Я превращу козыри в твоих руках в пустышки. 

Один за другим. 

Пока ты не проиграешь.

***

Не вкладывать чувства в наказание. Это было новое правило Филиппа.

Он признал свою ошибку. Наказывать её нагой в ледяной воде посреди зимы было явным перебором. Женщина всю ночь промучилась в лихорадке.

Филипп сам себя не понимал. Он и раньше часто злился на неё, но это был лишь инструмент контроля — в глубине души он оставался спокоен. Стоило женщине попытаться вырваться из-под его власти, как ниже пояса в нём закипала страсть, а разум торжествовал. Однако в последние дни её своенравие вызывало у него настоящий, первобытный гнев.

Он, никогда прежде не выпускавший из рук поводья своих чувств, даже поддаваясь самым тёмным импульсам, теперь был в полном замешательстве. Ему казалось, что он сломлен так же сильно, как и она.

Может, нам лучше побыть врозь?

Такие мысли посещали его, когда он смотрел на женщину, уснувшую только после полуночи. Но когда он открыл глаза, её не было рядом, словно она прочитала его сокровенные намерения. Не обнаружив её в доме, он первым делом решил, что это очередной бунт.

На этот раз он планировал сменить тактику: не затягивать поводок, а притвориться, что отпускает его, чтобы она сама вернулась. Но первой поводок из рук выпустила она.

Пара аккуратно оставленных тапочек на краю обрыва над бурной рекой и разорванный чокер. В тот миг, когда он это увидел, волосы на его голове зашевелились от липкого ужаса.

Тело так и не нашли. Полицейские, руководившие поисками, предупредили, что его может вынести к низовьям Мозеля или даже в Рейн. Филипп не хотел видеть её труп — раздутый и изуродованный водой. Но в то же время мысль о том, что её плоть дрейфует где-то в недосягаемости, вызывала у него омерзение.

Следствие предварительно пришло к выводу о самоубийстве. Мать и Мила поверили в это без тени сомнения. Единственным, кто подозревал, что всё это ложь, был сам Филипп.

Притворилась мертвой? Как по-детски.

Он был уверен: это месть за бассейн. Она отсидится где-нибудь, пока не остынет или пока не закончатся деньги, а потом явится как ни в чем не бывало. Но шли дни, летели месяцы, а женщина так и не появилась.

Сбежала в Корею?

Но это было невозможно. Уйти с пустыми руками, оставить телефон, паспорт, деньги, одежду... Записей о пересечении границы не было, ни в академии Мангейма, ни по корейскому адресу её не видели. Только тогда Филипп начал верить.

Она мертва.

Неужели она сделала это сгоряча, потому что я надавил в тот день? Или это был холодный расчёт?

Предрассветный час, белые тапочки у обрыва. Она в точности воссоздала ту сцену, которую он сам когда-то срежиссировал, чтобы подставить её мать.

Неужели она всё узнала? И, не найдя иного способа отомстить, просто прыгнула в бездну у него на глазах? Теперь он понимал, почему среди множества курортов она выбрала именно этот захолустный замок. Она с самого начала собиралась поставить точку там, где всё началось.

Решила отомстить своей смертью.

Дура. Я буду только благодарен, если ты исчезнешь.

Он был благодарен до безумия.

Вскоре Филипп увидел женщину во сне... Но это была ложь. У его ног лежало лишь надгробие с высеченным на нём именем.

Да кто ты такая?

Он топтал её надгробие грязными сапогами, выплескивая на покойную всё своё презрение.

Смеешь бросать меня?

Он сам собирался её бросить. Но она опередила его.

Думаешь, так легко от меня избавиться?

Одного осквернения могилы было мало. Филипп начал разрывать землю голыми руками. И лишь в тот миг, когда он сорвал крышку гроба и увидел внутри звенящую пустоту, он проснулся.

Знакомый потолок. Знакомый запах — запах спиртного.

Филипп снова притащился в её постель пьяным. Но больше всего его бесило то, что он до сих пор приходил в «конуру», хотя собаки в ней больше не было.

Зачем нужен ошейник, если собака сдохла?

Спустя два месяца после исчезновения дочери Шин Кёнран тихо скончалась в больнице — её вопрос был решён окончательно.

Если нет собаки, не нужна и конура. Филиппу было тошно от самого себя: он легко выбросил ошейник, но продолжал цепляться за этот пентхаус и её комнату.

Даже подарок, который Яна привезла из замка вместе с вещами женщины, всё еще лежал здесь. Прямо на тумбочке у кровати. Словно издёвка, заставляющая его смотреть, как рождественская коробка, которую покойница так и не открыла, покрывается толстым слоем пыли. Словно она ждала хозяйку, которая никогда не вернётся.

Хочет, чтобы я чувствовал вину?

Он швырнул коробку в мусорное ведро. Но это было самообманом. Он запретил уборщикам заходить сюда, а значит, ведро никогда не опустеет.

Немного погодя Филипп снова достал подарочную коробку. Расправил помятую ленту, смахнул пыль и бережно положил обратно на тумбочку.

Надо просто заставить хозяйку вернуться. Достаточно найти хотя бы её труп и принести сюда.

Он повторил клятву, которую, словно заклинание, твердил на краю каждого сна.

Даже после смерти ты от меня не избавишься.

Однако зима, в которую она умерла, закончилась, а тело так и не нашли. То, что женщина сбежала от него навсегда, становилось непреложным фактом, но смириться с этим было непросто.

— Я начала спонсировать эту девочку с этого месяца.

Мать позвала Филиппа и преподнесла ему новую игрушку. Японскую балерину, обучающуюся в Германии. Внешне она не походила на ту женщину, но аура у них была схожей.

— Собаку забывают, заводя другую.

Мать бросила эту фразу прямо при девушке, которая почти не понимала по-немецки, и Филипп, резко поднявшись с места, покинул их.

Он никогда не доверял матери, но после того дня причина его недоверия изменилась.

Это она к ней приложила руку?

Увидев, что сын не в силах расстаться со своей первой сломанной игрушкой, она вполне могла тайком от неё избавиться. Ведь именно Ингрид лично заявила полиции, что женщина страдала от депрессии после того, как прошлым летом её собственная мать бросилась со скалы у замка, и что из-за проваленного выступления она даже наносила себе увечья, — тем самым подведя следствие к версии о самоубийстве.

Самому же Филиппу она внушала, что женщина не вынесла тяжести своего поступка — попытки убить собственную мать — и в итоге спрыгнула сама. Всё это казалось ему всё более подозрительным.

Но, с другой стороны, убивать Суа тем же способом, что и Кёнран, было нелогично. Это вызвало бы подозрения у Филиппа. Будь он на месте своей матери, он избавился бы от неё иначе.

Если подумать, Мила тоже вела себя подозрительно. В тот день она, что было ей совсем не свойственно, осторожничала с Филиппом и даже пыталась его утешить.

«Если сказать ей, она может и с собой покончить».

Неужели, как и предсказывалось, Мила рассказала ей об их помолвке, и именно из-за этого женщина свела счёты с жизнью?

Подозрения росли и в итоге пали на всех, кто был там в тот день. Он понимал, что веских доказательств нет, но остановиться уже не мог.

Предел паранойи — это галлюцинации. На улице, в пентхаусе и даже в офисе, где женщина ни разу не бывала, ему то и дело мерещился её силуэт.

В тот вечер, выскочив со смотрин, он отправился в клуб «Rope Bunny», бросая вызов терзавшим его воспоминаниям, и снова столкнулся с призраком. Как назло, в том самом виде — танцующей на пилоне и сбегающей прочь, едва встретившись с ним взглядом. Но стоило ему догнать и схватить её, как женщина растаяла, словно сон.

Женщина, воплощавшая в реальность все его сны, сама превратилась в сон. Будь всё их прошлое лишь сновидением, может, ему было бы легче проснуться? Всё, что осталось в её комнате, твердило, что всё было наяву, и лишь она одна стала сном.

Филипп не справился с нахлынувшей яростью. Вернувшись в гостевую квартиру, он разорвал в клочья её вещи, но самой женщины, которую ему так хотелось растерзать, здесь не было.

Он мечтал во что бы то ни стало воскресить её, чтобы затем убить собственными руками. Дошло до того, что в своём безумии он решил: если вернуть её не удастся, он сам отправится на тот свет и достанет её хоть из-под земли в самом аду.

Он пришел в себя лишь в тот миг, когда едва не шагнул вниз с террасы пентхауса.

Что со мной происходит?

Он сходил с ума. Нужно было избавиться от призрака этой женщины, пока он не натворил непоправимого.

Собаку забывают, заводя другую.

Поэтому он и привёл балерину, которую представила мать, в «конуру», но не выдержал и трёх дней — вышвырнул её вон. Это он сам не выдержал. Не вынес собственного безумия.

Он заставлял новую собаку носить одежду мёртвой собаки и вести себя как она. Но, хоть он сам ей это приказывал, видеть, как новая собака надевает её вещи и пытается неумело ей подражать, оказалось невыносимо омерзительно.

Да кто ты такая, чтобы сметь притворяться ею?

Место этой женщины не мог занять никто. Нет, никто не смел даже пытаться.

Было уже слишком поздно. Он бесповоротно сошёл с ума.

***

«Порой безумие — это правильный способ справляться с реальностью». (Иногда сумасшествие — это адекватная реакция на реальность. Источник: Филипп К. Дик, «ВАЛИС»)

Эту фразу он ещё в детстве прочитал в книге известного писателя, своего тезки. Конечно, вряд ли эти слова описывали мужчину, который спасается от реальности потери женщины в пучине безумия.

С её смерти прошло пять месяцев. И сегодня ночью он снова ввалился в пентхаус пьяным. К счастью или к несчастью, в тот самый пентхаус, где его и сегодня, как всегда, поджидал её призрак.

В этот раз она спала, свернувшись калачиком в углу его гардеробной. Подойдёшь ближе — убежит. Попытаешься поймать — исчезнет. Филипп бесшумно закрыл дверь и стал медленно подкрадываться, стараясь её не разбудить. Не дойдя всего шаг, он остановился как вкопанный и просто смотрел на неё сверху вниз.

И зачем я только это делаю? Только ради того, чтобы посмотреть на женщину, которую не могу ни трахнуть, ни даже коснуться.

Смешно.

В этот миг самоиронии женщина вдруг вздрогнула, проснулась и резко вскинула голову. Их взгляды встретились. Она смотрела на него снизу вверх заспанными, непонимающими глазами, а затем вскочила на ноги. Он думал, что она сбежит.

— Филипп.

Но женщина бросилась к нему и обняла. Та, что в его видениях всегда только убегала, сама кинулась ему на шею. Это было впервые.

Дрожащей рукой Филипп прикоснулся к телу женщины, вцепившейся в него. Она не исчезала.

Это не галлюцинация.

— Ах!

Он повалил её на пол. Разорвав в клочья одежду, он сгрёб в охапку её до боли знакомое голое тело и стиснул так крепко, словно хотел раздавить.

— Больно.

Услышав жалобу на боль, Филипп разразился смехом облегчения. Она издает звуки. Источает знакомый запах живой плоти. Её грудь, трущаяся о его тело и вздымающаяся в такт дыханию, была мягкой, а лоно, сжимающее его в точности так же, как в его воспоминаниях, — горячим.

Ты жива.

Теперь ты от меня и после смерти не отделаешься.

Он открыл ящик, к которому не притрагивался почти полгода, и достал кандалы. В тот миг, когда он перехватил лодыжку женщины — она, тяжело дыша, лежала на полу, а её обнажённое тело было перепачкано белесыми телесными соками, — Филипп замер. Её лодыжку, словно браслет, опоясывал синюшный синяк. Это был след того, что её связывал кто-то другой, а не он.

Только теперь он отчётливо разобрал слова, которые она бормотала сквозь слезы.

— Они убьют меня. Я не сбегала, меня похитили.

То, что рассказала женщина, повергало в шок.

Она сказала, что её похитили из замка рождественским утром. Незнакомые мужчины, коренастые, крепко сложенные, с короткими стрижками, говорившие на чужом языке.

Они запихали её в дом на колесах с зашторенными окнами и куда-то повезли. Дня через три они остановились на глухой деревенской ферме. То, что она пересекла границу и оказалась в Польше, Суа узнала лишь от одного из похитителей, который немного говорил по-немецки и по-английски.

— Казалось, они там чего-то ждали.

Всё это время они обращались с ней как с рабыней. Заставляли убирать, стирать, прислуживать и даже ухаживать за детьми, жившими в том доме. А спать её запирали в подвале, предварительно связав.

Потом в один прекрасный день раздался телефонный звонок, и её продали другим людям. С тех пор она сидела взаперти в квартире в каком-то безымянном городе. Там были заперты и другие женщины, которых, судя по всему, тоже продали. Ей приказали вымыться, напялили на неё откровенную одежду и силой заставили фотографироваться, как для анкеты. Было ясно, что её готовят к проституции.

— Но ночью меня посадили в машину и куда-то повезли. Произошла авария, и я воспользовалась суматохой, чтобы сбежать. Если бы я этого не сделала, то сейчас...

Женщина рассказала, как без гроша в кармане сбежала из Польши, языка которой не знала, и добралась до Франкфурта. Ловить попутки она панически боялась, поэтому просто шла куда глаза глядят, а потом, постоянно ездя зайцем на поездах, идущих в Германию, едва добралась сюда.

История звучала и правдоподобно, и невероятно одновременно. Однако не только подробный рассказ женщины, но и её собственное тело доказывало, что всё это правда.

На одежде, которую он разорвал, остались ярлыки на польском языке. На лодыжках виднелись следы от веревок, а на ступнях, подтверждая её слова о долгих скитаниях, не было живого места от мозолей. К тому же, словно месяцы рабского труда и лишений были не выдумкой, она исхудала ещё сильнее, чем раньше, а её некогда шелковистые волосы стали сухими и ломкими.

— Было так страшно. Я думала, что так и останусь секс-рабыней до конца своих дней, запертая там, где меня никто не понимает.

Глядя на женщину, которая дрожала, съёжившись в голый комочек, Филиппу вдруг пришла в голову пренеприятнейшая мысль.

— Эти ублюдки надругались над тобой?

Она рассеянно посмотрела на него снизу вверх, словно не понимая, о чем он, а затем, внезапно очнувшись, спросила:

— Вы о том, что делали со мной вы?

Лишь убедившись по её невинному взгляду, что в её словах нет ни капли осуждения, Филипп ответил. Он кивнул, и женщина покачала головой. Верилось с трудом.

— Если ты лжешь, потому что боишься, что я тебя выброшу...

— Тогда выбросьте.

— ...Что?

— Уж лучше выбросьте меня.

— ...Ты хоть понимаешь, что несешь?

— Хнык, отпустите меня.

— Приди в себя. Ты уже спаслась от них. Куда ты просишь тебя отпустить?

Его объятия — самое безопасное место на свете, так куда она собралась уходить? Он раздвинул ноги женщине, которая продолжала твердить бессмыслицу, и пошарил между ними. Когда рука Филиппа показалась наружу, на кончике его пальца висело противозачаточное кольцо.

Вещь, которую он поместил внутрь полгода назад, оставалась на месте. В интимной зоне не было чужих следов. Только тогда он испытал облегчение.

— Пожалуйста, просто отпустите меня.

Филипп отбросил ставшее бесполезным кольцо и прижал к себе женщину, которая всё ещё всхлипывала, продолжая нести бессвязную чепуху.

— С возвращением. Умница.

Мечта, которая казалась абсолютно несбыточной, исполнилась. Он боялся, что если уснёт, всё снова окажется сном. Несмотря на поздний час, у него не было ни малейшего желания давать ей спать.

— Ты ела? Или сначала тебя искупать?

Он думал отложить заявление в полицию до завтра, но, когда она назвала преступника, необходимость в заявлении отпала.

— Вы же женитесь! Поэтому отпустите меня!

Филипп, собиравшийся поднять кричащую женщину на руки, замер.

— Откуда ты об этом узнала?

— Так сказал человек, который меня похитил. Сказал, что я мешаю вашей женитьбе и от меня велели избавиться.

— Кто?

— Он не назвал имени.

Ему и не нужно было слышать имя, чтобы понять. Преступницей была либо мать, либо Мила, или обе сразу.

Слишком профессиональный подход. Возможно, мать прибегла к методу, который когда-то использовала против своих любовников. А может, это была Мила. И мать, и Мила из-за пристрастия к наркотикам водили знакомства с сомнительными личностями. Вполне вероятно, что они действовали сообща.

Посмели тронуть моё?

Он этого так не оставит. Поскольку круг подозреваемых сузился до этих двоих, расследование через полицию только всё усложнит. Лучше будет собрать доказательства и разобраться со всем тихо, своими силами. У него было достаточно рычагов давления на обеих, так что возмездие не составит труда.

— Мне страшно. Пожалуйста, отправьте меня домой, — снова взмолилась женщина, видя, что Филипп погрузился в свои мысли.

— О чём ты? Твой дом здесь.

Она его не слушала и продолжала упрямо настаивать на своём.

— Я лучше сама сдамся полиции и пойду в тюрьму. Тогда я точно не буду мешать вашей свадьбе, верно? Да? Тогда они меня больше не тронут.

Она так боялась полиции, а теперь говорит о явке с повинной. Он уже готов был принять это за нелепую шутку, когда женщина схватила его телефон, валявшийся на полу. Филипп резко перехватил её запястье, когда она уже собиралась нажать кнопку экстренного вызова.

— Твоя мать умерла несколько месяцев назад. Следствие закрыто. В чём ты собралась признаваться?

Она замерла, глядя на него отсутствующим взором, словно не в силах сразу осознать услышанное.

— Мама… умерла?

В её облике не было ни тени скорби. Впрочем, мать всегда была для неё обузой. И всё же Филипп не ожидал такой реакции.

— Значит, я теперь могу уехать? Я хочу в Корею. Я больше никогда сюда не вернусь.

Тогда я смогу жить. Женщина безумно бормотала что-то себе под нос, отталкивая его и пытаясь вырваться из объятий.

— А как же деньги?

— В Корее есть квартира. Этого хватит. И балетом я больше заниматься не буду.

Ему пришлось признать, что он совершил глупую ошибку. Сказав о смерти матери и закрытии дела, он собственноручно перерезал поводок.

Она поняла, что может покинуть страну. Угроза полицией не действует на ту, что сама готова сдаться. Долгов больше нет, а значит, его деньги ей не нужны. Раз она бросает балет, то и его влияние в этой сфере теряет всякий смысл.

Все козыри, которые помогали удержать её, исчерпались. В порыве отчаяния Филипп подобрал то, чем прежде пренебрегал и что привык топтать в грязи.

— Ты же говорила, что любишь меня?

— Видимо, я на мгновение сошла с ума.

В ушах зазвенело, будто прямо перед ним взорвался снаряд. Град сокрушительных слов сыпался на него без остановки, не давая прийти в себя.

— Я больше не люблю вас. И жалею, что любила. Я дорожу собой.

Раз исчезло то, чего он даже не желал, на его месте должно было возникнуть чувство, будто вырвали больной зуб. Да, именно так он себя и чувствовал. Там, где раньше была ноющая боль, теперь зияла пустота. Словно в образовавшуюся дыру задувал ледяной, пронизывающий до костей ветер.

Да кто ты такая, чтобы сметь со мной так…

Он чувствовал себя до крайности жалким оттого, что даже в такой момент пытался найти крохотное утешение в мысли, что она всё-таки не стала отрицать свою былую любовь.

Кто ты такая, чтобы заставлять меня чувствовать себя таким ничтожным?

Но ещё горше было осознавать, что он не может найти слов для ответа.

Женщина, разбившая его вдребезги, поднялась и произнесла слова, оказавшиеся ещё более жестокими.

— Я пришла только за паспортом и своими вещами. Я ждала для того, чтобы попрощаться в последний раз, и раз мы это сделали, завтра на рассвете я уеду.

— Нет, ты никуда не уйдёшь.

Он перехватил женщину за лодыжку, когда та направилась к двери. Раздался щелчок — на её ноге сомкнулись оковы. На глазах у женщины, обернувшейся в неописуемом ужасе, Филипп демонстративно застегнул второе кольцо цепи на собственной щиколотке.

— Теперь тебе от меня не сбежать.

***

— Дилер фрау Юргенмайер — курд, у него нет никаких связей с восточноевропейской мафией. Но берлинский клуб, который она часто посещает, принадлежит «Красной мафии», а у них широкая сеть заведений в Польше, так что…

Филипп внимательно выслушал доклад. Рассказав о результатах слежки за Милой, которые не давали никакой ясности, детектив перешёл к следующему вопросу.

— Дилер, снабжающий вашу мать наркотиками, действительно связан с польской бандой, но у нас недостаточно данных, чтобы подтвердить их причастность к похитителям. Если вы вспомните какое-то имя, оброненное невзначай, или хотя бы название места, обязательно сообщите мне.

— Договорились.

С матерью всё было так же неопределенно. Подозрения падали на обеих, но уверенности не было ни в ком. Он пытался прощупать почву, намекнув Миле и матери, что от «одного человека» нужно избавиться, но те либо мастерски притворялись, либо действительно ничего не знали — результата не было.

Когда детектив ушёл, Филипп по очереди запер все замки на входной двери пентхауса. Их количество выросло с двух до пяти.

В гостевых апартаментах всё было устроено так же. Хотя нет, «так же» — не совсем верное определение. Ведь здесь целью была не защита от вторжения извне, а предотвращение побега изнутри.

Стоило Филиппу открыть дверь в гостевой сьют, как он недовольно поморщился. Гостиная, которую он оставлял в полумраке, теперь была залита светом.

— Я же велел не открывать шторы.

Возвращение этой женщины должно было оставаться тайной.

Окна гостиной выходили прямо на соседний пентхаус. Если Ингрид что-то заподозрила, она непременно попытается высмотреть, что происходит здесь.

Филипп прошёл мимо женщины и задёрнул плотные шторы. Только после этого он обратил внимание на её нелепый вид: она стояла, высоко подняв над собой обеими руками тяжёлый цветочный горшок.

— Стекло можно разбить и через шторы. Так осколки не полетят в тебя, и ты не поранишься.

Филипп отступил и прислонился к стене. Женщина уставилась на него ошеломлённым взглядом.

— Думала, я стану тебя отговаривать? С чего бы? Я ведь сказал, что ты вольна делать всё, что захочешь. 

— Кроме того, чтобы уйти отсюда.

— Сама всё прекрасно понимаешь, — Филипп кивнул и скрестил руки на груди. — Бей. Давай же.

По тому, как проступила линия её изящного подбородка, было ясно — она стиснула зубы. Ему всегда казалось невыносимо милым то, как это хрупкое создание пытается проявлять упрямство. Он довольно усмехнулся, и тогда она перехватила поудобнее потяжелевший горшок и двинулась к окну. Филипп молча наблюдал и лишь в тот миг, когда она снова занесла свою ношу перед самым стеклом, спросил:

— Ты уже придумала, как будешь спускаться с сорокового этажа?

— Я спрыгну.

Ха.

Ответ, в котором сквозило то ли упрямство, то ли ребячество, то ли чистое безумие, заставил его рассмеяться.

— А если разобьёшься?

— Я не говорила, что хочу жить.

М-да.

На этот раз он тяжело вздохнул. В одно мгновение Филипп оказался рядом и отобрал горшок.

— Живая или мёртвая, ты отсюда не выйдешь.

Признаться, раньше он подозревал, что история с похищением — ложь. Что она просто сбежала, а когда закончились деньги, выдумала этот предлог, чтобы вернуться, сохранив лицо.

Но за те десять дней, что она провела здесь, от его сомнений не осталось и следа. Пока его не было, она, судя по всему, испробовала все возможные способы. Замки на дверях были исцарапаны чем-то острым. Сломанный замок всегда можно заменить на новый, но её заменить было некем.

— Если оставить как есть, кожу поцарапаешь, — Филипп мягко поучал её, пока баффом аккуратно подравнивал ей ногти, обломанные в попытках вскрыть замки. — Может, перестанешь тратить силы впустую? Я ведь просто хочу тебя защитить.

— Филипп, — она позвала его по имени, стараясь придать голосу веса. 

Он коротко усмехнулся.

— Нужно называть меня «хозяин».

— Наша сделка окончена.

Филипп, до этого расслабленный, внезапно помрачнел. Его рука, на миг замершая, снова пришла в движение. Теперь он орудовал пилочкой с явной угрозой.

— А-а, больно! 

Женщина попыталась выкрутить руку и вырваться из его хватки, но Филипп её не отпустил.

— Для тебя это всего лишь сделка? А для меня нет.

— Я вам больше не нужна. И вы мне тоже не нужны!

Ты мне нужна, а я тебе, значит, нет.

— Вы же собираетесь жениться. Из-за вашей свадьбы меня чуть не продали в рабство в Восточную Европу! Пожалуйста, дайте мне жить своей жизнью, отпустите!

Женщина и сегодня, словно попугай, твердила одно и то же. Филипп не отставал.

— Ты уже забыла, на что мне пришлось пойти, чтобы укрыть преступницу? Нельзя же всё забывать, как только опасность миновала. Я и не знал, что ты настолько эгоистична и не умеешь быть благодарной. Я разочарован.

— Я расплатилась за всё своим телом.

— Это было за больничные счета.

— Тогда я продам квартиру в Корее и всё верну.

— Думаешь, всё решается деньгами? Меня разочаровывает само твоё отношение.

Филипп никак не мог смириться с тем, что все способы удержать её исчезли. Он понимал, насколько жалко выглядит, пытаясь выскрести со дна хотя бы горстку пыли, чтобы снова зажать её в кулаке, но не мог остановиться.

Он открыл кран в ванной и вымыл ей руки. Сполоснул бафф, оставил его на столешнице и вышел в комнату; женщина в это время сидела на полу в гардеробной и копалась в одном из ящиков. Это была секция с секс-игрушками.

Ей явно было не до того, чтобы предаваться с ним разврату. Филиппу стало любопытно, что она задумала, и он молча наблюдал. Покопавшись в аккуратно разложенных вещах, женщина достала одну и подняла её вверх, словно желая, чтобы он хорошенько рассмотрел. Чёрный кожаный намордник, где вместо шарика был закреплен длинный фаллоимитатор.

— Если я задохнусь и умру от этого, полиция ведь только посмеется? 

Это была угроза: покончить с собой с помощью секс-игрушки и тем самым нанести сокрушительный удар по его репутации. 

Угроза. Какая прелесть. Вот за это я и не могу тебя бросить.

— Попробуй.

Филипп подтолкнул кляп, который она ему протягивала, к её плотно сжатым губам.

— Думаешь, если ты умрешь, я тебя отпущу? Официально ты числишься пропавшей без вести, неофициально — погибшей. Тебя попросту не существует. Так что, если ты покончишь с собой здесь, никто не станет тебя искать, а я смогу держать тебя в заточении вечно, не вызывая ни малейших подозрений, — наклонился он и прошептал прямо в лицо женщине, которую уже начала бить крупная дрожь. — Я же сказал. Ты и после смерти от меня не уйдёшь.

Он выхватил кляп и отшвырнул его в сторону. Одной рукой крепко схватил за лодыжку женщину, которая от ужаса не могла даже встать и пыталась отползти назад, а другой начал шарить в ящике.

— Что же нам использовать в этот раз?

Вид этого крошечного, практически нагого тела, которое он мог раздавить одним махом и которое теперь дрожало в попытках спастись, вызывал у него вполне естественное желание: запереть и обладать. Филипп сгрёб в охапку кожаные ремни и цепи и резко дёрнул женщину на себя, пока та отчаянно пыталась высвободить ногу. Лёгкое тело проскользило по полу и оказалось у его ног; он тут же подхватил её и закинул себе на плечо.

— Нет! Пусти!

Он швырнул сопротивляющуюся женщину на середину кровати. Она беспомощно распласталась на матрасе, постанывая от головокружения. Из-под сползшей и задравшейся сорочки, которая больше ничего не скрывала, виднелась вздымающаяся нежная грудь в багровых отметинах и светлые тонкие ноги, которыми она продолжала слабо брыкаться.

Лязг.

Он уронил на край кровати то, что держал в руках.

Откуда начать и как её связать?

Пока он рисовал эту картину в уме, женщина пришла в себя. Она принялась сопротивляться, повторяя всё то же, что и последние десять дней.

— Пожалуйста, отпусти меня!

— Веди себя смирно.

— Ты же женишься. Вот и утоляй свою похоть с той женщиной!

— Моя собачка, ты что, ревнуешь?

— Не смеши! Ты мне и даром не нужен.

От её слов и сердце, и плоть Филиппа охватил гнев. Он не собирался отпускать её до тех пор, пока она снова не упадёт на колени и не станет умолять его о любви или хотя бы о его теле, как прежде.

После долгой борьбы идеально гладкие простыни превратились в скомканное месиво, а сорочка была разорвана в клочья. Он сорвал уцелевшую лямку, едва державшуюся на её плече, и отшвырнул на пол.

— Нет! Не надо.

Он осыпал её тело поцелуями, а она извивалась и даже умудрилась ударить его ногой по лицу. Стоило ему перехватить её лодыжки и стянуть их кожаным ремнем, как сопротивление ослабло, но не прекратилось совсем.

Удерживать вырывающуюся женщину и поочередно надевать на неё ремни кожаного ханесса было делом непростым, но оттого ещё более приятным. В завершение он завёл ей руки за спину и пристегнул к ремням, обхватывавшим бёдра.

Сковав её по рукам и ногам, Филипп отстранился, чтобы полюбоваться своим шедевром. Она тщетно пыталась освободиться, и её тело, белое и гладкое, словно мраморное изваяние, выгибалось, идя мягкими волнами.

— Твоё тело — это искусство.

Хотя то, что происходило у него между ног, было чистейшим беспутством.

Он грубо смял в ладонях обе молочно-белые груди и разом вобрал в рот сосок, выпирающий сквозь пальцы. Он посасывал чувствительный бугорок и ласкал его языком, заставляя женщину заходиться в отчаянном крике, будто в предсмертной агонии.

В агонии? Нет, как в самый первый раз. Когда воскресли те первые восторженные чувства, возбуждение Филиппа достигло предела.

Её сопротивление, как и в тот день, было бесконечным. Даже связанная, она извивалась всем телом, пытаясь выскользнуть из-под него. В пылу борьбы лампа слетела с тумбочки и закатилась под кровать.

Погас единственный источник света, и спальня, зашторенная плотными гардинами, погрузилась в непроглядную тьму. Тяжёлое прерывистое дыхание преследователя и жертвы смешивалось в тишине, пока короткий вскрик не сменился леденящим душу звуком цепи, обматываемой вокруг изголовья кровати.

Безмолвие, наполненное хрипами, нарушил металлический лязг расстёгиваемого ремня и ширинки. Скрип кровати вторил ритмичным звукам соприкосновения влажных тел. Стоны, сбивчивое дыхание и плач слились в единый нестройный гул.

Когда женщина под ним перестала бороться, Филипп прошептал ей на ухо:

— Верь мне. Только я смогу тебя защитить.

— Нет!

Она снова начала сопротивляться. Но это было не то сопротивление, которого он ждал.

— Из-за тебя меня продали!

Он хотел, чтобы она его боялась, но не так. Теперь она боялась не его самого. Она боялась находиться рядом с ним.

— Ты не сможешь меня защитить.

— Вот увидишь.

Я верну те времена, когда ты верила только мне.

— Я просто уничтожу всё, что тебе угрожает.

Кровать снова заскрипела, и этот звук потонул в новых рыданиях.

Он, должно быть, принимает эти звуки за рыдания. Ему и в кошмарном сне не привидится, что на самом деле это сдавленный смех.

Из-за кромешной тьмы Филипп не видит, что всё это время губы Суа были растянуты в широкой улыбке.

И это далеко не всё, о чём он не догадывается.

Видимо, он так устал проверять по ночам, на месте ли Суа, что в последнее время они спят, связав ноги друг с другом. Он и не подозревает, что у неё и в мыслях нет уходить. По крайней мере, сейчас.

Всё это лишь игра.

Актерская игра с высокими ставками, но опасная, или игра с низким риском, но безопасная. Обычно Суа выбирала второе. Но на этот раз она поставила на кон всё и выбрала первое. И ради этой роли она пустила в ход все свои познания.

— Нет!

— Ха-а... ах!

Чем сильнее она сопротивляется, тем больше он теряет рассудок от возбуждения.

Что ж, я буду сопротивляться до конца. Пока ты окончательно не утратишь контроль и не совершишь то, чего никогда бы не сделал по своей воле. Как это случилось со мной. Соверши месть моими руками. Убирай одну преграду за другой и отдай мне всё, что имеешь. Приползи ко мне на коленях, как пёс, и моли о любви. Когда ты поймёшь, что ошейник уже надет, будет слишком поздно. Хотя... успеешь ли ты вообще это понять?

— Ведь я стану для тебя идеальной «брэт», подобной которой в твоей жизни больше не будет.

Мужчина не понял слов, которые Суа произнесла сквозь «слёзы». Даже если бы она не плакала, он всё равно бы ничего не разобрал. Она говорила по-корейски.

— Послушай, — она всхлипнула, — знаешь что?

Жажда превосходства была присуща и Суа. Но вовсе не обязательно, чтобы объект понимал, в чём именно его превзошли.

— В то утро я инсценировала самоубийство и пошла к Яне.

Он, должно быть, решил, что это бессвязные ругательства, вырвавшиеся в пылу истерики. Даже если бы в этих словах был смысл, Филиппа это не заботило — он продолжал двигаться в такт своим желаниям.

— Ты ведь и не знал, что весь тот день я пряталась в комнате Яны?

И то, что пять месяцев она скрывалась в квартире в пригороде Франкфурта. И то, что время от времени появлялась перед ним, притворяясь призраком, чтобы столкнуть его рассудок в бездну.

И то, что она уже знала о смерти матери. И то, что наблюдала через скрытые камеры в этой комнате, как он постепенно сходит по ней с ума. А когда стало ясно, что прежний Филипп окончательно сломлен, она пришла, чтобы поднять занавес в этом кукольном театре.

Следы от пут на щиколотках и мозоли на ногах она сделала сама. Польша была выбрана для инсценировки похищения лишь потому, что Яна проболталась: дилер Ингрид — поляк. И Яна до сих пор помогает ей.

И наконец... то, что сегодня у окна гостиной она стояла нарочно.

— Тебе такое даже в кошмарах не приснится.

***

«Я откладываю свадьбу на неопределенный срок». Едва Филипп, долгое время не покидавший свой пентхаус, появился на людях, он тут же сбросил эту «бомбу». Свадьба, до которой оставалось всего два месяца, внезапно откладывается? Ингрид догадывалась о причинах.

— И что же эта женщина тебе наговорила, раз ты так себя ведёшь?

Филипп не стал отрицать. Он пристально, словно в чем-то обвиняя, посмотрел на неё. Ингрид ответила сыну таким же тяжёлым взглядом.

— Я просто забеспокоилась, что ты слишком долго не выходишь, вот и решила проверить.

Как же она была потрясена, когда плотные шторы наконец раздвинулись, и она увидела в окне не сына, а мёртвую женщину. Наблюдая в бинокль за тем, как её сын и эта девчонка стоят друг против друга у окна, Ингрид терзалась сомнениями. Она не умерла? С каких пор она там? Неужели Филиппу так надоели мои нотации, что он инсценировал её смерть и всё это время прятал её? Или это затея самой девчонки?

И тут — отмена свадьбы. Чаша весов склонилась к тому, что автором этой инсценировки была женщина.

— Ты сейчас идёшь на поводу у лисы.

— А на каком крючке у этого «лиса» Юргенмайера сидите вы?

Филипп и слушать её не желал. Напротив, он тут же набросился на Ингрид за то, что та оскорбила Суа.

— И что же она тебе сказала? Дай угадаю. Наверняка плела, будто я или Мила пытались ей навредить.

— Похоже на признание.

— Боже мой, и ты в это веришь? Она действительно крепко взялась за тебя.

Эта женщина уже полностью завладела разумом моего сына.

— Филипп, приди в себя.

Однако он, не желая больше ничего слушать, просто бросил это уведомление и ушёл. Ингрид схватилась за голову и застонала.

— Я велела ему сожрать её, а в итоге сожрали его самого.

Сводя их вместе, она отчасти хотела посмотреть, как девчонка, разгадавшая истинную натуру её сына, будет извиваться и пытаться спастись. Но её интерес начал угасать, когда та безвольно подчинялась. Однако теперь ситуация начала меняться.

То, что женщина пытается ускользнуть от него — забавное зрелище, но то, что её сын всерьёз влюбляется в неё — это уже кризис, который нельзя игнорировать. И у Ингрид был наготове план, как от неё избавиться.

Она планировала просто сунуть девчонке денег и отправить её обратно в Корею. Инсценировать смерть, чтобы на корню оборвать одержимость сына — хорошая мысль, но преступление, требующее «признания», в её планы точно не входило.

А теперь эта девица, которая якобы умерла в одиночестве, возвращается живой, да ещё и сваливает вину на Ингрид. Более того, за это время она умудрилась превратить её сына в послушную марионетку.

Такого не удавалось даже ей, женщине, которая родила и воспитала Филиппа. Как она это сделала? Неужели она не так глупа, как кажется? Думала, она кроткая овечка, а оказалась хитрой лисой.

Я в ней сильно ошиблась.

Похоже, эта выскочка метит на место хозяйки именитого рода. Если так пойдёт и дальше, Филипп действительно разорвёт помолвку с Милой...

До убытков Милы ей не было никакого дела. Но для самой Ингрид это означало бы конец.

Следующие несколько дней она не сводила глаз с гостевых апартаментов напротив. Женщина пару раз показывалась в одиночестве, но больше не пыталась покончить с собой, как в прошлый раз. Хотя возможностей у неё было предостаточно.

И это тоже вызывало подозрения.

Оставался один выход — убрать помеху своими руками.

Придя к такому выводу, Ингрид начала обдумывать план действий.

Вытащить её оттуда и отправить в Корею? Но даже если удастся её вывезти, девчонка либо вернется, либо Филипп сам её разыщет. И тогда он наверняка решит, что и прошлую инсценировку устроила я.

Есть только один способ избавиться от неё чисто и без последствий.

Её нужно убить.

Можно сбросить её с террасы и обставить всё как самоубийство. Сохранились записи о вызове врача, когда она потеряла сознание от алкогольного опьянения, так что доказательства её психической нестабильности имеются. К тому же, она уже числится пропавшей без вести с подозрением на суицид. Полиция легко поверит в самоубийство.

Филипп тоже поверит, ведь запертая им женщина уже устраивала попытку свести счеты с жизнью. А если перед ним будет лежать труп, он не станет тешить себя иллюзиями, что она где-то жива.

Проблема заключалась в том, что Филипп не покидал пентхаус. Такое дело нельзя было никому доверять, приходилось действовать в одиночку, но чтобы выманить сына наружу, без чужой помощи было не обойтись.

Как только машина Филиппа отъехала от здания, Ингрид вместе с заранее вызванным слесарем направилась к пентхаусу напротив. Слесарь то и дело поглядывал на Ингрид, которая, несмотря на позднюю весну, была в перчатках, а её волосы были собраны наверх и спрятаны под шляпу.

— Просто открывай скорее.

Замков оказалось целых пять, и все разной конструкции. Мужчина то и дело ворчал на ломаном немецком. Только после того, как Ингрид трижды пообещала доплатить, входная дверь поддалась, но, как она и ожидала, это было ещё не всё. К моменту, когда слесарь вскрыл замки гостевых апартаментов, обещанная надбавка превысила первоначальную стоимость вызова в пять раз.

— Хорошо поработал. Можешь идти.

Получив вдобавок щедрые чаевые, мужчина учтиво поклонился и ушёл. Этот слесарь был нелегальным иммигрантом из Турции. Даже если он сегодня увидит в новостях, что здесь погибла женщина, в полицию он не пойдёт.

Теперь их здесь осталось только двое. Но где же вторая? Она явно должна была слышать звук вскрываемых замков, но так и не показалась.

Не зная, откуда она может выскочить, Ингрид сразу направилась на кухню и вооружилась кухонным ножом. Однако ни в гостиной, ни в спальне женщины не оказалось. Убедившись, что гардеробная и ванная тоже пусты, Ингрид растерялась.

Куда же она подевалась? Неужели он взял её с собой? Это было бы полным безумием.

И что теперь делать? Обдумывая следующий шаг, она в изнеможении опустилась на кровать.

Скрип. Лязг.

Короткий звук, раздавшийся из-под кровати, несомненно, был звоном цепи.

Осторожно заглянув под кровать, Ингрид усмехнулась.

— Так ты здесь?

Женщина, обхватив руками цепь и распластавшись на полу, дрожала и сверлила Ингрид взглядом.

— Постой-ка. Тут не до смеха.

Другой конец цепи, сковывавшей лодыжку женщины, был намертво прикручен к стене. Ингрид подошла и дернула за неё, но оторвать крепление женских сил бы не хватило.

Значит, нужно её отпереть. Но сколько Ингрид ни обшаривала ящики и мебель вне досягаемости женщины, ключа так и не нашла.

Может, позвать слесаря?

Но тот уже давно ушел. А телефона Ингрид, разумеется, с собой не взяла. Ей ничего не оставалось, кроме как признать очевидное.

— В таком виде я не смогу тебя сбросить.

Это же не банджи-джампинг. В лучшем случае переломает себе несколько костей. Повиснет в воздухе, её заметят люди, вызовут скорую, и девчонка выживет.

Но на такой случай у неё кое-что припасено.

Ингрид перевела взгляд на кухонный нож в своей руке, и на её губах заиграла улыбка, такая же леденящая, как и само лезвие.

***

Мила и её отец вызвали Филиппа на разговор из-за бессрочной отмены свадьбы.

— Ты же понимаешь, что такие дела по телефону не решаются.

Это правда. Хоть он и был безумцем, но правила приличия соблюдать приходилось. Зато место встречи выбрал Филипп. Кафе в отеле неподалеку от пентхауса. Чтобы можно было в любой момент встать и уйти.

— Тогда слушаем тебя. Какая причина заставила тебя внезапно и на неопределенный срок отложить свадьбу, к которой почти всё готово и приглашения разосланы...

Слушая собеседника, Филипп машинально снова достал телефон и начал вертеть его в руках.

С тех пор как он заявил, что если она умрет, то он будет жить с её трупом, женщина больше не пыталась покончить с собой. От суицида она, может, и отказалась, но от побега — вряд ли, поэтому он ушёл, оставив её в кандалах. Она даже покорно кивнула, когда он пообещал, что выведет её сегодня на улицу, если она будет вести себя тихо, пока он ненадолго отлучится.

Так что поводов для беспокойства не было, но тревога не отпускала, и он ни на миг не мог выпустить телефон из рук.

Взглянуть?

Он уже собирался снова открыть приложение камеры наблюдения, когда услышал покашливание. Подняв глаза, Филипп увидел отца Милы, который смотрел на него исподлобья с выражением бульдога и плотно сжатыми губами. 

Уж лучше поскорее со всем этим покончить и вернуться домой.

— Поступило сообщение, что Мила совершила серьёзное нарушение контракта...

Это произошло в тот момент, когда он собирался убрать телефон. Погасший экран вспыхнул, и на нем появилось сообщение.

[Яна Хартманн: Вам нужно немедленно приехать в пентхаус. Фрау Чон...]

Открыв телефон и прочитав оборванное сообщение, Филипп поднялся и набрал номер Яны. На недовольные мины Милы и её отца, сидевших напротив, он даже не взглянул.

— Что случилось?

— [Ваша мать вскрыла замок и вошла в пентхаус. Кажется, она хочет что-то сделать с фрау Чон, но дверь заперта, и я не могу попасть внутрь. Скорее…]

— Понял.

Филипп сбросил вызов, не дав ей закончить просьбу. Он резко поднялся и направился к выходу, не тратя времени на прощания; Мила, последовавшая за ним, назойливо вцепилась в его плечо.

— Ты что творишь? Мы для тебя пустое место?

— Я же предупреждал: не трогай то, что принадлежит мне.

Это было не предупреждение, а приговор.

Теперь он понимал, почему она так настойчиво звала его на встречу. Мила была в сговоре с его матерью. Пока та брала на себя устранение девушки, задачей Милы было выманить Филиппа из пентхауса.

Тебе конец.

Филипп грубо оттолкнул её, объявляя решение:

— Помолвка расторгнута.

Если с ней что-то случится, одним разрывом помолвки дело не обойдётся.

***

В то мгновение, когда смолк шум льющейся воды, сердце Суа тоже на миг замерло.

Вскоре Ингрид вернулась в спальню. В её руке всё так же угрожающе поблескивал кухонный нож.

— Выходи.

Поскольку она несмотря на угрозы ножом, не выбиралась из-под кровати, Ингрид принялась тянуть за цепь. Но та не собиралась поддаваться просто так. Неизвестно, сколько Суа продержалась, вцепившись в другой конец цепи, но внезапно натяжение исчезло, и звенья с металлическим лязгом посыпались на пол.

— Ну что, может, мне тебя поджечь?

Если здесь вспыхнет огонь, она окажется в ловушке и погибнет. Суа понимала это, но всё равно не двигалась, пока Ингрид не достала зажигалку и не повела себя так, будто и впрямь собиралась поджечь кровать.

Женщина перед ней была безумна. Прежняя вера в то, что она — великодушная и добрая покровительница, теперь казалась ложью.

Когда Ингрид потянулась зажигалкой к скорчившейся Суа, собираясь прижечь ей кожу, та не выдержала и покорно выползла из-под кровати.

Она не убьёт меня прямо сейчас.

Суа понимала, что задумала Ингрид. С наручниками на запястьях, под прицелом ножа, она вошла в окутанную паром ванную. Как и ожидалось, ванна была наполовину полна. Несмотря на очевидность происходящего, она заставила себя выдавить вопрос:

— Вы хотите затащить меня в ванну, вскрыть вены этим ножом и выдать всё за самоубийство?

— Ты догадливая.

— На моем теле останутся следы борьбы. Как вы это объясните?

— У меня нет времени, так что закрой рот и лезь внутрь.

— Разве вы не должны сначала накачать меня чем-нибудь?

— Если ты умрешь от лекарств, мой сын поймет, что это я.

— Не делайте этого. Снимите кандалы, и я уеду в Корею, вы меня больше никогда не увидите.

— Не смеши меня. Думаешь, я не вижу, что ты просто тянешь время?

Всё-то вы видите.

Ну где же он?

У ванны Суа сделала вид, что подтягивает цепь на лодыжке, а сама лихорадочно искала взглядом камеру.

Увидит ли он это по камерам или Яна успеет связаться с ним — неважно. Она тянула время в надежде, что мужчина успеет примчаться и застать эту сцену.

Суа знала, что этот день настанет. Ведь именно она всё это время маячила перед окнами гостиной, словно приманка, намеренно провоцируя Ингрид.

Если Ингрид поймают при попытке убить Суа, она неизбежно станет виновницей «похищения», и тогда мужчина сам с ней разберётся. Так Суа сможет отомстить чужой матери, не марая собственных рук — точно так же, как он поступил с её матерью.

Но этот мужчина слишком медлит.

Словно прочитав её мысли, Ингрид усмехнулась и толкнула Суа в спину, подгоняя к ванне.

— Мне жаль, но мужчина, которого ты ждёшь, не придёт. Он сейчас с Милой.

Она упомянула её в надежде вызвать ревность, но Суа это только рассмешило: она отлично знала, что для Филиппа Мила — не женщина, а скорее конкурент.

— А вы разве не знаете, что здесь есть камера? И микрофон тоже.

Чтобы запись не получилась чёткой, Суа специально громко плеснула ногой в воду и прошептала это так, чтобы услышала только Ингрид. Она сказала это наудачу, но женщина, кажется, и впрямь ничего не подозревала — она тут же побледнела.

— Как вы думаете, почему я так громко кричала о том, что вы хотите меня убить? Всё это записывается прямо в его телефон. Возможно, он смотрит на нас в эту самую секунду.

Только тогда Ингрид обернулась туда, куда Суа до этого так отчаянно смотрела. Не упуская момента, пока та отвлеклась, Суа взмахнула зажатой в руке цепью, словно хлыстом.

— А-а-а!

Дзинь!

Цепь с силой ударила по руке Ингрид, и кухонный нож выпал. Пока та, постанывая, баюкала ушибленную кисть, Суа бросилась к ножу, но женщина успела вцепиться ей в волосы.

— Пусти!

— Ах ты, дрянь, вздумала хитрить со мной?

Пока её тащили по полу, Суа отбивалась ногами и сумела отшвырнуть нож под раковину. Ингрид пыталась окунуть её головой в ванну; после яростной борьбы Суа опомнилась уже сверху — она сидела верхом на поваленной на пол Ингрид.

Мужчина всё не шёл. Подумав, что это, возможно, её последний шанс усмирить врага и выжить, Суа потеряла голову.

— Знаете что? Меня часто душили. Поэтому я отлично знаю, как это делается.

Она подхватила валявшуюся на полу цепь, обмотала её вокруг шеи Ингрид и сжала обеими руками.

— Кх-х...

Тело под ней конвульсивно дёрнулось, а затем затихло и тяжело обмякло. Только тогда Суа пришла в себя.

— Ха-а...

Она отпрянула, разжав руки. Цепь сама соскользнула с шеи, но Ингрид не шевелилась. Суа помнила это по фильмам: если не убедиться в смерти врага, он прикинется мёртвым, а когда ты потеряешь бдительность — вскочит и нападёт. Она отползла в угол и подобрала из-под раковины нож.

Резать она не собиралась. Только для защиты. Скорчившись в углу, Суа дрожала всем телом, а в голове, ставшей кристально пустой, лихорадочно роились мысли.

Что делать? Что же мне теперь делать?

Она планировала, что всё уладит Филипп, но в итоге сделала это сама. Стоило спастись, как её охватил страх за свою участь.

Мой план не должен провалиться вот так.

Суа до боли в глазах всматривалась в тело, распластанное перед ванной, и вдруг поднялась. Сжимая нож, она осторожно приблизилась. Ингрид не реагировала, даже когда Суа присела на корточки совсем рядом.

Может быть, она просто ждет, когда я дам слабину.

Представляя, как Ингрид внезапно распахнёт глаза и вцепится в неё, Суа перехватила нож поудобнее. Затем она приложила пальцы к её шее, где уже начали багроветь следы от цепи.

Она почувствовала его. Пульс.

Ещё жива.

Предчувствие её не обмануло. Испытав облегчение, она тут же ощутила новую тревогу: вдруг Ингрид очнётся и набросится на неё? Суа уже собиралась поспешно отпрянуть, когда снаружи хлопнула дверь.

Послышался звук открываемого замка, и тяжёлые шаги направились прямиком к ванной. Это был он.

Что делать? Что делать?

В голове, где всё еще царил хаос, внезапно вспыхнула удачная мысль.

Разбираться со всем по-прежнему должен он.

В то мгновение, когда нож с плеском погрузился в воду, в ванную вошёл Филипп. Суа бросилась к мужчине, на миг застывшему от увиденного, и отчаянно прильнула к нему. Видя собственную мать, бездыханно лежащую на полу, он всё равно обнял дрожащую Суа и, лаская её, с облегчением прошептал, что рад её спасению. Но следующие его слова прозвучали уже отчётливо.

— Это ты её убила?

Суа украдкой взглянула на него: Филипп едва заметно улыбался. Должно быть, он решил, что снова затянул на ней поводок, но он ошибался. Она вцепилась в него и заголосила, словно безумная:

— У меня не было выбора! Скорее, вызовите «скорую», спасите её! Она должна выжить и понести наказание!

— «Наказание»? За что?

— Это не я пыталась убить маму. Ваша мать призналась, что это она хотела её убить. И меня тоже!

Филипп мгновенно перестал улыбаться. Он долго молчал, прежде чем спросить:

— Это... мама так сказала?

Суа поспешно закивала и тут же засыпала его вопросами, способными поставить его в тупик:

— Почему Ингрид пыталась убить мою маму? Надеюсь, вы об этом не знали?

— Разумеется, нет.

Филипп покачал головой и прикрыл ладонью рот. Он изображал шок, хотя притворство ему даже не требовалось.

Он и раньше знал, насколько эта женщина одержима жаждой признания, но не думал, что она окажется настолько глупой.

— Вы не представляете, через что мне пришлось пройти из-за этого. Даже если она ваша мать, я никогда её не прощу.

Суа сжала кулаки и стиснула зубы.

— Вызовите «скорую»! Её нужно спасти!

Вот как? С чего бы?

Для него было бы лучше, если бы мать умерла.

Если бы она выжила и попала под следствие, Филиппу тоже не поздоровилось бы. К тому же ему было выгодно избавиться от человека, который стал марионеткой в руках Юргенмайера из-за каких-то тёмных тайн. Она не просто требовала, чтобы он бросил Суа, она пыталась её убить.

В живых она была ему бесполезна.

То, что Суа избавилась от неё, во всех смыслах было ему на руку. Ведь теперь он снова мог затянуть на ней поводок.

Убийца.

Теперь ты до конца дней будешь в моей власти.

Он сжал её в объятиях с такой силой, словно хотел раздавить, но Суа вырвалась. Она бросилась к лежащему на полу телу и принялась лихорадочно прощупывать шею Ингрид. Филипп подошёл и, схватив девушку за плечи, попытался её остановить.

— Суа, мертвых не воскресить. 

— Она ещё жива... 

Филипп замер.

Она должна была умереть.

***

Женщина средних лет была одета в шёлковый халат на голое тело, но она не пыталась прикрыться перед снующими по комнате полицейскими. Казалось, виной тому были связанные за спиной руки и положение на коленях, но, даже будь её руки свободны, она вряд ли смогла бы ими воспользоваться.

Ж-ж-ж-ж-ж...

В наступившей тишине этот навязчивый, неприятный звук продолжал вибрировать, заставляя полицейских, осматривающих комнату, то и дело неловко покашливать. Лишь когда эксперт-криминалист обнаружил вибратор, зажатый между бёдер женщины, и нажал на кнопку выключения, этот откровенный гул наконец смолк.

Следователь, осматривавший цепь на её шее, осторожно вынул изо рта женщины кляп. В тот миг, когда показался дилдо, сын покойной зажмурился, словно больше не мог на это смотреть.

— Я прошу вас закончить всё как можно тише, ради чести моей матери.

Полицейский, принимавший его показания, более чем понимал эту просьбу. Погибшая была членом семьи владельца крупнейшей корпорации и сама была публичной фигурой. Если станет известно, что причиной смерти стала аутоэротическая асфиксия, пресса набросится на них как стая стервятников. Это нанесло бы сокрушительный удар по имиджу компании, не говоря уже о том, какими мучениями обернулось бы для родственников.

В глазах полиции это был очевидный несчастный случай. Даже если не брать в расчёт показания секретарши, одного взгляда на эту «комнату для секса», набитую разнообразными приспособлениями и оборудованием, было достаточно, чтобы понять: у покойной Ингрид фон Альбрехт были весьма специфические пристрастия.

Однако полиция не знала одного: Филипп обладал не менее извращенным вкусом. В те времена, когда он был одержим вуайеризмом, он наблюдал за бесчисленным множеством людей, которые связывали и душили сами себя ради сексуального удовлетворения. Это означало, что он знал конфигурацию узлов и цепей при самосвязывании не хуже судмедэкспертов или следователей.

А значит, никто не догадается, что эта сцена — инсценировка убийства под несчастный случай.

— На самом деле, я уже несколько раз находила её без сознания и приводила в чувство, — лжесвидетельствовала Яна, украдкой поглядывая на труп Ингрид.

Филипп наверняка сохранит это в тайне, так что Яна считала своим долгом позже рассказать Суа, как женщина, презиравшая окружающих, встретила свой постыдный и нелепый конец.

***

— Что стало с Ингрид?

Филипп оторвался от её половых губ и ответил:

— Она мертва.

— Неужели это ты…

— Конечно, нет. — Он поднял взгляд от вульвы и посмотрел ей прямо в глаза. — Она пролежала в коме три дня и скончалась в больнице.

Если бы это было ложью, разве я смог бы вот так настежь открыть тебе окно своей души? Хотя... как оказалось, смог.

— Это она организовала похищение. Так что теперь ты в безопасности.

— Тогда почему ты всё ещё держишь меня взаперти?

Он соврал о том, что похищение — дело рук его покойной матери, чтобы заставить её замолчать и больше не заикаться об уходе. Однако Суа ответила неожиданным, но вполне логичным вопросом.

Как ты думаешь, почему?

— Ах…

Вместо ответа он снова прильнул к ней. В этот момент это был самый честный ответ, на который он был способен.

— М-м-м, хватит… — Суа из последних сил пыталась оттолкнуть его голову. — Хватит, отпусти меня.

— Я же сказал, ведьма, которая хотела твоей смерти, мертва.

— Я не боюсь, что кто-то причинит мне боль. Просто… ты мне больше не нравишься.

Губы Филиппа замерли.

Он поднял голову и вытер влажный рот рукавом рубашки. Нависнув над девушкой, полулежащей на кровати, он молча смотрел на неё сверху вниз. Суа занервничала и отвела взгляд.

— Повтори.

— Т-ты… ты не можешь меня защитить.

Она дрожала всем телом, но продолжала говорить. Он позволял ей эти капризы, считая их милыми, но теперь она явно переходила черту.

— Ты обещал защищать меня. Но твоя мать пришла в твой «безопасный» дом и пыталась убить меня! И что ты сделал? Ты меня спас?

Чем громче становился её голос, тем сильнее у него раскалывалась голова. Филипп зажмурился и сжал переносицу, не в силах ничего возразить. Она была права.

— Прости. Поэтому я теперь не отхожу от тебя ни на шаг.

Он просил прощения, но Суа не собиралась его прощать.

— Я тебе больше не верю. И не люблю. Ты мне не нужен.

Когда же хозяин и сука успели поменяться ролями?

Поводок, который, как ему казалось, он наконец-то крепко сжал в руках, снова пришлось перерезать самому. Но помимо чувства поражения, его не покидало странное, смутное подозрение.

«Это не я пыталась убить маму. Ваша мать призналась, что это она хотела её убить».

Микрофоны в ванной не зафиксировали этого диалога. Возможно, они говорили там, где прослушки не было.

А возможно… мать никогда этого не говорила.

Филипп пристально вгляделся в её чистое, невинное лицо.

Что, если все слова и поступки этой юной и, казалось бы, наивной женщины — просто искусная игра? Что, если она знает всю правду и притворяется только для того, чтобы завлечь меня в ловушку и уничтожить?

Была женщина, способная пролить свет на истину, но Филипп сам её убил. Теперь остался лишь один свидетель, который знает всё, но…

— Суа, мама действительно сказала, что пыталась убить твою мать? — спросил он. — При каких обстоятельствах?

Она кивнула, в её глазах стояли слезы.

— Она жаловалась, что хотела сбросить меня с высоты, как и мою маму, но не может, потому что на мне цепь.

Неужели ты смогла бы так же нагло лгать, глядя мне прямо в глаза?

Филипп долго всматривался в глубину её зрачков, а затем вдруг коротко усмехнулся. Даже если бы он узнал правду, что бы это изменило? Сейчас важным было совсем другое.

— Теперь нам никто не помешает, — произнёс он.

Больше не было матери, которая контролировала её, и не было его собственной матери, которая пыталась помыкать им. Даже Мила, вечно претендовавшая на то, что принадлежит ему, была устранена.

Когда он объявил о расторжении помолвки, семья Милы наконец выложила свой козырь — тайный грех его матери. Оказалось, лет десять назад Ингрид случайно убила своего секс-партнёра и обставила всё как передозировку наркотиков. Мать Милы по чистой случайности оказалась рядом и припрятала улики.

— Валяйте, публикуйте, — бросил Филипп.

Отец Милы, пытавшийся шантажом заставить его передумать, был в замешательстве от такой реакции.

— Опозорьте мою уже мёртвую мать, если хотите. Но тогда я опубликую видео с вашей дочерью, которая ещё очень даже жива.

На его диске хранилось предостаточно записей, где Мила употребляла кокаин во время оргий. Она была достаточно глупа, чтобы самой присылать ему эти компрометирующие кадры. Жажда бахвальства — страшная вещь.

Так вопрос с помолвкой был решён окончательно и бесповоротно.

Филипп обнял Суа, которая всё ещё пыталась отстраниться, и, желая разделить с ней радость обретённой свободы, спросил:

— Я больше не женюсь. Разве это не здорово?

— Нет. Что бы ты ни делал, меня это больше не касается.

— О, так ты хочешь, чтобы это тебя касалось? Я всё никак не пойму, почему ты до сих пор упрямишься, когда всё уже закончилось. А, кажется, я догадался. Ты хочешь, чтобы я на тебе женился?

Суа так сильно стиснула зубы, что её челюсть задрожала. Это выглядело почти мило.

— Решила капризничать до тех пор, пока я сам не предложу тебе руку и сердце?

— Нет. Я выйду замуж за мужчину, который будет мне ровней.

— Ха.

Да на каком основании ты несёшь этот бред?

Он ожидал, что рано или поздно она начнёт грезить о браке с ним, но она ударила первой, застав его врасплох. Она не просто лишила его инициативы — она нанесла удар в самое уязвимое место.

— Что ж, хорошо, что ты осознаёшь своё низкое положение. Попытка с запозданием вернуть себе утраченный авторитет хозяина выглядела бы жалко.

— Поэтому отпусти меня.

— Ох, что же делать? Раз уж ты говоришь, что тебя это не касается, мне до смерти хочется, чтобы мы были связаны. 

Всякое желание неспешно наслаждаться этой ночью испарилось. Он раздвинул ноги девушки, которая умоляла отпустить её, не желая иметь с ним ничего общего, и в ярости начал вколачиваться в неё.

— А-а, ах, больно, мне больно.

— Думаешь, я делаю это ради твоего удовольствия? 

Филипп одной рукой схватил её за подбородок, не давая отвернуться и заставляя смотреть на него искаженным от боли лицом, а сам продолжал грубо и с влажным стуком вдалбливаться между её бёдер.

— Ты не должна меня бросать. Я ведь спас тебя, когда ты чуть не угодила в тюрьму. Знаешь, сколько лет дают за попытку задушить человека?

— Но это...

— Самооборона? Не смеши меня. Думаешь, это так легко доказать?

— И сколько раз мне нужно переспать с тобой, чтобы расплатиться за это? 

От этого по-своему жестокого в своей наивности вопроса он на мгновение сбился с ритма. Пожалуй, ему стоило бы заткнуть своим членом не нижний её рот, а верхний.

— Не веди себя как шлюха.

— Но ведь для тебя я и есть шлюха.

— Нет. С этого момента ты — женщина, вынашивающая моего ребёнка. 

Увидев, как она вмиг побледнела, он убедился, что нашёл правильный ответ.

— Я и женщина, которая носит моего ребёнка и никуда от меня не денется. Вот такие у нас отныне будут отношения. 

Деньги, власть, совесть, чувства и даже шантаж. Когда все поводки оборвались и больше нечем было её удержать, Филипп прибегнул к самому нетипичному для него средству. Пуповина — это тоже поводок.

— Ты сумасшедший! 

Насаженная на него глубоко до предела, она выгнулась и попыталась отползти к краю кровати.

— А-а-а! 

Филипп схватил убегающую девушку за бёдра и рывком притянул к себе. Пульсирующее лоно, растянутое под его размер, одним глотком поглотило плотский ствол. Он намеренно ударил в самую шейку матки, отчего Суа в ужасе взмолилась:

— Я сделаю что угодно, только, пожалуйста, остановись! Я не хочу беременеть!

Да, пожалуйста, сопротивляйся. Её рыдания и крики о том, что она этого не хочет, вызывали дрожь, пробегавшую по его позвоночнику и сравнимую по силе с оргазмом.

Даже когда он жёстко брал её сзади, словно суку, она, задрав таз и вцепившись в скомканные простыни и спинку кровати, изо всех сил пыталась вырваться. Видимо, она не понимала, что чем сильнее виляет бёдрами и сжимается, пытаясь ускользнуть, тем быстрее приближает и его разрядку, и свой собственный конец.

— Ха-а, на словах ты против, а тело так и высасывает из меня семя. 

Хлюп-хлюп. Как только звук соударяющихся тел изменился, она разрыдалась. Для него это звучало приятнее любого шедевра классики.

— Вы правда... всхлип... кончили внутрь? Вы ведь лжёте?

— Не веришь? Показать тебе? 

Он открыл тумбочку у кровати и достал розовый вибратор, отчего девушка вздрогнула. Видя, как она уже сжимается от страха, он ещё сильнее предвкушал момент, когда по-настоящему её напугает.

Он вынул член, который словно пробка затыкал её вход. Несмотря на то что он старался действовать осторожно и не вытаскивал его слишком резко, за головкой потянулось немало семени. Более того, сужаясь, её отверстие выталкивало его наружу.

— Не напрягайся.

Она всё равно не слушалась, и тогда Филипп вставил два пальца и раздвинул вход. Сквозь щель покрасневшей плоти, которая сжимала его пальцы так, словно пыталась пережевать, он собрал то, что скопилось между её губами и потекло по бедрам, и протолкнул обратно. Он вставил вибратор, словно заглушку, и убрал руку.

Затем он поднёс свой телефон прямо к залитому слезами лицу Суа. Она в ужасе попыталась отвернуться, но он схватил её за затылок. Лишённая возможности пошевелиться, девушка, содрогаясь всем телом, была вынуждена смотреть на экран. Она дрожала так же, как вибратор, зарывшийся глубоко в её чрево.

На экране было отчетливо видно, как подрагивают стенки влагалища, а сперма, собравшаяся между складками, стекает и скапливается у шейки матки.

— Ты ведь уже видела, как охотно твоя матка пьёт моё семя. Так чего же ты плачешь?

Потому что в этот раз там нет противозачаточного кольца.

Белёсая жидкость густо покрывала розоватую шейку матки. Это выглядело как предзнаменование: часть его самого проникнет в это крошечное отверстие, вольётся в её клетки, вгрызётся в стенку матки и, превратившись в ребёнка, прикрепится к ней, чтобы расти.

— Как хорошо ест.

Филипп слизнул слёзы с щёк горько рыдающей Суа и погладил низ живота, уже полный его семени.

— Я покормлю тебя ещё. Пока твой живот не раздуется так, что будет готов лопнуть.

Не успела она почувствовать пустоту после того, как он вытащил вибратор, как его место снова занял мужской член. Уткнувшись лицом в смятые простыни, она беспомощно содрогалась под сильными толчками и без умолку повторяла:

— А-а, всхлип, не надо…

А-а, как хорошо.

Она и подумать не могла, что вбитый в неё столб способен стать ещё твёрже. К тому же темп ускорился. Ей было настолько хорошо, что даже волосы на затылке вставали дыбом.

— Ах, мне больно.

Да, именно так. Туда.

Когда он, нащупав самое чувствительное место, отстранялся, она стонала, что ей больно. И тогда он с одержимостью принимался вколачиваться именно туда. Это было фантастически.

— Я не хочу забеременеть. Пожалуйста, хватит…

— Рассказать тебе кое-что, отчего тебе захочется забеременеть? Слушай внимательно. В тот момент, когда ты родишь моего ребёнка, ты получишь право на ежемесячные алименты, а в случае моей смерти — на часть моего состояния. Знаешь, каково моё состояние?

Конечно, знаю. И сколько алиментов смогу получать, тоже знаю. Я всё выяснила, прежде чем вернуться сюда.

— Для тебя это равносильно выигрышу в лотерею. Теперь ты довольна?

Я с самого начала была довольна.

— Всё равно… всхлип… я не хочу.

Она твердила, что «не хочет», лишь для того, чтобы дёргать за ниточки в голове этого упрямца, который всегда делал всё наперекор.

Безостановочно содрогаясь под ним, Суа с удовлетворением, словно пересматривая кульминацию спектакля, прокручивала в голове всё, что произошло с того дня, когда она решилась на месть, и до этого самого момента.

Иногда всё шло не по плану. Были моменты, когда её проницательный мужчина едва не раскусил её замысел. Но в итоге она блестяще достигла всех своих целей.

Первое — лишить его всех козырей.

Пока Суа не было, он совершил свою самую большую ошибку — убил её мать. От денег до ложных обвинений и запрета на выезд — он собственными руками превратил все свои козыри в пустые бумажки. Будь то её будущее как прима-балерины или любовь. Теперь ей не нужно было ничего из того, что он мог предложить, и у него не осталось ни одной карты, чтобы удержать её.

Второе — месть.

Ингрид в итоге погибла жалкой и нелепой смертью от рук стипендиатки, к которой относилась как к игрушке. А он, вероятно, даже не подозревает, что оказался приручен женщиной, с которой обращался как с собакой, и сам превратился в пса.

И последнее — надеть ошейник на мужчину, которого она приручила.

Мужчина потерял все карты и, не желая признавать поражение в этой игре, всё ещё отчаянно цеплялся за последнюю возможность. Когда средств не остаётся, человек становится прост.

Понимает ли он, что поводок, который он накидывает на меня, на самом деле затянут на его собственной шее?

Наслаждаясь вкусом победы, она в то же время чувствовала подступающую тревогу.

Но достаточно ли хорошо он приручен? Настолько, чтобы следовать за мной, куда бы я ни направилась.

И мужчине, и Суа предстояло выдержать последнее испытание.

***

С того самого дня при любой возможности он привязывал Суа к кровати и изливал в неё семя. Если раньше она чувствовала себя унитазом, куда справляют нужды, то теперь это напоминало обращение со скотом, который используют для разведения. Спустя полтора месяца она забеременела.

Прошло ещё несколько месяцев, и наступила осень. До дня её исчезновения оставалось всего два месяца, а сама Суа вошла в «безопасный» период беременности. Погода стояла мягкая, тело ещё не стало слишком тяжёлым — самое подходящее время для действий.

В последнее время мужчина позволял ей свободно перемещаться по пентхаусу. Видимо, он полагал, что сроки для прерывания беременности уже вышли, а в таком положении побег всё равно обречён на провал. Разумеется, Суа вела себя именно так, чтобы он в это поверил.

Порой ему приходилось выпускать её наружу — например, сегодня, для планового осмотра.

Готовясь к выходу в гардеробной гостевой спальни, Суа запустила руку в ящик и нащупала верхнюю стенку. Пальцы коснулись паспорта и банковской карты, которые она заранее туда приклеила.

Паспорт Яна выкрала из её вещей ещё тогда, когда Суа притворялась мёртвой. Она же помогла тайно забрать деньги, которые Суа получила от мужчины в качестве «платы за первую ночь» и хранила в местном сейфе. Банковская карта была привязана к счёту, на который легли эти средства.

Чтобы ценности не нашли и не отобрали, она спрятала карту и паспорт в гольф, а в другой засунула старый смартфон, который ей когда-то отдала Яна. Широкие штанины полностью скрывали обе выпуклости.

Напоследок она демонстративно надела часы стоимостью триста миллионов, которые мужчина вручил ей вместе с деньгами. Он ждал её у порога и, увидев аксессуар, промолчал. Всё потому, что каждый раз, выходя из дома, она надевала их и, словно лишившись рассудка, твердила одно и то же:

— Если меня похитят, я отдам их в качестве выкупа и получу свободу.

— Этого не случится, но если тебе так спокойнее — дело твоё.

Так он и был приручен.

— Сегодня мы сможем узнать пол ребенка.

Филипп бросил эту фразу, не отрываясь от дороги, и Суа тут же смертельно побледнела. Обычные влюбленные или супруги наверняка бы обрадовались таким словам. Но они не были ни теми, ни другими, поэтому Филипп использовал это как способ помучить её, и девушка, подчиняясь его воле, страдала.

— Вы этого ждёте?

— Жду.

Представляя, как ты содрогнешься от ужаса.

Беременность. Старый как мир приём. Но с другой стороны — разве не проверенный временем? Чувство триумфа, когда ты внедряешь собственное семя в тело непокорной женщины, чтобы сломить её дух, осталось неизменным и по сей день.

— Я ведь буду хорошим отцом. Чего не скажешь о тебе — на хорошую мать ты пока не тянешь.

Слово «мать» привело её в ужас. Он провёл рукой по её животу поверх худи, подчёркивая округлую форму, отчего она отшатнулась ещё сильнее. Чем больше она ненавидела свой растущий живот, тем острее было его наслаждение.

— А я вот очень жду.

Как бы он ни ждал, сегодня мужчина так и не узнает пол ребенка. В клинике, прежде чем попасть на УЗИ, Суа должна была сдать анализы крови и мочи. Стоило ей зайти в туалет, как она тут же вытащила из гольфа телефон и включила его.

«Прибытие через пять минут».

Заказав машину через приложение, она убрала телефон обратно. Суа специально пробыла внутри лишние три минуты, прежде чем выйти. По пути в процедурный кабинет она пересеклась взглядом с мужчиной, который листал журнал в зале ожидания. Лишь убедившись, что Суа послушно зашла в лабораторию, он отвёл глаза.

Мужчина, очевидно, не знал, что окно в процедурном кабинете больше напоминало балконную дверь. К тому же отделение находилось на первом этаже: стоило повернуть ручку — и ты уже на парковке.

— Сейчас будет немного больно.

Когда кровь взяли, Суа принялась растирать место укола и медленно натягивать худи, всячески затягивая время. Медсестра, закончив свои дела, вышла первой. Это был единственный шанс.

Она открыла окно, выскользнула наружу и осторожно прикрыла створку. Затем со всех ног бросилась к такси, ожидавшему на парковке. Ей казалось, что в любую секунду его рука может схватить её за волосы. Те несколько шагов показались ей бесконечными.

Даже оказавшись в безопасности внутри машины, она не могла унять дрожь. Напротив, чем дальше она была от него, тем сильнее колотилось сердце.

По пути в аэропорт Франкфурта-на-Майне Суа забронировала билет до Инчхона на сегодняшний вечер и сразу прошла онлайн-регистрацию. До вылета оставалось пять часов, но, едва добравшись до терминала, она поспешила в зону досмотра. Всё шло гладко, пока её не задержали на паспортном контроле.

— Ваша студенческая виза была аннулирована ещё в марте этого года. Почему вы до сих пор находитесь в Германии?

— Простите?..

Она и не подозревала, что за то время, пока она числилась пропавшей, её отчислили за непосещение, а визу аннулировали. В итоге Суа, оказавшуюся в статусе нелегала, отвели в кабинет за стойками паспортного контроля для разбирательства.

— О, это… я и с-сама не знала…

Инспектор в тёмно-синей форме пугал её не меньше полиции. Мысли путались, а язык словно онемел. Впрочем, даже если бы она могла говорить связно, она всё равно не нашла бы в себе сил признаться, почему не ходила в университет и более полугода жила в стране на незаконных основаниях.

Она притворилась, что плохо владеет немецким. Впрочем, когда перед тобой стоят люди в тёмно-синей форме, и притворяться-то особо не нужно было — слова и так вылетели из головы.

Поскольку объясниться с Суа не получалось, инспекторы переговаривались между собой, используя сложные термины. Наконец, один из них сел за стол и принялся что-то искать в компьютере, параллельно набирая номер на телефоне. Похоже, решалась её дальнейшая судьба.

Суа впилась взглядом в свой паспорт, который офицер держал в руках, и тревожно закусила губу.

Мне нужно на самолет. Меня ведь не посадят в тюрьму? А вдруг мне навсегда запретят въезд? Может, стоило бежать не в Корею, а куда-нибудь здесь, в Германии?

Пока она терзалась мрачными мыслями, случилось то, чего она боялась больше всего. У неё перехватило дыхание.

Это был он.

Мужчина появился в коридоре перед офисом. Он обводил хмурым взглядом стойки паспортного контроля, и как только его взор направился в эту сторону, Суа поспешно накинула капюшон и низко опустила голову.

Пожалуйста, только не смотри сюда.

К счастью, он её не заметил. В сопровождении своих людей мужчина прошёл мимо кабинета и скрылся из виду.

— Ха-а…

Но стоило ей выдохнуть с облегчением, как нахлынула новая волна тревоги.

Откуда он узнал, что я собираюсь улететь именно сегодня? Неужели спрятал в одежде маячок?

Она посмотрела на свои кроссовки, которые он купил ей месяц назад.

Ей вынесли решение: запрет на въезд на полгода. Сделав вид, что с трудом переводит бумаги через приложение в телефоне, она максимально затянула время, поставила подпись и, едва выйдя из кабинета, заперлась в ближайшем туалете.

— Мои кроссовки мне немного не по размеру, не хотите поменяться? Это «Прада», надевала всего пару раз.

Она пыталась предложить обмен заходившим в туалет женщинам, но всё было тщетно. Впрочем, неудивительно: в наше время, да еще и в аэропорту, кто согласится меняться обувью с незнакомкой, пусть даже это новые брендовые кроссовки?

В итоге ей пришлось самой вынимать стельки и буквально раскурочивать подошву, пока она не нащупала крошечный чип размером с ноготь. Бросив его в унитаз и спустив воду, Суа ещё долго не решалась выйти наружу.

На свой рейс она опоздала.

Связавшись с Яной, Суа узнала, что мужчина ей не звонил. Было непонятно: сел ли он в тот самолет или всё еще прочесывает аэропорт. Когда спустя долгое время после взлёта она всё же вышла в терминал, каждый встречный немец казался ей его человеком.

Она купила новую одежду и обувь в дьюти-фри, взяла солнцезащитные очки. Затем, надеясь, что его влияние не безгранично, перебралась в другой терминал и поднялась на борт самолета, где как раз заканчивалась посадка.

Рейс, на который она села, наперекор всякой логике направлялся в Стамбул.

Мужчина узнал через детективное агентство, что Суа въехала в Корею. Однако даже ищейки не смогли выяснить, где она прячется. Впрочем, даже если бы и выяснили, до его ушей эта информация всё равно бы не дошла.

Обо всём этом она узнала от Яны. Потерпев неудачу в поисках, мужчина отправил в корейский филиал «Альбрехта» секретаршу, которая осталась не у дел после смерти своей хозяйки. Интересно было бы знать, что зашептали бы сотрудники филиала, узнай они, что «шпион» из главного офиса на самом деле выслеживает бывшую любовницу их председателя.

Мужчина и в мыслях не допускал, что сотрудница, каждое утро докладывающая о безуспешных поисках, на самом деле ежедневно поддерживает связь с беглянкой. И что отчёты о его передвижениях, которые Яна посылает Суа, куда длиннее и подробнее тех, что получает он сам.

Мужчину терзала тревога: он боялся, что Суа могла избавиться от ребенка. Он приказал разузнать о клиниках, где делают аборты даже на поздних сроках, и одновременно велел обходить все женские консультации подряд, показывая фото Суа и выясняя, не появлялась ли она там.

Будто в Корее клиник — раз-два и обчёлся.

Разумеется, Яна никуда не ходила и кормила его ложными отчетами. Суа становилось весело при мысли о том, как мужчина каждый день ждёт новостей, чтобы в итоге снова остаться ни с чем.

За это время он бесчисленное количество раз летал из Германии в Корею и обратно. Он всё так же щеголял своей ослепительной, внушающей трепет внешностью, но Яна замечала, что с каждым приездом в его взгляде остаётся всё меньше жизни.

Как бы мне хотелось увидеть это своими глазами.

Но нельзя. Стоит ему меня увидеть, как он тут же оживёт.

Он не терял рассудок так, как в тот раз, когда Суа притворялась мёртвой, но, казалось, сходил с ума как-то иначе. Градус безумия был тем же, менялась лишь форма. Разница, пожалуй, заключалась в том, что тогда у него не было надежды её вернуть, а теперь она была.

Как и прежде, слушать рассказы Яны о том, как он медленно лишается рассудка, было невыразимо приятно.

***

Шёл второй месяц её добровольного затворничества; на всякий случай она не раскрывала своего местонахождения даже Яне.

Суа стояла одна в лобби отеля. От скуки она привыкла пролистывать соцсети, а если говорить начистоту — вошло в привычку шпионить за страницей Милы.

Слухи об их расторгнутой помолвке ходили давно, но официальное подтверждение появилось на днях. Мила, хранившая до этого полное молчание, вчера наконец-то отреагировала.

«То, что меня не убивает, делает меня сильнее».

Она выложила сторис с цитатой Ницше, явно пытаясь строить из себя жертву, но при этом умудрилась сделать ошибку в его фамилии. Похоже, помощники даже не удосужились проверить орфографию. Было видно, как стремительно тает число её подписчиков, набранных благодаря статусу невесты председателя «Альбрехта».

Она забрала доставку и поднялась в лифте, но снова не выдержала, заглянула в телефон и тяжело вздохнула. На экране высветилось уведомление о списании средств с карты. Причиной вздоха стала нижняя строчка — остаток на счёте.

Деньги, полученные от мужчины, постепенно подходили к концу.

Вернувшись в номер, она разложила на столе жареную курицу и токпокки и включила телевизор. Жирная еда и телик. Да еще и кола в придачу. Пока мать была жива, подобные вольности были под запретом.

И откуда в ней взялась такая жадность? Всё время так: назаказывает сверх меры, а потом, не в силах перебороть привычку есть понемногу, откладывает палочки, едва притронувшись к еде.

Из-за этого за время беременности она почти не набрала вес. Под объёмной зимней одеждой живот был практически незаметен. Бывало, на улице мужчины пытались познакомиться и просили номер телефона, но стоило ей специально выставить живот вперёд, как они в панике ретировались. Это её изрядно забавляло.

Оставив еду как есть, Суа повалилась на кровать. Раньше ей не позволяли ложиться сразу после еды. Мать заставляла её двигаться, чтобы она, не дай бог, не поправилась.

Никогда ещё она не чувствовала себя такой свободной. Раньше она верила, что не выживет без взрослых, но, как оказалось, это вполне возможно. Быть может, за это время она и сама стала взрослой.

Мать часто повторяла, что Суа ничего не смыслит в жизни и, если останется одна, то непременно попадёт в беду и закончит свои дни в нищете. Что ж, она была права. Едва не погибнув, Суа действительно познала жизнь.

Плата за обучение оказалась слишком высокой.

Тот факт, что она теперь могла стоять на собственных ногах, вовсе не означал, что она собиралась и дальше справляться со всем в одиночку.

С какой стати? Я должна получить плату за все перенесённые страдания.

Суа взяла телефон, который до этого бросила на кровать.

[Яна, чем он занят?]

[Сейчас в Нью-Йорке, на презентации новой коллекции.]

Её всегда поражало, как человек с настолько надломленной психикой может настолько безупречно выполнять свою работу. Тоже результат дрессировки?

Нью-Йорк… Презентация… Она прикинула: лететь оттуда до Кореи не меньше пятнадцати часов. К тому же он в деловой поездке, график наверняка расписан по минутам… Самое время проверить преданность пса.

— Что ж, пора заканчивать с отпуском.

Суа открыла сейф и достала золотые часы.

***

В одном из фешенебельных ресторанов Нью-Йорка вовсю шёл афтепати в честь запуска новой коллекции «Альбрехта». Зал был переполнен моделями, звёздами и богачами из списка VIP-клиентов.

Шампанское лилось рекой, вокруг Филиппа не иссякал поток красавиц. Однако его взгляд, остававшийся безучастным ко всему, обретал остроту лишь тогда, когда выхватывал в толпе очередную женщину восточноазиатской внешности.

Какое безумие. Её здесь быть не могло, да и живот у неё уже явно не такой плоский.

Тук. Тук. Тук. Он нервно побарабанил пальцами по краю стола.

Он не должен быть плоским. Филипп поднял бокал и осушил его одним глотком. Даже алкоголь уже не приносил облегчения.

Временами его посещали сомнения: почему он, человек, у которого есть всё, так зациклился на одной жалкой девчонке? Стоило оглядеться по сторонам, и ответ казался очевидным. Разве в мире мало женщин?

Но стоило ему попытаться переубедить себя, как истинная натура возвращала его к исходной точке. Он желал лишь тех, кто не желал его. Он был из тех мужчин, что способны любить, только если их не любят в ответ. Врождённая склонность Филиппа была жестока и к женщине, и к нему самому.

Женщин на свете много, и, если повезёт, он мог бы отыскать среди тех, кто ему по вкусу, ещё одну, которая будет его ненавидеть.

Но зачем тратить время на поиски, если идеальная женщина уже найдена? Даже если бы мир предложил ему кого-то получше, он бы и не взглянул на неё. Отныне для него во всей вселенной существовала лишь одна-единственная женщина.

Улучив момент, Филипп покинул вечеринку и вернулся в отель. Он долго стоял в оцепенении перед кроватью. Слишком просторно для одного. Эта непривычная прохлада… Словно чего-то не хватает. Её.

Одиночество рождается из нехватки. Пустота, возникающая, когда не получаешь желаемого или когда привычное исчезает, — так Филипп определял это чувство. Эта женщина подходила под каждое условие. Значит ли это, что он сейчас одинок? Ему было не с чем сравнивать это новое, незнакомое чувство.

Он лёг в одиночестве, пытаясь уснуть, но сон постоянно ускользал от него. А ведь завтра ему предстоял тяжёлый день: в половине десятого — совещание с руководством нью-йоркского филиала, затем обед с инвесторами, в три часа дня — интервью прессе…

Считая пункты своего расписания, словно овец, Филипп провалился в сон только под утро. Но не прошло и нескольких минут, как его разбудил короткий сигнал телефона. Он резко открыл глаза и проверил сообщение.

[Яна: В приложении для перепродажи только что выставили вещь, которую вы искали.]

На скриншоте были запечатлены наручные часы. Лимитированная серия того года, когда он родился, и тот самый серийный номер. Это были его часы.

Суа до сих пор не продала квартиру матери, а на её корейских счетах почти не осталось денег. Филипп предвидел, что рано или поздно средства закончатся и она выставит на продажу подаренные им часы. Его расчёт наконец-то оправдался.

Он тут же набрал номер Яны.

 — В каком районе? 

— [Сеул, район Мапхо]. 

***

Его секретарь, который, в отличие от Яны, не знал подоплёки ситуации, пришёл в замешательство от приказа внезапно отменить все дела и подготовить частный самолёт. Впрочем, видя череду странных поступков шефа в последнее время, он не стал задавать лишних вопросов и быстро организовал вылет.

На протяжении всего полёта сердце Филиппа бешено колотилось в ожидании приземления. Грудь буквально ломило от этого ритма.

Чрезмерное наслаждение превращается в боль. Чрезмерная боль становится наслаждением.

После множества раундов их игры в кошки-мышки Филипп начал понимать мазохистов, черпающих удовольствие в страданиях. Сейчас, когда моё дыхание замерло, познаю ли я экстаз от контроля над ним, если вновь обрету тебя?

Спустя сутки на незнакомой улице Сеула Филипп столкнулся лицом к лицу с источником всей своей боли и радости. От нахлынувших чувств ему захотелось то ли задушить её в объятиях, то ли просто задушить.

Суа стояла у выхода из метро и напевала рождественские гимны, доносившиеся из ближайшей лавки. Мимо неё, тесно прижавшись друг к другу, то и дело проходили влюблённые пары.

В Германии Рождество — семейный праздник, но в Корее это день влюблённых. Разве не романтично, что женщина, исчезнувшая на Рождество, возвращается именно в этот день?

— Чон Суа, ты и правда с ума сошл...

С лица Суа, только что усмехавшейся собственным мыслям, мгновенно стёрлось всякое выражение. Стоило ей встретиться взглядом с этим невероятно высоким для корейских улиц мужчиной, как в её сердце вспыхнул жаркий восторг.

Идёт. Идёт. Идёт. Мой пёс идёт ко мне.

Как только он сделал шаг в её сторону, Суа развернулась и бросилась бежать. Живот уже стал тяжёлым, и центр тяжести постоянно смещался вперёд, но умение сохранять равновесие на бегу было её талантом.

Боясь упустить её в толпе, Филипп грубо расталкивал прохожих, преследуя её по пятам. Суа, словно играя в прятки, петляла между людьми, увлекая его за собой.

Показался отель, в котором она остановилась. Только тогда она, то и дело оглядываясь на него, начала плавно замедлять шаг.

— Ах!

Едва они оказались на безлюдной парковке, Филипп мёртвой хваткой вцепился в её запястье. В тот миг, когда она, пошатнувшись, рухнула в его объятия, его рука задела её левое предплечье. Часы соскользнули с руки и с глухим стуком упали на асфальт.

— Попалась.

Мужчина прижал Суа к себе и осыпал её голову поцелуями, в одиночку наслаждаясь радостью воссоединения. В его мыслях была только она, но все мысли бедной беглянки были прикованы к аксессуару, лежащему на земле.

Хруст.

Когда каблук его туфли раздавил часы, сердце Суа ёкнуло, издав такой же надломленный звук. Для неё это была драгоценность стоимостью в триста миллионов вон, для него же — лишь презренный соучастник, который помог ей сбежать.

Перед Суа, которая от шока забыла, что она лишь играет роль, мужчина раздавил каблуком часы, словно окурок о землю, превратив вещь стоимостью в целую сеульскую квартиру в груду металлолома.

— Я же говорил. Если такая наивная девочка, как ты, выйдет продавать подобные вещи, ей непременно встретится плохой парень.

Филипп вёл себя так, будто успокаивал ребёнка, и поглаживал живот. Плод действительно был там. Ошейник, который навсегда привяжет эту женщину к нему, всё ещё был внутри. Лишь когда он убедился в этом, его лицо смягчилось — в миг первой встречи он не заметил живота и решил, что она избавилась от ребёнка.

— Хнык...

Суа наконец пришла в себя и принялась разыгрывать слёзы. Мужчина с нескрываемым наслаждением наблюдал, как она горько плачет, словно её жизнь рухнула; его кадык дёрнулся, и он внезапно совершил то, чего до сих пор избегал.

Он прильнул к её губам, жадно впиваясь в них, как человек, который слишком долго не мог дышать.

Он терзал её губы, требовал открыть рот, но Суа упрямо сжимала зубы. В конце концов мужчина одной рукой с силой надавил на её челюсть, заставляя подчиниться. Стоило губам разомкнуться, как его язык змеёй проник внутрь.

Хруст.

— Кх...

Суа укусила его так сильно, будто хотела откусить язык, а затем тут же притворилась, что это вышло случайно. Она отпрянула, побледнев и задрожав всем телом, и тогда укушенный мужчина, готовый, казалось, пасть на колени и молить о прощении, прильнул к ней.

— Нет-нет. Я не сержусь.

Неужели он подумал, что она дрожит от страха, хотя её тело била дрожь предвкушения?

— Прости. Мне жаль, что я тебя напугал.

Он говорил это, спрятав лицо в её ладонях, хотя на самом деле он улыбался.

Смотри. Ты поцеловал меня. Значит, ты меня...

— Люблю тебя.

Я же говорила.

Суа спрятала усмешку за рыданиями и с вызовом вскинула голову.

— Вы меня не любите.

Губы мужчины исказились. Суа приняла это за насмешку, но на самом деле это была горькая улыбка Филиппа, обращённая к самому себе.

— Что ты об этом знаешь?

Филипп достал из кармана небольшую коробочку. Когда открылась крышка с логотипом «Альбрехта» и показалось платиновое кольцо с крупным бриллиантом, реакция женщины была полной противоположностью тому, как обычно ведут себя девушки, получая предложение от мультимиллионера.

Да, именно поэтому я не могу тебя отпустить.

— Н-нет, не хочу!

— Разве я когда-нибудь спрашивал твоего разрешения?

Он крепко перехватил запястье женщины, пытавшейся вырваться, и надел кольцо на безымянный палец левой руки. Новый символ рабства взамен разорванного чокера.

— Подумай хорошенько.

Филипп до боли сжал её левое запястье, не давая отстраниться, и, встретившись с ней взглядом, выплеснул горькое признание, словно кровью харкал:

— С чего бы мне жениться на такой, как ты? С чего бы мне хотеть, чтобы мой наследник родился от такой, как ты? Если бы я не был безумен настолько, чтобы любить тебя, зачем бы мне всё это?

Этому безумию, которое делало его самим собой, он дал имя «любовь».

— Это не любовь!

— Что ты смыслишь в любви? Тебя хоть раз любили?

Звук удара эхом разнёсся по парковке.

Для него, в чьих глазах даже боль, причинённая этой женщиной, превращалась в наслаждение, эта пощёчина была сродни поцелую.

Филипп обнял женщину, которая теперь бессильно плакала, и прошептал:

— Всё хорошо. Теперь у тебя есть я. Я научу тебя, что такое любовь. Всё, что я тебе даю — это любовь. Тебе нужно знать только это.

Он говорил мягко, впечатывая каждое слово в её сознание.

— Мне не нужно ничего из того, что вы даёте.

— Теперь у тебя нет права так говорить. Отныне я решаю всё за тебя.

Суа, уткнувшись лицом в его грудь и содрогаясь в рыданиях, криво усмехнулась.

Он верит, что подчиняет её своей воле, даже не подозревая, что это его заставили играть по чужим правилам.