Будни потекли своим чередом. В попытках угнаться за ритмом общества Тхэсу постепенно возвращал себе прежний облик — по крайней мере, внешне. Его по-прежнему считали нелюдимым и мрачным, но он уже мог вполне нормально разговаривать с людьми. Манеры за столом стали куда лучше, он перестал постоянно ежиться и начал одеваться более прилично. Однако за этой благополучной оболочкой его нутро медленно гнило.
С какого-то момента его начали преследовать слуховые галлюцинации: казалось, по полу с лязгом волочится тяжелая цепь. Порой, когда он засыпал на кровати, свернувшись калачиком, ему слышался резкий скрип открывающейся ржавой двери. Тогда он вскакивал и судорожно озирался в поисках Хэвон. Проходило немало времени, прежде чем он осознавал, что лежит в своей комнате один; в такие минуты его охватывал необъяснимый холод.
Чувства окончательно расстроились. Еда казалась безвкусной, и ни в чем он больше не находил красоты. Как бы сильно он ни обогревал комнату, руки и ноги оставались ледяными. К тому же его то и дело посещало видение маленькой девочки — той самой, над которой он издевался. Она возникала перед ним в самые неожиданные моменты и сверлила его тяжелым, обвиняющим взглядом.
Тхэсу уже не понимал, совпадает ли его восприятие мира с тем, как видят окружающую действительность другие люди.
Все окончательно перепуталось.
Иногда он покупал в магазине готовый обед, запирался в комнате и ел, низко склонив голову, точно пес. Закончив, он доставал сигарету и зажигал ее, словно палочку с благовониями. В эти мгновения, окутанный сизым дымом, он чувствовал, как на душе становится немного спокойнее. Эта короткая передышка была для него единственным отдыхом. Если бы было возможно, он бы целыми днями не выходил из комнаты, только бы вдыхать табачный дым.
— Ну и запах от вас.
Порой он выходил покурить прямо во время работы. Когда он возвращался, сотрудница, сидевшая рядом, неизменно жаловалась на тяжелый запах и просила хотя бы пользоваться дезодорантом. Он каждый раз безучастно соглашался, но продолжал приходить, насквозь пропитанный табаком. Ему было неловко перед ней, но он не хотел смывать с себя этот запах.
— Пак Тхэсу, ты же помнишь, что сегодня у нас ужин? Даже не думай смыться. С чего новичок уже вознамерился сбежать раньше всех?
Пока он, игнорируя ворчание коллеги, разбирал старые судебные документы, к его столу подошел Кан Ёну, его непосредственный начальник.
— Слушай, парень, если и в этот раз пропустишь — считай, ты в черном списке.
Тхэсу угрюмо опустил глаза.
— …Я понял.
— Да ладно тебе, лицо попроще сделай. Я же не на войну тебя веду.
Мужчина добродушно рассмеялся, хлопнул его по плечу и вернулся на свое место. Тхэсу проводил его взглядом и снова погрузился в работу. Пока он впивался глазами в буквы, можно было не думать ни о чем постороннем. За монитором время пролетело незаметно. Вскоре сотрудники один за другим начали собираться домой.
— Куда решили пойти? Неужели опять свинину с соджу есть будем?
— Сказали, в этот раз выбрали приличное место.
Тхэсу покосился на коллег, которые явно намеревались как следует наесться, и тоже начал наводить порядок на столе. Спустя мгновение Кан Ёну поднялся, по-свойски закинул руку ему на плечо и засуетился:
— Пошли, пошли скорее. Еда ждет!
Его почти силой вывели из офиса. Кан Ёну, которому, видимо, было жаль Тхэсу, вечно державшегося особняком, всячески его опекал. Бойкая сотрудница пристроилась рядом и спросила:
— Сонбэ! Так где мы все-таки будем ужинать?
— Готовьтесь, идем пить виски.
— Правда?
— Заказчик выделил бюджет на банкет — дело-то выиграли. Так что сегодня можно ни в чем себе не отказывать.
Когда все вошли в лифт, раздался дружный одобрительный клич. Тхэсу стоял в самом углу, безучастно наблюдая за оживленными лицами. Он пытался подстроиться под общее настроение, но мышцы лица словно окаменели. Только когда Кан Ёну оглядывался на него, он выдавливал из себя подобие улыбки.
— Ты-то как с выпивкой? Дружишь?
— …Не очень.
— Ха-ха, я так и думал. С виду парень статный, а ведешь себя как скромник.
Если бы кто-то знал его прежнего, то наверняка расхохотался бы от таких слов. Тот Пак Тхэсу — компанейский тип, обожавший кутежи, — превратился в унылого и жалкого тихоню.
— Но то, что наливает директор, придется пить до капли. Такова жизнь в обществе.
Как раз в этот момент лифт доехал до первого этажа. Тхэсу зашагал следом, стараясь кивать и делать вид, что внимательно слушает коллег. Ресторан был неподалеку, так что решили идти пешком. Пока они шумной толпой пробирались сквозь сгущающиеся сумерки, вокруг него бурлил поток разговоров: рабочие вопросы, сплетни о знаменитостях, политика.
Тхэсу это удивляло. Откуда у них берется столько тем для бесед? Неужели и он когда-то был таким же болтуном? Но стоило этой праздной мысли промелькнуть в голове, как он внезапно замер.
Сам не понимая почему, он вперился взглядом в одну точку на противоположной стороне улицы. Там, в толпе у пешеходного перехода, стояла она. Неужели опять видение? Тхэсу боялся даже моргнуть. Женщина с безучастным видом смотрела на небо, затем полезла в карман, достала сигарету и прикурила. Огонек зажигалки на миг озарил ее лицо оранжевыми тенями. Знакомый запах коснулся ноздрей. Тхэсу наконец выдохнул — тяжело, будто все это время не смел дышать.
— Пак Тхэсу, ты чего там застрял? — окликнул его Кан Ёну, заметив отставшего коллегу.
На этот окрик женщина обернулась. Тхэсу сглотнул. Она смотрела прямо на него спокойно, почти равнодушно. Скользнув по нему сухим, безжизненным взглядом, она дождалась зеленого света и как ни в чем не бывало зашагала по переходу. Тхэсу, не раздумывая, бросился следом. Сзади кто-то звал его по имени, но ему было не до того.
— Ка... Кан Хэвон!
Она шла, не оборачиваясь, словно не слышала. Тхэсу прибавил шагу и вцепился ей в руку.
— Хэвон... Хэвона.
— Что тебе? — Она недовольно вскинула бровь, и от этого ледяного тона по лбу Тхэсу скатился холодный пот.
— Это... это я.
Она коротко, горько усмехнулась и бросила:
— Я знаю.
Они замерли посреди перехода; прохожие то и дело задевали их плечами, но Тхэсу не разжимал пальцев.
— Раз знаешь... почему? Почему ты просто ушла? Ты меня...
Язык не слушался, кончик его словно онемел. Слова путались и рассыпались. Тхэсу не понимал, что хочет сказать, зачем вообще погнался за ней и чего добивается, но продолжал отчаянно выдавливать из себя вопрос, который бился внутри.
— Почему ты меня оставила?
Светофор мигнул, машины нетерпеливо засигналили. Хэвон поморщилась, резко вырвала локоть из его хватки и зашагала прочь. Тхэсу брел за ней, точно ребенок за матерью.
— Хэвона! — звал он жалобно, но она даже не обернулась.
В воздухе за ней тянулся шлейф табачного дыма. Тхэсу жадно вдыхал его, следуя за женщиной по тротуару. Она дошла до какого-то здания и свернула за угол; он нырнул следом в узкую щель между домами. Пройдя через подворотню, они оказались на небольшой стоянке рядом с тихим сквером. Женщина прислонилась спиной к фонарному столбу и безучастно спросила:
— Ну и что тебе нужно?
Тхэсу беззвучно шевелил губами. Под ее ледяным взором тело мгновенно сковал холод. Она недовольно нахмурилась.
— Нечего сказать — не ходи за мной.
— Почему?! — отчаянно выкрикнул он, боясь, что она сейчас уйдет. — Почему ты меня отпустила?
Хэвон молчала.
— Ты... ты меня простила? Поэтому отпустила?
Она вдруг согнулась пополам от смеха. Это был откровенный, злой смех.
— Что за бред ты несешь? Простила? Я — тебя? Ты правда думаешь, что такое возможно?
— Тогда почему... зачем ты меня...
— Я же сказала: ты мне больше не нужен. Стал обузой. Вот я тебя и выбросила.
От этого будничного ответа у него перехватило дыхание, словно его со всей силы ударили под дых. Хэвон смотрела на его побелевшее лицо и продолжала уже спокойнее:
— Сначала я хотела сделать тебя таким же, как я. Планировала мучить тебя хотя бы год и восемь месяцев, а потом сломать тебе ногу, но в один прекрасный день мне стало все равно. Твоя нога, твоя жизнь — мне стало плевать, что с ними будет.
Это было немыслимо. Как он мог стать для нее пустым местом? После всего, что он сделал с ней, после всего, что она сотворила с ним. Тхэсу хотел выкрикнуть это, оспорить, но из горла вырывались только хриплые звуки. Хэвон склонилась к нему почти вплотную, словно собиралась доверить какую-то тайну.
— А ведь на самом деле, — прошептала она, — я до смерти тебя боялась.
Тхэсу тяжело, со свистом дышал. Голос Хэвон звучал легко, будто она болтала о каких-то пустяках.
— Ты был воплощением моих кошмаров, и я думала, что никогда не вырвусь из этой западни. А потом я поняла, насколько Пак Тхэсу — ничтожный, пустой и жалкий человек. Было даже обидно. Мне стало невыносимо стыдно перед самой собой за то, что я столько лет дрожала перед таким ничтожеством.
— Я... я... я...
— Глядя на то, как ты теперь трясешься от страха, я чувствую к тебе жалость. И тогда я окончательно поняла: ты — пустое место.
Она бросила окурок на землю, раздавила его подошвой и спрятала руки в карманы пальто.
— Я больше тебя не боюсь. И я не чувствую той ярости, от которой можно сойти с ума. Вообще ничего не чувствую. А значит, мне больше нет смысла тебя держать.
— Но тогда... а как же... как же я? — Тхэсу наконец обрел голос. — Что мне теперь делать?
Хэвон промолчала.
— Как же мне... как мне теперь жить?
— Это уже не моя забота, — бросила она.
Она отвернулась. Порыв ветра коснулся ее щеки, и она привычным жестом убрала с лица мешавшую прядь волос.
— Теперь уже точно прощай, — напоследок пробормотала она.
И зашагала прочь. Легко и без тени сомнения, как в тот день, когда оставила его в серой бетонной камере, она уходила, бросая его в этом аду в полном одиночестве. Сердце Тхэсу бешено заколотилось. Он закричал в исступлении:
— Я на тебя заявлю!
Хэвон замерла. Глядя ей в спину, он начал торопливо, захлебываясь словами, выплескивать угрозы:
— Это... то видео! Я возьму его и пойду в полицию! Я все им расскажу! Я тебя засужу!
Женщина медленно обернулась. Тхэсу задрожал, видя, как в ее черных глазах вновь разгорается ярость. «Да. Смотри на меня так. Смотри с ненавистью, будто хочешь разорвать на части! Ненавидь меня! Я не могу остаться в этой черной грязи один. Ты не можешь меня вот так бросить». Он продолжал нести этот бред, едва не рыдая:
— Я все раскрою! Расскажу им, что ты со мной вытворяла! Все, до последнего слова!
Лицо Хэвон исказилось. Видя, что она готова наброситься на него и задушить прямо здесь, Тхэсу ощутил дикий восторг. «Прощай»? Ложь. Она не сможет его отпустить. Как она может уйти, когда он намертво к ней привязан? Это невозможно.
Но ярость в ее глазах, едва вспыхнув, начала медленно угасать, словно высмеивая его надежды. В ее взгляде остался один пепел. Она тяжело вздохнула, точно смертельно уставший человек, и безучастно проронила:
— Делай что хочешь.
И снова пошла вперед. «Прощай навсегда» — вот что говорил ее уходящий силуэт. Тхэсу не мог дышать. Земля уходила из-под ног. Он закричал, срываясь на визг:
— Я не шучу! Я правда на тебя заявлю!
Она больше не оборачивалась. Она уходила, оставляя его одного в этом аду. Тхэсу больше не знал, какими словами ее удержать. Глядя на ее удаляющуюся спину — такую свободную и легкую, — он вцепился пальцами в лицо, едва не раздирая кожу, а затем с диким воплем бросился следом. Тонкая оболочка, на которой он еще как-то держался, рассыпалась песком, и все его нутро выплеснулось наружу, точно зловонная рвота на асфальт. Он рухнул на колени прямо посреди дороги и вцепился ей в ноги. Тхэсу зарыдал в голос, уже не в силах владеть собой.
— Не уходи! Пожалуйста, не уходи! Как же я... как мне теперь жить одному? Что мне делать? Не бросай меня, я не хочу! Я ведь твой пес! Твой верный пес! Ты не можешь меня выбросить! Я буду делать все, что прикажешь! Все, что скажешь! Велишь ползать — буду ползать, велишь лаять — буду лаять!
— Отпусти, — бросила она.
— Я виноват! Прости меня! Нет, нет! Не прощай! Только не оставляй меня больше одного! Без тебя... без тебя я...
Он захлебывался в рыданиях, с отчаянием глядя на нее снизу вверх. Слезы лились ручьем, крупными каплями падая на землю.
— ...Мне кажется, я сейчас умру. Умру!
Он вцепился в полы ее пальто так крепко, словно хотел разорвать их в клочья, и жалко всхлипывал. Слезы заливали все лицо и в конце концов намочили ее одежду. Он больше не осознавал себя. Ползя по земле на коленях, он порывисто обхватил ее за талию.
— Пожалуйста, не бросай меня. Прошу, не бросайте. Х-хык. Прости меня. Прости! Не бросай меня.
— До самого конца думаешь только о себе.
Он вскинул голову. Женщина с бледным лицом на мгновение посмотрела в небо, а затем перевела взгляд на него. Он не понимал, что означает этот взгляд. Обещала ли она еще более глубокую бездну? Или же милосердие и спасение? На ее губах промелькнула едва заметная улыбка.
— Впрочем, я и сама думала только о себе, так что мы квиты.
— Хэвона.
— Ладно. Еще немного тебя побалую.
Пробормотав это с горькой усмешкой, женщина опустила руку и погладила его по голове. Он вздрогнул. Холодные пальцы коснулись его макушки, а затем медленно скользнули вниз, слегка оцарапав мокрую от слез щеку.
— Ровно до тех пор, пока меня не начнет от тебя воротить.
Обливаясь слезами, он смотрел на нее снизу вверх со страхом и восторгом. Пусть это лишь на мгновение — ему все равно. «Если в эту секунду ты примешь меня, если твои руки причинят мне боль, я готов умереть прямо здесь». Опьяненный запредельным наслаждением и отчаянием, он забормотал как безумный:
— ...Я не против, даже если ты меня убьешь своими руками.
На эти безумные слова, вырвавшиеся в порыве страсти, она лишь молча улыбнулась. В этой улыбке сквозила то ли насмешка, то ли мрачное удовольствие. Он приник к ее холодному телу и закрыл глаза. Теперь он понимал, почему самец богомола идет к самке, зная, что его ждет смерть.
«Это правда. Я не против, если ты меня съешь. Нет, я хочу этого. Растерзай меня и сожри без остатка». Охваченный восторженным трепетом, он шептал:
— Ты — моя могила. Ты — моя...
