С того дня всякий раз, когда она открывала дверь, он чувствовал облегчение. Заслышав прихрамывающие шаги или лязг замка, он вскидывал голову, точно пес, задравший хвост. Когда она заглядывала внутрь, он наконец переставал бояться, что его бросили, и расслаблял плечи. Ее улыбка и вопрос «Как ты тут?» вызывали у него радость. Он привык к небрежно брошенной на пол еде, к тому, что приходится есть без рук, уткнувшись лицом в миску, и даже к многочасовому висению на цепи. Он принимал все это без тени протеста.

В какой-то момент он осознал: эта женщина — полновластная хозяйка комнаты. Бог. Она могла делать с ним что угодно. Перестанет кормить — и он умрет от голода. В любой день она может навсегда лишить его света. Может искалечить, заставить мучиться от боли или содрогаться от наслаждения. Если она захочет, то просто убьет его, стерев всякое упоминание о нем в этом мире. Он был стрекозой, запертой в ее коробке. Нет, псом. Псом на привязи. Жалким кобелем, который до боли в сердце тоскует по безжалостной и равнодушной хозяйке. Чем он отличался от грязной дворняги, что подставляет брюхо и преданно скулит, выпрашивая небрежно брошенную кость или случайную ласку?

«Неужели я так и проживу до самой смерти?»

Привалившись к стене, он в тысячный раз прокручивал в голове одну и ту же бессмысленную мысль. Надежда на спасение давно угасла. Может, когда-нибудь его и найдут, и он выйдет отсюда. Но сможет ли он снова стать прежним Пак Тхэсу? Что-то внутри него было сломано навсегда.

«Не знаю. Думать... лень».

В полузабытьи он безучастно разглядывал тусклую лампу на потолке. Над его лицом, застывшим в истоме после пережитого наслаждения, плыли сизые клубы дыма. Не поворачивая головы, он перевел взгляд на женщину, сидевшую на дешевом диване. С тех самых пор — а точнее, с того дня, когда она вернулась после долгого отсутствия, — она повадилась курить здесь. Выкуривала одну-две сигареты, пока он ел или, как сейчас, лежал в оцепенении, а затем молча уходила. В эти минуты она казалась странно опустошенной. Прежний яростный блеск в ее глазах угас, словно выгорел дотла, и она все реже язвила.

Он не понимал, что это значит. Не мог разобрать, к лучшему эти перемены в ее поведении или к худшему. Порой это пугало его, напоминая затишье перед бурей, а иногда в нем вспыхивала робкая надежда: а вдруг ее непонятная, извращенная ярость наконец утихла?

— Сигарету хочешь? — спросила она внезапно.

Поколебавшись, Тхэсу кивнул. Женщина поднялась с дивана и подошла к мату. Он, превозмогая дрожь в руках, приподнялся. Она вложила сигарету в его сухие, потрескавшиеся губы, наклонилась и дала прикурить от своей. Несколько прядей ее волос коснулись его щеки.

Тхэсу затянулся, не сводя затуманенного взора с ее бледного лица, оказавшегося в тени. В горле запершило. Он закашлялся, но продолжал жадно втягивать горький дым. Она молча наблюдала за ним, а затем спросила:

— Смирился?

— Что?

— Я спрашиваю, ты больше не думаешь о том, как выбраться отсюда?

Он тупо захлопал глазами. Трудно было поверить, что она спрашивает о таком. Не хочет ли он выйти? Что за вопрос? Конечно, хочет, как иначе! Тхэсу уже собирался ответить, но вовремя осекся. Он не понимал, к чему она клонит. А вдруг честное «хочу» обернется еще более жестокой расправой? Но и лгать ей в надежде угодить было бессмысленно — она все равно не поверит. Ему вспомнилась легенда о женщине с разрезанным ртом: если на ее вопрос «Красивая ли я?» ответить «да», она убьет тебя за ложь, а если «нет» — убьет, потому что обиделась. (1)

— Я… я…

Он бормотал, запинаясь и судорожно комкая в пальцах сигарету. По лбу скатилась капля холодного пота. Женщина, пристально наблюдавшая за ним, вдруг криво усмехнулась.

— Значит, ты вообще ни о чем не думаешь. Ты просто бросил это занятие. До чего же удобно устроены твои мозги. Я поражена.

— Что… что ты имеешь в виду?

Ее взгляд сделался острым и колючим. Тхэсу на миг показалось, что она его ударит. Но женщина не шелохнулась; она постояла, задумчиво глядя на него сверху вниз, а затем медленно отвернулась. Когда она направилась к двери, у него внутри все похолодело. Тхэсу в отчаянии попытался остановить ее — она уже подхватила сумку и пакет с мусором, собираясь уходить.

— Ты… ты злишься? Н-но что я такого сделал? Нет! Я не об этом… Ты же придешь завтра?

Сигарета в ее руке беззвучно тлела. У него во рту все пересохло от страха. Она могла уйти прямо сейчас и больше никогда не вернуться. Могла оставить его здесь, пока он не превратится в иссохший труп. Тхэсу в ужасе выпалил:

— Ты ведь не бросишь меня снова? П-придешь завтра?

Она молчала.

— Ты же сказала, что будешь растить меня как пса! Что будешь растить всю жизнь! Значит… значит, нельзя меня бросать! Так нельзя!

Уголки ее губ внезапно дрогнули. Это была странная улыбка — то ли насмешливая, то ли полная жалости. Тхэсу, глупо хлопая глазами, неловко улыбнулся ей в ответ. Она протянула ему почти догоревшую сигарету.

— Потуши ее ртом. Тогда приду.

Он мгновенно побледнел. Смертельно напуганный, он уставился на белый столбик сигареты, от которого еще поднималась тонкая струйка дыма. Снова посмотрел ей в глаза. В них не было ни капли сострадания — только ледяная жестокость. Глядя в это холодное, похожее на маску лицо, он медленно открыл рот. Он вспомнил, как в армии один заядлый курильщик из старослужащих иногда гасил сигарету об язык. Сильного ожога быть не должно. Немного обжечь язык или остаться в этой комнате в полном одиночестве — выбор был очевиден.

Она, не колеблясь, вдавила окурок прямо в центр языка. Тхэсу тонко заскулил. Он принялся судорожно отплевываться от горького пепла и ошметков табака, лихорадочно вытирая язык тыльной стороной ладони, а женщина заливисто расхохоталась.

— Я прямо как школьная хулиганка, да?

Он потерянно смотрел на нее. Словно хваля за послушание, она небрежно потрепала его по волосам и отвернулась. Тхэсу поспешно вцепился в ее руку.

— Завтра… придешь?

— Приду.

Она слегка нахмурилась, явно теряя терпение, и сверкнула глазами.

— Я же сказала, что приду. Хватит липнуть.

Он вздрогнул и отпустил ее руку. Женщина еще мгновение смотрела на него, бледного и обливающегося холодным потом, а затем открыла дверь и вышла. Язык немел и саднил. Во рту все еще стоял вкус пепла. Тхэсу подошел к раковине и прополоскал рот. Случайно взглянул в зеркало — на него смотрел человек с затравленным лицом. Он вытерся мокрой рукой, вернулся на мат и с головой закутался в грязное одеяло.

Ему приснился кошмар.

Это было в то время, когда он недолго жил в деревне. Он изнывал от скуки. Автобусы там не ходили, в школу приходилось ездить на велосипеде. Ни Макдоналдса, ни катка, ни залов с игровыми автоматами — глухомань. Вокруг только рисовые поля, грядки да сопливая деревенская мелюзга. Мысль о том, что здесь придется провести год, а то и два, приводила его в ярость. От злости он ловил лягушек в ближайшем пруду и убивал их. Расплющивал бьющихся существ камнями, а иногда сажал в стеклянную бутылку и поджигал. Сперва ему было весело, но быстро наскучило.

Вскоре он нашел себе новую забаву. Смастерил рогатку и вместе с шайкой школьных задир отправился охотиться на птиц. Каждый день он в компании шести мальчишек ловил воробьев и поджигал их. Но вскоре ему захотелось добычи покрупнее. Он мечтал, как в мультфильмах, поймать оленя или кабана. Конечно, для учеников начальной школы это было невозможно. И вот однажды, после долгих и напрасных поисков, они наткнулись на полудохлую бродячую собаку.

Это была грязная, облезлая дворняга, до которой никому не было дела. Мальчишки поймали ее и связали веревкой. Они таскали ее за собой и завывали, точно индейцы, обнаружившие дичь. Напуганная собака припала к земле и скулила, а потом вдруг бросилась на него и укусила за ногу. Тхэсу рассвирепел. Он замахнулся, чтобы ударить псину, но та пустилась наутек. Мальчишки с криками бросились вдогонку. Тхэсу бежал вместе со всеми. Пока он преследовал зверя, лавируя между деревьями, его охватывал азарт. Он чувствовал себя настоящим дикарем. Казалось, он способен на что угодно. В тот миг он был готов изловить собаку и оторвать ей лапы, как делал это с лягушками. Как она посмела его укусить! Он хотел отплатить ей вдвойне, только тогда бы он успокоился. Тхэсу рванулся вперед и вцепился в веревку на шее псины.

Он резко вскинул руку, собираясь подвесить животное на дереве, и собака издала предсмертный визг. Но что-то было не так. Голова, оказавшаяся наверху, была круглой. Тхэсу широко раскрыл глаза и закричал. На веревке болталась не собачья голова, а его собственная.

— А-а!

Он подскочил на месте, судорожно хватая ртом воздух. Перед глазами снова была унылая обстановка комнаты. Тхэсу тяжело дышал, тупо глядя на капли пота, падающие на пол. Сердце противно колотилось. Неужели он и правда так жестоко издевался над животными? В голове все путалось, словно в тумане. Он помотал головой. Когда он жил в деревне, то и правда верховодил местными мальчишками, но они всего лишь играли в карточки и запускали волчки. Бывало, конечно, что они дрались и кто-то получал легкие ссадины, но до таких зверств никогда не доходило.

«Видно, из-за того, что я заперт здесь, из-за жуткого стресса снятся такие сны…»

Он попытался унять тошноту. Во рту было сухо и противно. Язык, прижженный сигаретой, все еще саднил. Тхэсу, пошатываясь, поднялся и сделал несколько глотков из крана. Он начал смывать с лица липкий пот, когда послышался лязг. Обернувшись, он увидел женщину, которая входила в комнату.

— Как ты тут?

Встретившись с ним взглядом, она лучезарно улыбнулась. Тхэсу постарался отогнать остатки кошмара и неловко кивнул. Женщина, насвистывая под нос, сняла кардиган, положила сумку на диван. Он замер, настороженно наблюдая за ней. Ее приподнятое настроение не предвещало ничего хорошего.

— Чего стоишь? Иди сюда, пора поесть.

Она достала из сумки квадратный контейнер и поманила его рукой. Он помедлил, но послушно подошел и сел перед ней. На этот раз это был не обычный обед из супермаркета. Когда она открыла крышку, он увидел толстые роллы кимбап. Раньше она иногда бросала ему хлеб или молоко, но кимбап принесла впервые. Он невольно протянул руку, но, спохватившись, глянул на нее и уткнулся лицом в контейнер. Кимбап было удобно есть и так: не нужно бояться, что соус или рис перепачкают все лицо. Он запихивал в рот толстые куски один за другим. Еда, которую он не пробовал уже очень давно, казалась невероятно вкусной. Когда он, торопливо проглатывая куски и едва не давясь, опустошил контейнер, женщина убрала пустую упаковку.

— Умойся.

Он недоуменно посмотрел на нее. Женщина принялась рыться в сумке и что-то достала. Неужели опять какая-то пыточная штуковина? Опасливо косясь на нее, он поплелся к раковине. Кое-как смыв воду с лица, обернулся и увидел, что она сидит возле душа. Тхэсу тревожно забегал глазами.

— Ч-что ты задумала?

— Подойди и сядь.

Она проигнорировала вопрос и просто отдала приказ. Он бессильно подчинился. Как только он опустился на холодный бетонный пол, она принялась мазать его еще влажное лицо каким-то средством. Тхэсу невольно втянул голову в плечи.

— Что это?

— Просто пена для бритья. Сиди смирно. Дернешься — сдеру с тебя кожу этой штукой.

Она продемонстрировала ему одноразовую бритву. Он застыл, не смея пошевелиться. Женщина начала аккуратно сбривать редкую щетину на лице. От ощущения острого лезвия, скользящего по коже, по загривку пробежали мурашки. Он боялся даже вздохнуть.

— Поверни голову вот так.

Она потянула его за ухо, и он покорно повернулся. Бритва плавно скользнула от щеки к подбородку. Тхэсу прошиб пот. Что она задумала? Почти все, что она делала, не поддавалось логике, но бритье — это было совсем неожиданно. Пока он терялся в догадках, она уже закончила. Женщина сполоснула его лицо из душа, достала расческу и принялась за волосы. Она так грубо тянула спутанные пряди, что у него на глазах выступили слезы.

— Зачем… зачем это вдруг…

— Сиди смирно, если не хочешь остаться без глаза.

Перед лицом сверкнуло лезвие. Не успел он сообразить, что происходит, как длинная челка, спадавшая на переносицу, была срезана. Волосы не чувствуют боли, но Тхэсу вздрогнул всем телом, будто ему резали кожу. Женщина безжалостно работала ножницами, состригая лишнее. Он и не думал сопротивляться; он застыл и безучастно смотрел, как остриженные волосы колют кожу, падая вниз. Раньше он так пекся о своей прическе, а теперь ему было все равно, даже если она обретет его налысо. Он понимал, что не сможет ей помешать.

— Ну вот и все.

Она похлопала его по макушке, поднялась и включила душ. Тхэсу вздрогнул от ледяных струй, ударивших в темя. Женщина, не обращая внимания на его реакцию, принялась мыть ему голову. Она выдавила щедрую порцию шампуня и начала яростно взбивать густую пену. От ее грубых движений он вжимал голову в плечи. Она терла его скальп так, будто стирала белье, а затем снова включила холодную воду и смыла пену. Все это время он просто сидел, съежившись, и не понимал, что происходит.

— Ну, так-то лучше…

Она вытирала его голову чистым полотенцем, и из-за шороха ткани он почти не расслышал ее слов. Тхэсу вытянул шею и украдкой взглянул в зеркало. Выглядел он, как ни странно, вполне прилично. Взлохмаченная шевелюра, закрывавшая шею и лицо, теперь была аккуратно подстрижена. Однако облегчения он не почувствовал — тревога лишь усилилась. Что она собирается делать теперь? Он робко покосился на нее, и в этот момент она потянула за цепь на его запястьях. Хотя она не прикладывала силы, он покорно поплелся следом. Женщина пристегнула цепь к креплению над матом.

Похоже, сегодня все пойдет по обычному сценарию. Внизу живота потянуло — то ли от страха, то ли от предвкушения.

— Сядь.

Он сразу опустился на мат и привалился спиной к стене. Из-за цепи руки оказались задранными вверх. Плечи затекли, и он попытался размять шею, но в это время женщина достала кожаные ремни и обхватила ими его щиколотки.

— Прижми голени к бедрам.

Он понял, какую позу она требует принять, и густо покраснел, но подчинился. Как только он развел колени и прижал пятки к бедрам, женщина обмотала его ноги ремнями и туго затянула их. Теперь он был полностью обездвижен и распластан перед ней.

— Я еще ничего не сделала, а у тебя уже встал?

Тхэсу вздрогнул, когда она коснулась его напряженной плоти. Он опустил взгляд и увидел член, который дергался, возвышаясь над заросшим пахом. Осознав, что одно только ограничение свободы вызывает у него эрекцию, он покраснел до кончиков ушей. Женщина погладила набухшую головку и криво, почти ласково усмехнулась.

— Ну и извращенец. Тебе нравится, когда с тобой так обращаются?

— Я… я…

Она обхватила его напряженную плоть и отогнула вниз. Тхэсу издал нелепый стон и задергался. Женщина сухо рассмеялась, подобрала с пола тонкий кожаный ремешок и обмотала его вокруг основания члена. Он судорожно вздохнул от боли — она затянула ремень слишком туго. Застегнув пряжку, она пропустила еще один ремешок под мошонкой и затянула его. Яички натянулись, став похожими на черепашьи яйца. Это выглядело отталкивающе, жалко и грязно — словно сцена из самого жесткого порно. Стыд и унижение обжигали его, но даже эти чувства вскоре начали превращаться в удовольствие. Ему хотелось поскорее потерять рассудок. В этот момент женщина отошла к сумке и что-то достала. Тхэсу в ужасе расширил глаза.

— Чего удивляешься? Мы ведь уже снимали раньше.

Он открыл рот, но не смог вымолвить ни слова. Объектив камеры зажужжал. Женщина медленно приближалась, наводя на него цифровой фотоаппарат.

— Не надо!

— Не дрожи. Будет одним видео больше или меньше — какая разница?

Она бросила это вскользь и опустилась на колени у его бедер. Объектив запечатлел его лицо, затем медленно скользнул по груди вниз, к стянутым ремнями половым органам. Тхэсу в ужасе дернулся.

— Убери!

— О чем ты? Самое интересное я еще даже не начала.

Она подняла руку, в которой держала тупой предмет толщиной в два пальца. Тхэсу побледнел, узнав вещь. Женщина одним движением ввела устройство в его сжавшийся анус. От уже привычного раздражения он вскрикнул и выгнулся всем телом. Электрический разряд прошел через поясницу — она попала точно в эрогенную зону. Но это было не все. Она щелкнула выключателем, и устройство начало вращаться. Он закричал, задергав бедрами, а она продолжала снимать, не упуская ни единой детали.

— А-а-а! Х-хватит… пре-прекрати! А-ах!

— Уже кончаешь?

Она поднесла камеру к самому его лицу. Тхэсу отчаянно закрутил головой. Тогда она вцепилась ему в волосы и силой заставила смотреть прямо в объектив. Он поднял на нее молящий взгляд. Сквозь ворот ее свободной рубашки он вдруг увидел округлую грудь и лифчик. При виде этой белой кожи кровь еще сильнее прилила к низу живота. Тхэсу не верил самому себе: как он мог испытывать возбуждение от ее тела в такой ситуации?

— Не время отвлекаться.

Она с силой надавила коленом в джинсах прямо на его эрекцию. Тхэсу захлебнулся стоном. Женщина выпрямилась и начала снимать его в полный рост. Он неосознанно подался вперед, потираясь членом о ее колено.

— Что будет, если я покажу запись твоей матери?

Тхэсу, только что всхлипывавший и тяжело дышавший, замер, словно его окатили ледяной водой. Он не поверил своим ушам. В надежде, что это слуховая галлюцинация, он посмотрел на женщину, но та лишь криво усмехнулась.

— А зачем я тебя побрила и подстригла? Чтобы она точно узнала своего сына, когда увидит.

— Т-ты… ты не…

Устройство внутри задрожало быстрее. Тхэсу выгнул поясницу. Он из последних сил цеплялся за ускользающее сознание. Его прошиб холодный пот, а желудок скрутило от боли. Он забился, пытаясь приподняться, но кожаные ремни держали крепко. Сглатывая стоны, он попытался заговорить как можно спокойнее:

— Ты лжешь… Если ты это сделаешь, то и сама… сама не спасешься. Твой голос на записи…

— Я изменю голос на компьютере и отправлю анонимно. Меня не поймают.

Она не шутила. Она действительно собиралась это сделать. Кровь застыла в его жилах. 

Глядя на его лицо, искаженное шоком, женщина удовлетворенно продолжила:

— Даже если меня найдут — мне плевать. У твоей матери ведь гипертония? И с сердцем не все в порядке.

Тхэсу беззвучно шевелил губами. Ей не нужен был его ответ, и она буднично добавила:

— Суен говорила, что мать совсем слегла после твоего исчезновения. Если она увидит такое видео с пропавшим сыном… умрет на месте, как думаешь?

Мир перед глазами поплыл. Тьма, словно разлитые чернила, начала заполнять все вокруг, и лицо женщины уродливо исказилось. Это был дьявол. Именно так выглядит лицо дьявола.

— Может, скажешь пару слов любимой мамочке на прощание? Господин Пак Тхэсу, что вы чувствуете в данный момент?

— А-а-а… А-а-а-а! А-а-а-а-а-ах!

Тхэсу, оцепенело слушавший ее, вдруг истошно закричал. Голова пошла кругом. В сознании что-то надломилось. Тонкая нить, еще державшая рассудок, с треском лопнула. Он забился в конвульсиях, вопя во все горло так, что едва не лопались сосуды. Лязг цепей оглушительным эхом отозвался в ушах.

— Почему, почему, почему!

Этот вопрос он повторял тысячи, десятки тысяч раз. Слезы текли ручьем. Глядя на женщину покрасневшими глазами, он изрыгал скопившийся внутри яд. Он выплескивал все то, что до этого подавлял страх.

— Сука, за что мне это!

— Я же говорила, что не люблю шум, — она вытащила из заднего кармана джинсов складной нож и приставила к кадыку. — Просто сопи, как кобель в течке.

Он стиснул зубы. Тхэсу смотрел на нее с убийственной злобой, а из глаз градом катились слезы. Вдруг все это показалось ему смешным. До чего же нелепо было умолять это чудовище. Он ведь ползал у нее в ногах и молил о пощаде. Вилял хвостом, как преданный пес. Собственная слабость вызывала тошноту. Надо было просто умереть. Убить ее и сдохнуть самому. Сделать это раньше, пока он не стал еще большим посмешищем, пока не пал еще ниже.

— Тебя ведь за всю жизнь никто так и не полюбил, — выдавил он сквозь сжатое горло. 

Женщина нахмурилась. Острие ножа слегка укололо кожу, но ему было плевать. 

— Никто и никогда на тебя не смотрел! Даже если что-то и наклевывалось, ни один мужчина в мире не смог бы любить тебя. Кто захочет такую уродку, такую извращенку!

— Ты так сильно хочешь умереть?

— Ты ведь девственница, да?

Когда с ее лица исчезла всякая тень усмешки, в его груди забурлило извращенное ликование. Он уже не мог остановиться. Слова лились безудержным потоком.

— Сходишь с ума, потому что тебя никто не трахал. Мозги совсем спеклись от недотраха, вот и придумываешь себе всякие мерзости. Тебя бросил мужик, и ты разозлилась. Решила похитить парня своей подруги и сорвать на нем злость своими извращениями! Еще бы! Какой нормальный человек захочет вставить такой психопатке! Тебе стало жаль саму себя — старую деву, которой суждено сгнить в одиночестве! Ты возненавидела мужчин! Поэтому творишь все это. Эту собачью херню! Просто у тебя крыша поехала от отсутствия секса!

Женщина занесла нож. Но он не замолчал. Нужно было ударить ее словом еще раз, искромсать ее. Он плюнул ей прямо в лицо.

— Сука в течке — это ты! Тварь!

Раздался резкий лязг. Нож, брошенный ею, ударился о стену рядом с его головой и с грохотом отлетел на пол. У него волосы на затылке встали дыбом. Тхэсу затрясся всем телом, но из горла вырвался хриплый, похожий на всхлип смех. Она оставила камеру и поднялась. Глядя на нее снизу вверх, он продолжал сыпать проклятиями.

— «Убью, убью»… одни слова! У тебя даже смелости не хватило! Все это дешевые понты! Слышишь, сука!

Он хохотал как безумный, захлебываясь ругательствами. В этот момент женщина стянула с себя джинсы и швырнула их на пол. Смех оборвался. Следом она сняла трусы. Перед его глазами предстали белые тонкие ноги, густые лобковые волосы, плоский живот и округлые бедра. Он широко раскрыл глаза, не понимая, что происходит. С искаженным лицом — то ли в улыбке, то ли в гримасе — она встала над ним, расставив ноги.

— Что… что ты делаешь?

Между ее разведенных бедер мелькнула розовая плоть. Он затаил дыхание. С перекошенной улыбкой на пылающем лице она опустилась к нему.

— Попробуй на вкус эту суку.

Она обхватила рукой эрегированный член и направила его к себе. Головка коснулась влажного лона. От этого ощущения по его телу пробежала дрожь. Женщина медленно опускалась, пока член не поглотила тугая горячая глубина. Из его горла вырвался звук — не то стон, не то крик.

— Ну и как тебе — входить в суку в течке?

Она опустилась еще ниже, загоняя член до самого основания. Внутренние мышцы пульсировали, липко обволакивая его. Невероятно. Он внутри. Внутри Кан Хэвон. Женщины, которую он ненавидел до глубины души. От шока он открыл рот, в голове стало пусто. Женщина, чье лицо исказилось от боли, стиснула зубы и начала яростно двигать бедрами. Он выругался. Она хмыкнула и сорвала через голову рубашку. Перед его глазами закачалась грудь в бежевом бюстгальтере. Сознание мутилось. Стимуляция внутри ануса, о которой он на миг забыл в порыве гнева, снова прошила мозг.

— Почему ты двигаешь тазом? Нравится трахать суку? А? Тебе так приятно иметь меня, что ты сам работаешь бедрами?

— Не… не надо… а-ах!

Она подняла руку, которой до этого опиралась на его живот, и с силой, до синяков, выкрутила ему сосок. Тхэсу хрипло застонал. Гнев, переполнявший его до краев, в одно мгновение сменился наслаждением. Хорошо выдрессированное тело забилось само по себе, находя удовольствие посреди боли и унижения. Он не мог остановиться. Никак не мог. Внутри все кипело. Женщина как безумная задвигала бедрами, сидя на нем. Тугое лоно постепенно увлажнялось, и с каждым толчком раздавался влажный хлюпающий звук. Рассудок мутился. Он не понимал, что вообще происходит. Неужели это секс? Разве секс бывает таким? Он не знал. Сознание поплыло, будто он вошел в женщину впервые в жизни. Влажная, горячая, мягкая плоть, которая сжимала его словно живая. Подпрыгивающая грудь. Мягкость ягодиц, давящих на промежность. Раздавленный запредельными ощущениями, он громко закричал.

— П-прекрати… хватит!

— Каково это — когда тебя насилует женщина? Чувствуешь себя ничтожеством? Стыдно?

— У-у, а-а, а-а-а!

— Ха-ха, я сейчас делаю это. С Пак Тхэсу… Я делаю это с Пак Тхэсу. Ах, как же смешно. Ха-ха, ха-ха-ха!

Кан Хэвон разразилась безумным смехом и вцепилась в свои растрепанные волосы. Длинные пряди спутались и разметались в беспорядке. Возбужденное лицо, мелькающее сквозь густые волосы, выглядело до жути порочным. Тхэсу сомневался в собственном рассудке — как он мог видеть в этом соблазн? Но он не мог отвести взгляда от женщины. Ее лицо исказили наслаждение и ненависть, щеки покраснели до самых ушей, а в глазах сверкало безумие. Она пожирала его. Поглощала кусок за куском. Он открыл рот. Метаясь между страхом, возбуждением и гневом, он закричал, сам не понимая, что несет:

— А-ах! С-сдохни! Чокнутая… чтоб ты сдохла! Сдохни!

— Сейчас кончишь? Хочешь кончить в меня?

В исступлении выкрикнула она и задвигала бедрами еще быстрее. От этого яростного трения из его горла вырвался сдавленный звук. Нет. Его действительно душили. Женщина протянула руку и сдавила ему горло.

— Так я тебя на тот свет и отправлю.

— У! Кх-х!

— У-ха, у-у-ух… А-а… а-а-ах!

Женщина, душившая его с убийственной силой, мелко задрожала. Ее лоно скользило, туго сжималось и выталкивало его плоть, пульсируя, словно пытаясь сожрать целиком. Он дернул головой. Она упорно сжимала пальцы у него на шее и жмурилась. Покрасневшие веки. Влажный, распухший язык. Глаза, полные возбуждения и ярости. За секунду до того, как он чуть не задохнулся, она выгнулась, разжала пальцы и, схватившись за лицо, запрокинула голову. Внутри все мелко забилось, сузившись до удушья. Он тоже достиг оргазма. Точнее, его тело содрогалось от равного по силе чувства, но кожаный ремень не давал ему кончить. Тхэсу мучительно хватал ртом воздух. В полубреду он инстинктивно дергал бедрами, пытаясь сбросить это неразрешенное напряжение. Он всхлипывал, толкаясь тазом. Глядя на это зрелище, женщина выпрямила обмякшее тело и снова приподняла бедра.

— А-а-ах!

— Ты наверняка… жалел об этом…

Член, выскользнувший почти до самой головки, снова оказался глубоко внутри. Тхэсу вжался затылком в стену. Ее ноги дрожали от усталости, но она с остервенением продолжала двигаться, выплевывая непонятные слова.

— Наверняка жалел, до смерти жалел.

— Ха-ах! А-а… ах! А-а-ах!

— Я так думала!

Она поднималась и опускалась, царапая собственное лицо. Длинные волосы взлетали и падали ей на тонкую шею, плечи и грудь. Казалось, его заживо грызет дикий зверь. Он умрет. Она сожрет его, и он правда умрет. Охваченный ужасом, он закричал:

— Н-не надо… а-ах! П-прекрати! С-сними… Отпусти меня!

— А ты все, все забыл! Начисто забыл!

— Х-ха-а-ах!

Двигаясь на нем, она впилась ногтями в его грудь, словно хотела вырвать кусок мяса. Внизу снова пульсировало невыносимое желание кончить. Казалось, все внутри оборвется. Или взорвется. В ужасе от того, что плоть может просто лопнуть, если он немедленно не разрядится, он отчаянно забился бедрами. В этот момент внутри с глухим хрустом что-то лопнуло. Он кончил так, будто умирал. Боль была сильнее, чем когда в уретру вставляли стержень. Закатив глаза, он дергался в конвульсиях. Женщина стиснула его бедрами и разразилась смехом, похожим на рыдания.

— К-кончил. Пак Тхэсу кончил в меня. Пак Тхэсу… Ха-ха-ха, как смешно! До чего же смешно!

Хихикая и подпрыгивая на нем, женщина вдруг с перекошенным, как у призрака, лицом впилась зубами в его плечо. Словно самка богомола, пожирающая самца после спаривания. Волосы на затылке встали дыбом. Он закричал сквозь слезы. Она снова начала двигаться. С лицом, полным злобы, она дрожала и исступленно билась на нем. В этой невыносимой смеси наслаждения и боли его рассудок и тело рушились. Это продолжалось до тех пор, пока он не потерял сознание.

***

Прим. пер. Кутисакэ-онна (яп. 口裂け女, букв. «женщина с разорванным/разрезанным ртом») — известная японская городская легенда о прекрасной женщине, которая была изуродована и убита своим ревнивым мужем, а затем вернулась в мир живых как мстительный злой дух. Если вы смотрели «Магическую битву», у Сугуру было такое проклятье. Он ей в Тоджи запустил.