Онлайн чтение книги Хроники тёмного рассвета Record of a Deep Dawn
1 - 4

– Хён, что делаешь?

Я вздрогнул от голоса, раздавшегося прямо рядом, и захлопнул книгу. Повернув голову, я увидел, как У Джу, нахмурив брови, разглядывал меня.

– Ничего… куда ты пропал?

Когда я попытался растянуть губы в улыбке, боль в уголке рта заставила меня невольно нахмуриться. Я старался не показывать виду, но, видимо, безуспешно. У Джу, как и последние несколько дней, смотрел на меня с беспокойным выражением лица.

– Хён-а, тебе всё ещё очень больно?

– Нет. Я помазал мазью, поэтому совсем не болит.

– А за что директор тебя побил?

Время от времени из кабинета директора доносились крики, полные гнева, плач и звук бьющейся посуды.

Это было не впервые в последнее время, так было и десять лет назад, когда на волосах директора было ещё мало седины.

Всякий раз, когда директор появлялся с покрасневшим лицом от гнева, кого-нибудь из нас обязательно звали в кабинет, и этот человек потом возвращался в синяках или с хромотой. Важно то, что в кабинет директора всегда вызывали одного и того же ребёнка.

Хоть и помню эти времена смутно, раньше это был парень с густыми волосами и сутулой осанкой, потом - старшеклассник с пронзительным взглядом и звонким голосом. А после того, как тот покинула «Чонсавон», в кабинет директора стали вызывать меня.

Сначала, кажется, было страшно, потом - я чувствовал небольшую обиду. Потому что директор не объяснял причину своего насилия. Лишь спустя время, после смены нескольких сезонов, я смог смутно догадаться. Ах, директору задали неудобный вопрос на интервью, что-то случилось на мероприятии спонсорской компании сегодня. Или просто сегодня у него плохое настроение.

С какого-то момента чувство обиды тоже испарилось. Став старше и немного повзрослев, я иногда даже думал, что это к счастью, что его выбор упал на меня. Ведь ребята, только поступившие в среднюю школу, были намного меньше и слабее меня.

Кажется, в те года я даже думал, что могу умереть от побоев.

По крайней мере, сейчас я вряд ли умру от побоев, и это приносило хоть какое-то облечение.

– …Я провинился, поэтому меня немного отругали.

– Неправда.

Когда директор злился до неконтролируемой ярости, он был жесток лишь к одному человеку. Нужно ли детям, которые не знают подробностей и лишь примерно улавливают ситуацию, знать правду? Как бы я его ни ненавидел, директор был опорой «Чонсавона» и единственным опекуном детей.

– Это не ложь. Поэтому, У Джу, нужно слушаться директора.

У меня не было права раскрывать правду, которую дети приюта старались не видеть или делали вид, что не знают.  Иногда людям необходимо держаться за надежду и призрачную опору, даже если она окрашена в чёрный цвет.

Избегая подозрительного взгляда У Джу, я решил промолчать. Есть правда, которую лучше не знать. Большинство секретов взрослых попадают в эту категорию.

– Тц…

Я слабо улыбнулся ребёнку, надувшему губы, и только тогда беспокойство в его глазах рассеялось.

Я запустил пальцы в его густые волосы и нежно их растрепал. У Джу с недовольным лицом схватил мою руку и опустил, затем достал что-то из кармана и протянул мне. Это была дорогая на вид ручка.

– Что это?

– Подарок.

– Подарок?

– Угу. Хён ведь скоро уедет из приюта.

Взгляд У Джу на мгновение коснулся маленького чемодана рядом со столом, затем отвёл. Кажется, каждый раз, когда я собирал свои немногочисленные вещи, он украдкой наблюдал за мной. Он действительно волновался, хоть и не показывал этого.

– Ты всегда сидишь над книгой и старательно пишешь, хён. Может, воспользуешься этой?

У Джу развернул мою неподвижную ладонь и положил на нее ручку. Это была тяжёлая, дорогая ручка с прочным деревянным основанием и надёжным наконечником.

При виде этого неожиданного прощального подарка недоумение перевесило радость. Она выглядела довольно дорогой, и я подумал, не украл ли он её.

Не сумев скрыть выражение лица, я лишь уставился на ладонь, а У Джу опустил кончики бровей и быстро забегал глазами.

– Что…? Не нравится?

У него не было страха, что его вдруг поймают на краже. Скорее, он, казалось, был разочарован, что я не обрадовался.

Глядя на У Джу, который, растягивая слова, разглядывал моё лицо, я стиснул зубы. Сегодня я чувствовал себя особенно жалким, не в силах принять даже доброту младшего, с которым рос вместе несколько лет.

– Нет, красивая. Мне очень нравится, У Джу-я.

– …

– Правда нравится. Спасибо. Буду бережно пользоваться ею.

Взяв себя в руки, я улыбнулся ребёнку, и только тогда на его круглом лице появился румянец. Хотя здесь все быстро взрослеют, он всё ещё был ребёнком.

Девятилетний малыш снова взял протянутую мне ручку и, сияя улыбкой, начал рассказывать. Что часть, за которую держишься, мягкая и приятная, а на конце есть специальный корпус, за который можно ручку прицепить куда-нибудь.

Я просто молча смотрел на маленькие ручки У Джу, пока он взволнованно болтал.

– Хозяин-аджосси сказал, что из тех, что там продают, эта самая лучшая! Давай скорее попробуй, хён!

Я не мог проигнорировать ребёнка, радующегося, словно подарок получил он сам. Повернувшись на стуле, я осторожно отодвинул в сторону книгу, лежащую на столе.

Я достал тетрадь, стоявшую с краю на книжной полке, перелистнул страницы, исписанные плотным текстом, и раскрыл на белом листе. У Джу подошёл и встал рядом. Его взгляд упал на острый кончик ручки.

Что же написать…

Я мог бы написать что-то бессмысленное вроде «ганада»или пустые слова по типу «привет», но я не хотел начинать пользование этой дорогой подаренной ручкой с таких фраз.

После долгих раздумий мне наконец удалось аккуратно написать три слога «Ким У Джу». Чёрные чернила быстро впитались в бумагу.

– Эй, что это? Не моё имя!

– А что не так с именем У Джу…? Не нравится?

– Не это! Напиши что-нибудь красивое, как то, что ты обычно пишешь!

От неожиданных слов лицо запылало. Видимо, все втайне знали о существовании тех фраз, что я тихо выводил, когда никто не видел.

Я слабо прикусил губу, пытаясь скрыть смущение, но стыд так просто не исчезал. Низ живота защекотало.

Я украдкой взглянул на У Джу с блестящими глазами и медленно начал двигать ручкой. Как раз в поле зрения попала книга, на которой я раньше лежал головой.

В голове промелькнули предложения, которые я перечитывал десятки и переписывал бесчисленное количество раз. Сочетания согласных и гласных, которые спасали меня и заставляли плакать. Теперь я мог записывать их, не глядя.

Ручка скользила плавнее, чем любая другая, которой я когда-либо пользовался. Чёрные следы на белой бумаге были ровными, без пропусков, и она удобно лежала в руке.

Вскоре настроение улучшилось, и я записал другие фразы из книги, но У Джу, казалось, не интересовался аккуратно выведенным текстом. Его лицо стало мрачнее, чем раньше.

– Хён, дай мне ручку. Я тоже попробую.

Я на мгновение смутился, задаваясь вопросом, не я ли единственный, кто был взволнован. Потерев шею, я передал ручку, а У Джу опустил руки на стол и подпёр подбородок. Его маленькие бледные руки начали двигаться, выписывая буквы.

Я медленно следил глазами за словами, которые У Джу записывал в тетрадь.

«Хён, меня…»

Завершив короткую строку, У Джу быстро положил ручку и прижался головой к столу. Его круглые глаза, изучая моё выражение лица, бегали по сторонам.

В тот момент я почувствовал, что внутри всё закипает, поэтому уставился на жирную точку. Скрывать выражение лица было труднее, чем когда я получил подарок.

«Хён, не забывай меня и приходи иногда».

Когда я молчал и лишь смотрел на тетрадь, У Джу опустил глаза и пробормотал, словно оправдываясь:

– Все говорят, что будут навещать, но никто на самом деле не приходит…

Вспомнив спокойное выражение лица У Джу, когда он протягивал ручку как прощальный подарок, я почувствовал, как горло сжалось, и, даже после написания этой строки, он продолжал следить за моей реакцией украдкой. Меня захлестнули эмоции, я и в самом деле расстроился.

В девять лет для него не было бы ничего странного в том, чтобы закатить истерику, умоляя не оставлять его одного, но У Джу просто просит меня не забывать его и приходить иногда. Не часто, а лишь иногда.

Если первое, чему учатся дети в Чонсавоне, - это читать мысли других, то второе, что они осваивают, - это привыкание к расставанию. Все приходили и уходили слишком легко. Родители, социальные работники, волонтёры, которые посещали группами каждое лето и зимой.

Дарить им своё сердце, твёрдо верить их словам о возвращении и затем чувствовать себя брошенным - сколько бы раз это не происходило, привыкнуть не получалось. Каждый раз это приносило только боль и одиночество.

Закрывать сердце и прятать истинные чувства - это как шипы на теле, которые мы выставляем, чтобы жить. Посторонние, не понимая этого, говорят, что мы колючие и чувствительные из-за того, что нас не любили.

Когда вместе собираемся, все говорят о вечности. Эта вечность легко откладывается и забывается из-за денег, слишком занятой работы, плохого самочувствия. В конечном счёте остаются лишь мы, запертые в этом кругу.

Если это и есть вечность, я бы хотел жить мгновением. Чтобы в любой момент можно было бросить всё и сбежать.

Для нас другие были все как мимолётный ветерок. Все люди делились на две категории: на тех, кто ушёл и тех, кто уйдёт когда-нибудь.

За исключением одного человека - директора.

Возможно, причина, по которой братья и сёстры, которые раньше меня были объектами вымещения злости директора, не сообщали в полицию или сбегали, - была именно в этом. Как бы плохо и сколько бы боли это не приносило, он был единственным, кто мог спустить нам спасательную верёвку.

Говорят, что государственные пособия или пожертвования рассчитываются по количеству детей в «Чонсавоне». Даже если у нет чистых намерений, это значит, что директор не выгонит или выбросит нас.

Если я немного потерплю, эти дети не будут брошенными или выброшенными на улицу. Это было единственным утешением и кандалами, сжимающими мою шею.

У Джу-я, когда я покину это место, я забуду все плохие воспоминания и буду жить новой жизнью. Развяжу всё, что когда-то связывало мою шею, и выброшу это жалкое чувство ответственности. Хочу работать в компании, зарабатывать деньги, читать книги, писать и жить тихо среди обычных людей, словно никогда не был брошенным.

Я молча погладил голову У Джу, который с напряжённым выражением следил за моей реакцией, слегка прикусив нижнюю губу. Затем, словно пытаясь перевести тему, он торопливо заговорил:

– Э, э, хён, но ты всегда читаешь одну и ту же книгу?

– …Книгу?

– В библиотеке много других книг, но ты всегда читаешь только эту.

У Джу потянулся рукой к книге, лежащей на столе корешком вверх. Не успев даже подумать, я почти машинально поднял книгу. В тот же миг локоть задел металлический пенал, стоящий на краю стола. С резким звоном содержимое пенала рассыпалось по полу.

– А, я просто… мне стало интересно…

У Джу, казалось, напугался от внезапного шума, округлив глаза и посмотрев на меня. Рука, застывшая в воздухе, крепко сжимала пустое пространство.

Я на мгновение замер в подобном положении, а затем быстро встал со стула, увидев, как У Джу наклонился, чтобы поднять упавший на пол карандаш.

– Извини, я просто внезапно испугался…

Я пробормотал запоздалое оправдание, но У Джу смотрел на меня с поджатыми губами. Увидев его встревоженное выражение лица, гадая, не сделал ли он что-то не так, я поняла, что именно произошло. Я присел рядом с У Джу и спешно собрал разбросанные шариковые ручки.

Между нами повисла неловкая тишина. Я вдруг пожалел, что так остро отреагировал на такую мелочь.

Я положил книгу, которую держал, на стол и осторожно подвинул к У Джу. Его круглые глаза встретились с моими. Попеременно глядя то на чёрную обложку книги с изображением заснеженного пейзажа, то на моё лицо, У Джу легонько схватил меня за палец, а не за книгу.

– Хён добрый, ласковый и умный, потому что много читает, так что, вероятно, станет замечательным взрослым.

– …

– Надеюсь, ты будешь чаще улыбаться, когда покинешь это место.

У Джу поднял голову, улыбаясь лучезарно, словно никогда не был расстроенным. Ясная и радостная улыбка вызвала уголке сердца смятение.

Внезапно одна фраза, записанная ранее в тетради, привлекла взор. Аккуратно написанная фраза притягивала взгляд, словно имела тяжёлый вес.

«Ты единственный, кого желает луна, размером с ноготок, в новогоднюю ночь».

Взглянув на буквы, что выводил с нажимом, будто говоря сам с собой, я вдруг почувствовал, как жалко они выглядят. Стало совершенно ясно: будь то луна или кто-то другой - привлекал внимание вовсе не я, а этот ребёнок по имени У Джу. По телу разлился озноб, похожий на стыд.

– А тебе, выходит, нравится этот писатель? Все книги на полке - одного автора.

Если уеду отсюда и начну жизнь с чистого листа, надо бы поучиться улыбаться, как У Джу. Пусть я не смогу стать таким же ярким человеком, но хотя бы смогу скрыть, что я - полностью развалившаяся личность.

Глядя на У Джу, виснувшего на книжной полке с озорной улыбкой, я тоже слегка приподнял уголки губ. Возле правой скулы возникла колющая боль.