную керосиновую лампу! Присмотрела ведь отличную вещицу в лавке на улице Хонмати [центральный торговый квартал в колониальном Сеуле/Кёнсоне, где располагались дорогие японские магазины]. Да что там лампа — я еще ни электрического холодильника, ни вентилятора, ни той новой сумки, что завезли в универмаг, купить не успела! Да я за всю свою жизнь за пределы земель Чосона ни на полшага не выезжала… Это так несправедливо! Спасите меня!

— За пределы Чосона?

— Франция, Италия, Северо-Американские Соединенные Штаты… Я всю жизнь мечтала объехать весь земной шар! Как я могу так нелепо умереть, даже на шаг не приблизившись к своей мечте?! Умоляю, пощадите!

— О, совершить кругосветное путешествие? Стало быть, рано или поздно ты намерена покинуть эти края?

— Да! Да, я обязательно уеду! Но ради этого мне нужно остаться в живых! Спасите, а-а-а-а-ах!

— Вот только как быть с тем долгом, который ты обязана вернуть «Сонвольгвану»…? Твои слова о том, что ты непременно уедешь, означают лишь одно: на обязательства перед моим заведением тебе глубоко плевать, не так ли?

— А-а-а… Что?

Слезные, отчаянные стенания Хэджу, которая до этого распласталась у его ног, в одно мгновение оборвались. Она приподняла заплаканное, багровое от рыданий лицо и увидела, что мужчина смотрит на нее сверху вниз, а на его губах играет леденящая душу, зловещая улыбка.