Контент удален!

Та ночь, когда луна налилась особенно крупной и полной.

Персефина снова выбралась из графского особняка. Придерживая пальцами полы плаща, она без колебаний ступала по снегу.

Снег, не прекращавшийся с полудня, лёг по щиколотку и скрипел под каждым шагом. К счастью, заснеженная земля голубовато светилась под луной, и дорога оказалась светлее, чем она думала.

Подземная тюрьма, кажется, была где-то здесь.

Отыскав дорогу почти наугад, Персефина скоро оказалась перед лестницей, ведущей под королевский дворец. Заметив стоявшего на страже надзирателя, она коротко поклонилась.

— Я хотела бы попросить о свидании с преступником Аидом.

Надзиратель кивнул и нехотя отступил в сторону.

— Идите да смотрите сами. Его величество велел отрубать руки всякому, кто тронет узника, так что разве что плюньте издали.

Король открыл тюрьму: любой, кто пострадал от Аида, мог посетить его до казни. Цель, надо думать, была одна: унизить того, на кого поставили клеймо изменника.

Все аристократы, верные королевскому дому, точнее, слывшие верными, разумеется, вписали свои имена в список пострадавших от того, кто якобы замышлял измену. Граф Эдельгарт был среди них.

Отец, не ладивший с королём, едва ли сам знал, какой ущерб ему нанёс Аид, но благодаря этому она могла спуститься по этой лестнице.

Шаг. Ещё шаг.

Через десяток ступеней лунный свет перестал доставать. По сырым стенам подземелья стекала вода и собиралась лужами на полу. По ним зловеще плясали тени факелов.

Снаружи зимний ветер тоже резал кожу, но холод подземной тюрьмы проходил сквозь неё и сразу впивался в кости. Персефина невольно ссутулила плечи.

Здесь?

Говорили, что камера Аида находится в самой глубине подземелья: одиночная, какую отводят смертникам.

Надзиратель, указавший подбородком направление, за Персефиной не пошёл. Она одна медленно шла по коридору. Мужчина, которого она искала, висел на стене, как вещь.

Руки, скованные цепями, были разведены в стороны. Сколько он так провисел, неизвестно, но даже плечи у него странно вытянулись.

Выглядел он так, что страшно было смотреть.

Изодранная в лохмотья тюремная роба, а поверх неё засохшие следы плевков до самой шеи. Его слюной эти следы быть никак не могли. Как и сказал надзиратель, здесь уже побывало немало народу.

Это и есть Аид?

Удивительно: при таком убогом виде он ничуть не вызывал жалости. Даже прикованный к стене, мужчина подавлял одним своим присутствием, и Персефине стало немного страшно.

Заметив её взгляд, он медленно поднял голову.

— Люди, которых я в глаза не видел…

— …

— Днём и ночью твердят, что я им чем-то навредил.

Встретившись с ним глазами, она вздрогнула. Глаза мужчины в свете факела горели пронзительно, как у зверя. Красные, точно рубины, напитанные голубиной кровью.

Трудно было поверить, что это глаза человека на пороге смерти: в них было столько жажды убийства, что Персефина невольно сглотнула.

— Очень любопытно, в чём это я провинился ещё и перед тобой, леди…

Он говорил, что ему любопытно, но в голосе не было ни капли любопытства. Мельком взглянув на мужчину, который и не думал скрывать раздражение и зло кривил лицо, Персефина положила руку на завязки плаща.

* * *

Аид смотрел на женщину, медленно стягивавшую плащ.

Ошиблась адресом, что ли?

Женщина совсем не походила на опостылевших ему посетителей.

Те, кто приходил к нему в тюрьму, обычно являлись толпой. Приходили насмехаться и издеваться, а явиться в одиночку, видно, духу не хватало.

Чтобы в такой час сюда спустился человек, к тому же женщина, и одна, — такого прежде не бывало.

Кто она?

Словно отвечая на его любопытство, женщина полностью откинула капюшон. Длинные чёрные волосы мягко рассыпались по плечам. Увидев открывшееся лицо, Аид на миг потерял дар речи.

Персефина фон Эдельгарт.

Женщина с лицом, в котором не было ни кровинки, выглядела чуть взрослее, чем он помнил.

Но глаза остались прежними.

Глубокие, прозрачные голубые глаза даже в свете факела живо блестели, как колышущаяся гладь озера. Хрупкая на вид спина, как и прежде, была выпрямлена в струнку.

— Здравствуйте.

На плече женщины, поздоровавшейся почти шёпотом, как украшение прилип сухой листок. Под ним лежал недотаявший снег.

Женщина, пришедшая сквозь зиму, была точно кукла, вылепленная из снежинок. Как будто с приходом весны она растает и исчезнет.

— Принцесса Эдельгарт, значит.

Аид склонил голову набок и усмехнулся.

— Перед принцессой я, кажется, ни в чём не грешен.

— Раз вы меня знаете, представляться заново, пожалуй, не нужно.

Аид кивнул.

Как не знать.

Во всём королевстве едва ли нашёлся бы человек, не слышавший истории законной дочери графа — дочери принцессы, которую король так и не признал.

— Так что же привело благородную принцессу в эту убогую дыру?

Персефина не была принцессой.

Но вместо того чтобы поправить Аида, она шагнула ближе к решётке.

— Хм? Не думаю, что король выбрал тебя, чтобы принести ему мою голову.

Аид лениво улыбнулся.

Её руки казались слишком слабыми, чтобы снести ему голову. Пальцы, сжавшие решётку, были белыми, с выступающими суставами: нажми посильнее, и первой сломается рука.

— Сэр.

— Принцесса.

Аид фыркнул на то, как она его назвала.

— Я больше не рыцарь. Титул вернул давным-давно.

На его издёвку Персефина чуть нахмурилась. По лицу было видно: ей всё равно, как его называть.

— Господин Аид.

Собственное имя из уст этой женщины почему-то прозвучало непривычно. В горле странно пересохло, и Аид вздёрнул подбородок.

— Угу.

— Я могу вытащить вас отсюда.

На это нелепое предложение он скривил уголок губ.

— Это принцесса меня вытащит? Не наоборот?

Вытащить его из тюрьмы обещала она сама, а смотрела Персефина так, будто сама молила о помощи.

Она смотрела на него, лишённого всего и прикованного к стене, как на спасительную верёвку.

— Да.

Персефина решительно кивнула. Стиснутые, как в молитве, руки мелко дрожали.

— И каким же образом, принцесса?

Он продолжил с улыбкой:

— Король, кажется, уже твёрдо решил выставить мою голову на пике.

— Вы ведь знаете, что я дочь покойной принцессы Виолетты.

— Знаю, конечно.

Персефина была, ни больше ни меньше, дочерью принцессы, полюбившей жреца. Её отец, граф Эдельгарт, был бедным молодым жрецом, преподававшим принцессе богословие.

Но в Кройсене жрецам запрещалось вступать в брак, а принцессе предстоял брак по расчёту.

Двое, полюбившие друг друга вопреки запрету бога и королевства, в конце концов исчезли вместе. В тот год, когда король в ярости велел обыскать всё королевство до последнего угла и найти их, родилась Персефина.

В итоге король пожаловал сбежавшему с принцессой жрецу графский титул, а взамен лишил дочь права наследования престола.

Но было одно, чего не смог отнять даже король.

— Значит, знаете и то, что я королевской крови.

Кровь, текущая в жилах принцессы Виолетты и Персефины.

От её шёпота уголки губ Аида медленно поползли вверх. Цепи, обвивавшие его запястья, зловеще звякнули.

— Право помилования…