Контент удален!

— Леди, вы и года не проживёте.

Зимний ветер яростно стучал в грязное, затянутое изморозью окно. В тесном кабинете, где запах сухих трав смешивался с сырым запахом долго кипевшего травяного отвара, Персефина растерянно приоткрыла рот.

— А.

Она медленно осмыслила услышанное и кивнула.

— Вот как…

Она выглядела слегка удивлённой, но и только. Для человека, который не знал даже о своей болезни, не говоря уж о приговоре, она держалась весьма стойко.

Лекарь коротко кивнул.

— Да, год. Надо как следует собраться с духом.

Он пристально вгляделся в её лицо и продолжил:

— Хотя, похоже, вам это и не понадобится.

Под его взглядом Персефина невольно подняла руку и прикрыла пальцами уголок губ. Привычка, которой она не замечала.

— Даже не удивляетесь. Как будто давно знали, что день смерти уже назначен.

— Все люди умирают. Разве этому нужно удивляться?

— Обычно удивляются.

Вместо ответа Персефина тихо улыбнулась. Она знала, что от улыбки шрам становится заметнее, и почти не разжимала губ.

Лекарь некоторое время смотрел на неё, потом резко отвернулся и открыл ящик.

Сухими руками он отсыпал то одно, то другое снадобье, завернул в бумагу и без конца ворчал, словно реакция Персефины пришлась ему не по вкусу.

— Вот. Это принимать, когда боль усилится, а это каждое утро. И есть надо куда лучше, чем сейчас.

Она не взяла протянутое лекарство, лишь смотрела на него.

— Вы же совсем худая, леди. С такой худобой не то что года, и полгода не протянете.

Она медленно покачала головой.

— Не надо.

— Что «не надо»?

— Лекарства не надо. Я взяла с собой не так много денег.

Услышав это, лекарь прижал пальцы к морщинистой переносице.

— Леди, вы же, кажется, из благородных?

— Да.

Персефина не стала объяснять, что она действительно аристократка и что слова о безденежье тоже не ложь.

Никто не поверил бы, что у законной дочери графа Эдельгарта нет денег даже на лекарство. Чтобы ей поверили, пришлось бы рассказать от начала до конца, как с ней обращаются в этом доме.

Но на рассказ о своих обстоятельствах у неё не было сил.

— Тогда денег не возьму, просто забирайте. Отправишь умирающего ни с чем, потом спать не будешь.

Поколебавшись, Персефина коротко поклонилась. Руки, принявшие бумажный свёрток, слегка дрожали.

— Спасибо…

За сегодняшний день, нет, за очень долгое время единственным, кто захотел дать ей что-то, ничего не требуя взамен, оказался этот старый лекарь.

— Всего доброго, господин лекарь.

— Какой из меня господин.

Лекарь замахал рукой, словно её вежливость ему докучала.

Чуть улыбнувшись его неприветливости, она поспешила наружу. Резкий зимний ветер тут же ударил в лицо.

Персефина обеими руками стянула полы старого пальто.

Узкая полоска неба между низкими стенами переулка была сплошь серой. Под ним кружилась редкая мокрая крупа, которая всё не решалась стать снегом.

Сосульки, свисавшие с края крыши, ловили тусклый послеполуденный свет и сияли прозрачно, как стекло.

Красивая была зима.

Персефине показалось немного смешным, что она всё ещё находит этот вид красивым. То ли она безучастна даже перед лицом смерти, то ли чувства отмерли — она не знала.

— …

Сколько ещё раз ей суждено увидеть это время года?

Если верить лекарю, другой зимы ей уже не увидеть.

И, как ни странно, Персефина почувствовала облегчение.

Наконец-то эта постылая жизнь подходит к концу.

Ей едва перевалило за двадцать, но жизнь уже придавила её невыносимой тяжестью.

Тому, кому некому открыть сердце, приходится нести груз жизни одному. Это возможно, но довольно тяжело.

Жизнь Персефины уже очень давно была такой — тягостной.

Теодор…

Прежде в подобной ситуации она первым делом вспомнила бы лицо своего жениха, Теодора.

Ведь она была бы уверена: он что-нибудь придумает для умирающей, а если и не сможет вылечить, то хотя бы ужаснётся её состоянию и будет горевать вместе с ней.

Сердце заныло.

Вчера ночью.

Не в силах больше терпеть давящую боль в груди, Персефина решилась поискать лекаря в переулках.

Домашний врач графа охотно осматривал заусенцы Ибелис, но её симптомами не собирался заниматься, сколько бы у него ни было свободного времени.

Она пошла в комнату жениха спросить, не согласится ли он пойти с ней, и всю дорогу колебалась.

Жених Персефины был очень занятым человеком. Не желая стать для него обузой, она весь путь по коридору повторяла про себя слова, которые скажет.

— Тео, ты у себя…

Дойдя до двери, она вздрогнула от доносившихся из комнаты звуков и замолчала.

— Ах!.. А-ах!

Сначала она подумала, что Теодор болен. Звуки больше походили на стоны больного.

— Ах… Теодор, глубже…

Но голос был не Теодора.

Персефина заглянула в щель приоткрытой на ладонь двери. Из лампы, которую она подарила Теодору, сочился красный свет. На его фоне на диване качались, опасно сплетясь, две тени.

— А-а…

По колышущимся теням скользнули знакомые золотые волосы.

Волосы её единокровной сестры, Ибелис.

— !..

Персефина широко раскрыла глаза. Дыхание не шло, будто она забыла, как дышать.

Не в силах ни открыть дверь, ни уйти, она стояла, словно пригвождённая, и мелко дрожала.

Что я сейчас вижу?

Персефину никто толком не учил тому, как мужчина и женщина соединяются телами. В Кройсене очень высоко ценили женскую чистоту, а уж с ней Теодор всегда держался как благовоспитанный джентльмен.

Поэтому рука, грубо мявшая белую женскую грудь, не была рукой знакомого ей джентльмена. В руках Теодора, стиснувших обе груди Ибелис, не было ни капли учтивости — только свирепость.

— Тео, а-ах! Мой Тео!..

Но Ибелис, похоже, ничего не имела против таких прикосновений. Она ещё отчаяннее льнула к Теодору и исходила жаркими стонами.

— Да. Вот так, сжимай сильнее, Ибелис.

Теодор подгонял её низким голосом, в котором слышался смех. Таких слов, какие вырвались у него следом, Персефина не слышала ни разу в жизни.

— Теснее, у-ух, вот так.

Она не понимала, что это значит, но именно непонимание ранило ещё сильнее.

Бух.

Сердце словно рухнуло к самым ногам.

— Ха…

Мужчина протяжно выдохнул, и в комнате стало тихо. Ибелис фыркнула и зарылась лицом в грудь Теодора.

— Меня ты зовёшь только вот так, по ночам. Ты ужасный, Тео, правда.

— Сейчас иначе нельзя, сама знаешь.

Теодор поцеловал Ибелис в лоб. Ласковые губы, которые Персефина считала такими знакомыми, искривились в незнакомой усмешке.

— Я ведь всё ещё жених твоей сестры Персефины.

— Не называй её моей сестрой! Эта дурнушка ни капли на меня не похожа.

— Знаю, Бель. Моя золотая роза. Какую-то Персефину нельзя и сравнивать с тобой, с твоей ослепительной красотой.

Ибелис звонко рассмеялась и обвила его шею руками.

— Хоть бы она поскорее умерла.

Голос был как у ребёнка, который канючит, чтобы на десерт дали что-нибудь вкусное.

Словно такая Ибелис казалась ему прелестной, Теодор осыпал её волосы мелкими поцелуями.

— Скоро так и будет, Бель.

— Глупая Сефи. Ей и во сне не приснится, Тео, что лекарство, которое ты подаёшь ей каждый вечер, — яд.

— Любовь ведь всегда ослепляет людей.

«Так же, как я теперь шагу не могу ступить без твоего слова».

…Как она прошла коридор обратно, Персефина почти не помнила.

Отчётливо осталось лишь одно ощущение: когда она опустилась на край кровати и зажала рот обеими руками, давно заживший шрам у губ заболел так, словно его рассекли заново.

Она вспомнила лекарство, которое Теодор каждый вечер подавал ей собственными руками.

И его лицо: когда она жаловалась, что в последнее время ей трудно дышать, он с гордой улыбкой говорил, что обошёл всю столицу и с трудом достал для неё эти хорошие травы.

Лекарство, кажется, не особенно помогало, но Персефине нравилась забота Теодора о её здоровье.

Она верила, что в этом доме только он один обращается с ней как с человеком.

Так она верила.

— Леди, чего встала! Посторонись!

От сердитого окрика кучера Персефина вздрогнула и отступила назад. Телега пронеслась перед самым носом, обдав её грязью.

— Ах…

Подол пальто безнадёжно промок, но она даже не подумала его отряхнуть и стояла на месте, глядя перед собой.

Незаметно подступил вечер.

Нужно было возвращаться в особняк.

Опоздаю, и матушка рассердится.

Вспомнив сердитое лицо Камиллы, Персефина поспешно повернулась. И тут краем глаза заметила доску объявлений посреди площади.

Перед захламлённой доской, сплошь обклеенной листовками, толпился и гудел народ.

— Говорят, его величество решил казнить Аида. Похоже, правда.

Кто-то сказал это, цокая языком, и Персефина невольно сделала несколько шагов в ту сторону.

— Но казнить самого Аида? Разве это вообще возможно?

— Да брось. Ты что, думаешь, он и вправду царь подземного царства? Он совершил чудовищное преступление — надругался над её высочеством. Для отца это естественное решение.

Слушая людей, Персефина взглянула на листовку.

Аид.

Она покатала это имя на языке. Мужчина с именем царя подземного царства.

Без фамилии и рода, скорее отверженный, чем простолюдин.

История человека, который одной лишь силой добился места в охране короля, а потом взял в руки и всё королевство, была легендой, которую слышала даже она, далёкая от светских новостей.

В верхней части листовки был портрет мужчины. Распластанный на эшафоте, он был красив даже со сломанными крыльями. Глаза, словно наспех очерченные углём, пронзительно сверкали.

Персефина встретилась взглядом с этими звериными глазами.

— Аид…

Когда она тихо проговорила его имя, ветер прошёлся по листовке, приподняв её угол. С сосульки на краю крыши упала капля и разбилась у её ног.

Это было похоже на знамение.

Персефина судорожно сглотнула.