Глава 1. В яме
Детективы между собой называли их «Бомджунга́н» — Центральные Тигры.
Это имя банда получила из-за огромного чёрного тигра, заменявшего спину их боссу, Пак Чунчхо́лю. Сам Чунчхоль искренне желал передать своим людям повадки этого зверя: его молниеносные движения и величественную, мудрую грацию, позволяющую безраздельно властвовать над целыми горами. Именно поэтому он даже гордился, когда менты пренебрежительно величали его организацию «группировкой Центральных Тигров».
В 1990 году, незадолго до того, как правительство официально объявило «Войну преступности», Пак Чунчхоль словно в насмешку в один миг подмял под себя Сеул, провинцию Кёнгидо и Инчхон, полностью прибрав к рукам всю верхнюю половину Южной Кореи. Секрет его выживания крылся в политическом гангстеризме. Он выстраивал глубокие, порочные связи с чиновниками, прикрывая им тылы. Не имея ни региональных предрассудков, ни слепого упрямства, он щедро пичкал грязными деньгами как правящую партию, так и оппозицию. В итоге, какая бы власть ни сменялась в стране, бизнес Пак Чунчхоля оставался непотопляемым.
То, что начиналось с нелегальных залов пачинко, хостес-баров и ночных клубов, разрасталось с каждым годом. Лишь однажды, во время азиатского финансового кризиса 1997 года, Пак Чунчхоль столкнулся с действительно серьёзной угрозой. Именно тогда его осенило: отныне Южной Корее нужна была не грубая физическая сила, а чистый капитал.
Тогда-то он и основал компанию «Домо́к» (刀目) — «Глазами клинка».
Мафия осталась мафией и занималась своими делами, а компания функционировала как легальный бизнес — нанимала обычных сотрудников и привлекала дипломированных специалистов. Всё ради одной цели — делать деньги. Сделав упор на логистику, отели, курорты и поля для гольфа, Пак Чунчхоль стремительно раздул масштабы корпорации. В какой-то момент детективы поняли, что эту криминальную империю уже невозможно так просто зацепить или разрушить. «Центральные Тигры», начавшие свой путь на севере, меньше чем за десять лет захлестнули южные провинции, масштабировав свой бизнес до общенационального уровня.
Именно тогда Пак Чунчхоль встретил того мальчишку.
Ребёнка, чьё ещё не до конца сформировавшееся тело было с ног до головы залито чужой кровью.
«Ты тоже выжги на себе тигра!»
Умирая от болезни, Пак Чунчхоль передал ему своё место вместе с этим напутствием.
Он оставил ему «Центральных Тигров». Оставил ему «Домок».
— Ха-а… Ха-а…
Огромный особняк с панорамными окнами во всю стену тонул в мрачных предрассветных сумерках. В комнатах даже не горел свет.
Эта ночь выдалась странной — луна казалась неестественно огромной и яркой.
Чанба́ль (Длинноволосый) перевёл взгляд со своего подчинённого, который пришёл вместе с ним, а теперь превратился в залитый кровью труп, на человека, стоявшего прямо перед ним. Своё сломанное запястье он уже не чувствовал — оно полностью онемело. Лицо Чанбаля исказилось от боли. Собрав остатки сил, он попытался изувеченной рукой отодвинуть от своего горла японский нож-сашими и державшую его ладонь. Стоит ослабить натиск хотя бы на секунду — и лезвие перережет сонную артерию. Серебряный клинок опасно и слепяще поблескивал в лунном свете.
— Нам Доджу́н.
Глаза Доджуна, лидера фракции Чанбаля, бешено блеснули. Чанбаль знал его восемь лет, но это был первый раз, когда тот пришёл убить его.
— Выродок Нам Хагю.
Доджун всегда говорил, что выжжет на своей спине тигра только тогда, когда добьётся абсолютно всего. Он утверждал, что даже став боссом, всё ещё не получил того, чего желал по-настоящему.
Это было всё, что Чанбаль знал о нём.
У Джэби́н — человек, стоявший сейчас перед ним.
Какова же истинная причина, по которой он, вопреки воле Пак Чунчхоля, так и не впустил в своё сердце тигра?
— Пойди и передай ей…
Хрусь!
Раздался леденящий душу треск ломающихся костей. Из-под черных как смоль волос Доджуна сверкнул яростный, готовый взорваться взгляд, направленный прямо на противника.
— Скажи госпоже, чтобы завязывала со своими хреновыми играми.
Его глаза, похожие на волчьи, спокойно и зловеще светились в темноте.
Он стал боссом, но на его спине так и не появился тигр.
Что же такое до сих пор не сумел заполучить тот, кто уже занял место в самом сердце «Центральных Тигров»?
«Да
встретят тебя ангелы и введут в райские кущи,
да направят тебя мученики в небесный Иерусалим…»
— Да пребудут с вами благодать и мир от Бога, Отца нашего, и Господа Иисуса Христа.
Сквозь полупрозрачную белую вуаль виднелся огромный гроб, украшенный распятием. Это был гроб — без сомнения. Коробка для мертвеца. Она лениво размышляла, зачем вообще нужно так вычурно и дорого украшать пустую оболочку, из которой ушла жизнь? Неужели для того, чтобы Господь на небесах с трепетом и предвкушением распаковывал эту обёртку?
— Дорогие братья и сестры, мы скорбим о кончине Пэк Чину́на, члена нашей единой христианской семьи. Однако для христианина смерть — это не конец жизни, а лишь начало вечного пути…
«…посему мы уповаем на новую встречу в лоне Господнем».
Алые губы беззвучно чеканили следующую строчку молитвы в такт словам священника. Внутри собора, забитого людьми в строго чёрных и белых одеждах, этот цвет губ казался вызывающе ярким, словно неуместное пятно на шахматной доске. Да и дело было не только в губах. Девушка стояла в облегающем мини-платье ядовитого цвета кобальтовой сини. Знала она или нет о том, что скорбящие то и дело бросают на неё косые взгляды, её это не заботило — она лишь неподвижно смотрела на распятие в самом центре алтаря. Сегодня имя отца казалось ей особенно чужим и непривычным.
— Господи, прими раба Твоего Пэк Чинуна, призванного Тобою из этого мира, и даруй ему вечное блаженство…
«Это ведь Пэк Соё́н? Точно, она».
Стихийный шепоток прихожан сливался в один гул, будто созвучный с одиноко застывшим крестом.
Священник читал заупокойную молитву с излишним, почти театральным трагизмом. Люди, похожие на черные и белые фишки, с одинаково постными минами послушно склоняли головы. Кто-то деланно всхлипывал, промакивая глаза платком. То тут, то там вспыхивали репортёрские камеры. Мутные, белесые вспышки ослепляли и толпу, и её холёную мать, и саму Соён в её кобальтовом ультра-мини. Священник, заметив её взгляд, тяжело прокашлялся.
— …да славит он имя Твоё вместе со святыми Твоими во веки веков. Через Христа, Господа нашего.
— Аминь.
Соён сделала шаг вперёд и опустила ладонь на крышку гроба Пэк Чинуна. В этот миг сотни пар глаз устремились на неё. На секунду воцарилась звенящая тишина. Девушка едва слышно, одними губами, прошептала:
— Туда тебе и дорога, папа.
В этот момент сработала, кажется, уже сто шестьдесят девятая по счету вспышка камеры. Но один конкретный взгляд задержался на ней гораздо дольше остальных.
— Спасибо, что проделали такой долгий путь. Я глубоко признательна вам, господин директор.
— Ну что вы, пустяки. Вам, госпожа вице-председатель, сейчас куда тяжелее. Примите мои искренние соболезнования.
Старческие ладони то и дело смыкались и разжимались в ритуальных рукопожатиях. Соён стояла рядом, словно безжизненный манекен или наградной трофей, и, даже не думая прикрывать рот ладонью, демонстративно и сладко зевнула. Сегодня вокруг неё как-то слишком часто и много кашляли. Директор одной из дочерних компаний, только что пожавший руку её матери, Хёнчжу, сделал вид, будто ничего не заметил. Он коротко и натянуто кашлянул, отвесил вежливый поклон и поспешил покинуть собор.
Хёнчжу́, облачённая в белоснежное платье и такую же белую вуаль, была настолько ослепительно красива, что её пятидесятилетний возраст казался какой-то ошибкой. Прозрачная, словно светящаяся изнутри кожа, густые смоляные волосы и благородная сеточка морщин, похожая на распустившиеся цветы. Соён равнодушно перевела взгляд на руки матери, которая уже принимала соболезнования от следующего гостя. Неужели это узловатые пальцы женщины, которая вскоре станет президентом этой страны?
— Примите соболезнования. Вам приходится нелегко в такое загруженное время, госпожа вице-председатель.
— Вовсе нет. Спасибо, что пришли почтить память, господин председатель.
— Уверен, председатель Пэк сейчас уже подле Господа. Пусть Вашу семью впредь хранит лишь его благодать.
На этот раз рука Хёнчжу встретилась с ладонью председателя крупного конгломерата. Но в отличие от предыдущего гостя, этот старик не стал делать вид, что не замечает Соён. Он уставился прямо на девушку, которая стояла особняком в своём вызывающем кобальтовом платье.
— Похоже, нашей Пэк Соён пришлось тяжелее всех, — протянул он.
Его взгляд, словно цокающий от неодобрения язык, бесцеремонно ощупал фигуру Соён. Хёнчжу слегка наклонила голову и аккуратно, но крепко приобняла дочь за плечо. Соён резко нахмурилась.
— Как бы тяжело ни было на душе, я считаю, что это не совсем подходящий наряд для похоронной мессы.
Глаза обеих женщин опасно сверкнули. Соён долгим, немигающим взглядом уставилась в испещрённое морщинами лицо председателя. В её голове мгновенно пронеслись десятки вариантов ответа. Их было так много, что она на долю секунды замешкалась: разложить ли ему всё по полочкам, высмеять или просто проигнорировать, сделав вид, будто старик сотрясает воздух?
— Не переживайте так, — Соён тихо, но отчётливо улыбнулась. — На ваши похороны я обязательно приду в чёрном.
Председатель на мгновение потерял дар речи и лишь невнятно зажевал губами. Скорбящие, которые всю мессу шушукались за спиной, глядя на её кобальтовое платье, снова начали коситься в их сторону. Хёнчжу сохранила на лице безупречную, доброжелательную улыбку и мягко, но с железной силой сжала плечо дочери, прерывая её тираду.
— Всё в порядке, председатель. Она ведь моя дочь.
— А, да-да, конечно… Понимаю.
Председатель конгломерата поспешно поклонился и буквально выбежал из собора. Сквозь тихие, размеренные звуки заупокойной мессы эхом разносился приглушённый шепот скорбящих. В этом-то и крылась извечная проблема. Любители почесать языками — особенно когда дело касалось семьи, представляющей одну из крупнейших корпораций Южной Кореи — ни за что не упустили бы такой лакомый и весёлый повод посплетничать о том, что внутри этого благополучного фасада все на самом деле ненавидят друг друга.
— Так сильно хотелось красивых кадров в прессе? — не оборачиваясь, тихо спросила Хёнчжу.
— Просто папа терпеть не мог этот цвет. Синий.
Хёнчжу медленно повернула голову и посмотрела на Соён. Каждое её движение было выверенным и безупречным, словно картина.
— Вижу, матушка тоже не жалует синий.
Стоило приблизиться следующему гостю, как Хёнчжу мгновенно стёрла с лица холод и явила миру тёплую, благожелательную улыбку. Соён снова застыла рядом, превратившись в безжизненный манекен, и послушно склоняла голову в приветствиях. Думая о своей галерее, открытие которой было не за горами, ей следовало бы со всеми быть предельно любезной. Но торговать фальшивой улыбкой на этом тошнотворном сборище ей не хотелось. Здесь она была не Пэк Соён — здесь она лишь отыгрывала роль послушной дочери покойного председателя Пэк Чинуна.
Шушукающиеся вдали гости — нет, скорее репортёры — поглядывали на Соён и Хёнчжу, едва заметно ухмыляясь. В этих ухмылках читалось презрение: «Сколько бы денег у вас ни было, а живёте вы все равно паршиво и фальшиво».
Что ж, смейтесь сколько угодно. По крайней мере сейчас, пока я играю роль дочери Пэк Чинуна, мне плевать, даже если этот образ развалится на куски и я буду выглядеть как нищенка. В конце концов, роль семейного трофея уже давно набила мне оскомину.
— Директор У Джэбин.
Перед женщинами вырос мужчина. Его лицо казалось одновременно и знакомым, и чужим. Он протянул Хёнчжу для рукопожатия крупную ладонь, сплошь покрытую шрамами — то ли от ожогов, то ли от глубоких порезов, — напоминающую лапу хищного зверя. Заворожённо глядя на то, как этот загадочный мужчина привычно жмёт руку её матери, Соён вдруг вспомнила: во время мессы она уже ловила на себе его взгляд. Нет, точнее сказать…
— Госпожа вице-председатель.
Этот взгляд не просто коснулся её. Он намертво её опутал.
Высокий, облачённый во всё чёрное, в своем строгом костюме он походил на какого-то темного супергероя вроде Бэтмена. Из всех присутствующих здесь людей он казался полной, радикальной противоположностью Соён. Девушка принялась втихую, досконально изучать черты его лица.
— Меня зовут У Джэбин.
С этими короткими словами он протянул Соён визитку. В отличие от остальных карточек, которые она принимала сегодня чисто механически и тут же забывала, эту ей почему-то захотелось рассмотреть в деталях. Строгая, минималистичная белая визитка, на которой четко отпечаталось: «У Джэбин, генеральный директор компании "Домок"».
— Директор У, вы всё-таки пришли, — отозвалась Хёнчжу. — А я думала, не дождусь вас.
Взгляд Джэбина медленно переместился на Соён. Без тени смущения или попытки скрыться, его глаза, словно острое лезвие клинка, полоснули по её фигуре: от лица к линии шеи, от шеи — к талии. Странное, ни на что не похожее ощущение. Мерзкое, злящее… и до безумия порочное. По-настоящему грязное.
«Простите, что спрашиваю при первой встрече, но вы ведь конченый ублюдок, верно?» — Соён с трудом сглотнула слова, едва не сорвавшиеся с кончика языка.