«Тхэсу ни в чем не виноват».

Он повторял эти слова вслед за голосом. Да. Я ни в чем не виноват.

«Это просто невезение».

Верно, просто не повезло. Я не сделал ничего плохого. Пока он твердил это, в голове крепла мысль, что все и впрямь в порядке. Мир вокруг него всегда был светлым, уютным и правильным. В любом случае.

«Конечно. Мой сын не мог поступить плохо».

Только теперь он понял, что это был голос матери. Когда она это говорила? Не успев задуматься об этом, он быстро выплыл на поверхность сознания. Первым делом перед глазами, тупо уставившимися в пустоту, возникла мигающая лампочка. Пока он отрешенно смотрел на ее бледный свет, мысли постепенно прояснялись.

«Я…»

Он бессознательно коснулся ноющей шеи и вздрогнул. Руки и ноги больше не были связаны. Тхэсу осмотрел себя, проверяя, все ли на месте. Грудь была покрыта царапинами и следами укусов, запястья под наручниками покраснели и воспалились, но, по крайней мере, тело было целым. Он не знал, радоваться ли этому или отчаиваться из-за того, что мучения продолжаются. Приподнявшись, он обхватил лицо руками. В этот момент послышался шорох. Вздрогнув, он обернулся и увидел лежащую ничком обнаженную женщину.

— А-а…

Бледное нагое тело, брошенные рядом кожаные ремни, валяющаяся в углу камера и одежда, которую она скинула. Память о том, что случилось перед обмороком, была пугающе отчетливой. Руки мелко задрожали. Он сделал это с ней. Занимался сексом с Кан Хэвон. В лобковых волосах между раздвинутых ног белели следы засохшей спермы. А вдруг она забеременеет? Его захлестнула тошнота, он отвернулся и уткнулся в унитаз. Кислота жгучей волной подступила к горлу.

Тяжело дыша, он извергнул из себя кислую жидкость и вытер рот предплечьем. В голове эхом отдавались крики, которые он выл в безумном беспамятстве. Вспомнились ее глаза, сверкавшие ненавистью, и злобный смех. Он сглотнул всхлип. Кое-как придя в себя, он первым делом схватил цифровую камеру и с силой грохнул о пол. Аппарат со звоном разлетелся на куски. Тхэсу посмотрел на обломки дрожащим взглядом, а потом снова обернулся к женщине — не проснулась ли? Она лежала неподвижно. Словно труп.

«Если собираешься меня убить — делай это сразу, без колебаний. Потому что, если промахнешься, тебя ждет адская боль».

Слова, которые она когда-то произнесла, отозвались в мозгу эхом. Он тяжело сглотнул. Тхэсу посмотрел на ее тело и дрожащими руками вцепился в цепь, соединяющую наручники. Если убивать, то быстро и без колебаний.

Второго шанса не будет.

«Больше… больше нельзя».

Она окончательно сошла с ума. Неизвестно, что еще она выкинет. Возможно, она причинит вред не только ему, но и его семье. Нельзя больше оставлять все как есть. Он больше не мог этого терпеть.

«Я… со мной все будет хорошо».

Он вызвал в памяти лицо матери, которая любила и лелеяла его всю жизнь. К счастью, образ возник перед глазами очень четко. Мать, которая упорным трудом в ресторане подняла его на ноги, не давая ни в чем нуждаться. Она вместо чопорного и консервативного отца купила ему машину, сняла дорогую квартиру, оплачивала любые поездки и учебу. Разве он не жил всю жизнь в свое удовольствие, полагаясь на эту любовь? Хоть раз и я ради мамы…

«Эту дрянь… убью ее, а потом и я, и я…»

Он медленно двинулся к ней, ноги дрожали. Слезы брызнули из глаз. Сил терпеть больше не было. Эта женщина, эта адская комната, то, как его ломали и уродовали в ее руках, — все это осточертело. Пора кончать. Нужно это прекратить.

Затаив дыхание, он подошел к ней. На миг замешкался. Сразу наброситься и придушить? Или осторожно накинуть цепь? Холодный пот лил ручьями. Пусть он и был истощен, Кан Хэвон — женщина, а он — мужчина. Бояться нечего. Стиснув зубы, чтобы челюсть не дрожала, он наклонился. И в этот момент взгляд упал на белый шрам на ее бедре. Бугристый, неровный, словно на кожу накапали расплавленным воском.

Увидев его, он оцепенел. Тхэсу сам не понимал, почему это так его потрясло, и тупо смотрел на ее ногу. Шрам был старым и крупным. Сквозь спутанные пряди волос мелькнуло ее бледное лицо. По какой-то необъяснимой причине он пошатнулся и отступил на шаг. Глядя на лежащую женщину, он почувствовал, как перед глазами проносится какой-то образ. Его охватило мощное чувство дежавю, все тело забила дрожь.

Он уже видел эту сцену. Где-то видел.

«Не… не мог я этого видеть. Не медли, скорее…»

Надо затянуть цепь на ее шее. Так же, как она делала со мной. Как я сделал с той собакой.

«Собака?»

В мыслях воцарился полный хаос. Холодный пот катился градом. В голове что-то вспыхнуло яркой молнией. Перед глазами мелькали чужие, незнакомые картины. Он бежал по лесу. Преследовал собаку. В руке была зажата цепь, волочившаяся по земле… Он мотнул головой. Это просто обрывки кошмара. Нервы на пределе из-за жуткого стресса, вот и мерещится всякое. Нельзя больше медлить. Нужно убить ее, и все. Это не убийство. Она первая угрожала мне. Самооборона. Она творила со мной такое. Она заслужила смерть. Заслужила.

Он осторожно наклонился, занося над ней цепь. В этот миг она открыла глаза. Сквозь спутанные пряди на него безмолвно уставились мутные зрачки. Сердце оборвалось. Нужно было наброситься, схватить ее, пока она не сбежала или не дала отпор, но он не мог пошевелить и пальцем. Время застыло. Чувство дежавю стало невыносимым. Пустые глаза, смотрящие на него снизу вверх. Отразившееся в них его собственное, побелевшее от страха лицо. Она беззвучно шевельнула губами. И в тот же миг плотина, сдерживавшая сознание, рухнула.

«Что?..» Он пошатнулся, теряя равновесие. Воспоминания хлынули чередой вспышек. Ощущение было такое, словно в него ударила молния. Гора, багровая от палой листвы. Он тянет за поводок. Пойманная собака с воем волочится следом, а затем бросается на него. Снова чувствовать укус не хочется. Он оттолкнул ее, и она сорвалась в обрыв. Вздрогнув, Тхэсу заглянул вниз. Кровь течет ручьем. Длинная ветка проткнула ногу насквозь. И черные собачьи глаза, смотрящие на него снизу вверх.

«Собака?» Нет. Не собака. Девочка.

Он попятился. Я ничего об этом не знаю. Не знаю. Тот он, из воспоминаний, тоже пятился, бормоча то же самое. Я не знаю. Я не виноват. Просто развернулся и убежал. А потом сделал вид, что ничего не было. Ничего этого не было. Всего этого никогда не случалось! Он обхватил голову руками.

— Нет. Эта... эта собака... она... она меня укусила...

Впав в панику, он бессвязно забормотал что-то невнятное. Женщина медленно приподнялась. Это неспешное движение вызвало в памяти каскад образов. Воспоминания всплывали одно за другим, настолько отчетливо, будто все эти годы забвения были ложью. В сельской школе он и его одноклассники держали собаку. Нет. Это была не собака. Девочка. Нет. Не девочка. Собака. Это была собака. Собака. Собака! Держать девочку — что за бред? Они просто все вместе играли с собакой. Садились в круг с другими мальчишками и заставляли ее лакать прокисшее молоко или таскали на поводке по горам. Прятали в заброшенном сарае и запирали дверь на замок, чтобы не сбежала...

— Нет! Нет!

Впав в панику, он закричал так истошно, будто увидел призрака. Это не могла быть девочка. Я не мог такого сделать! Мама тоже говорила, что я ни в чем не виноват! Что это была просто слишком злая шутка! Она говорила, что все дети так играют! Я просто играл с собакой! Я ничего не понимал! Я был маленьким!

— Я... я... я ничего, ничего не!..

Женщина медленно приближалась. Пятясь, он зацепился за цепь и с грохотом повалился на пол. Он продолжал отползать назад. В широко раскрытых от ужаса глазах быстро вскипели слезы. Он что-то бессвязно лепетал, то ли оправдываясь, то ли умоляя, сам не понимая своих слов. Голова кружилась, почва уходила из-под ног. Незыблемая истина, на которой он держался — «я невиновен», — рушилась. Он лихорадочно, словно собирая обломки, твердил про себя: я не сделал ничего плохого. Это был несчастный случай. Просто игра. Я был ребенком! Совсем маленьким! Все это в прошлом!

— Да, точно! Я... я!..

— Вы все трогали меня, — прошептала женщина, садясь перед ним на корточки.

Он хотел сбежать, но из-за цепи не мог отступить дальше. Тхэсу судорожно вдохнул.

— Сначала раздели, а потом играли со мной, как с игрушкой. Заперли в том сарае и держали несколько дней.

— Такого... такого не было...

Ее глаза зловеще блеснули. Он издал сдавленный, хриплый звук. Все тело забилось дрожью. Желудок скрутило, он перевернулся и выплеснул на пол остатки желчи. Его рвало и рвало. Хотя выходить было уже нечему, он катался по полу, обхватив живот. В голове словно взорвался калейдоскоп. Потоки воспоминаний, которые он сдерживал и забывал, теперь хлынули наружу, разрывая мозг в клочья. Белое, исхудавшее тело. То, как они все вместе держали ее, пока она вырывалась, как смотрели, трогали и...

— Нет!

Он вцепился в голову. Он исступленно мотал головой, втираясь лицом в кислую лужу рвоты. Этого не может быть. Все это ложь! Галлюцинация! Я вижу видения! Меня зомбировали! Я не мог такого сделать! Не мог! Я... я!.. Это не мои воспоминания! Их подделали! Тут какая-то ошибка!

— А когда я попыталась убежать, ты погнался за мной и столкнул в обрыв.

Она легла рядом, прижавшись головой к его голове. Ее нагое тело было бледным и безжизненным, как у трупа. Тхэсу разрыдался. Глядя в его искаженное плачем лицо, она жутко улыбнулась. Нет. Ложь. Не может быть. Женщина ласково, почти шепотом, сказала ему, продолжавшему все отрицать:

— Теперь ты станешь моей собакой?

Слезы лились ручьем. Она повторила, и ее глаза хищно сверкнули:

— Станешь ведь?

— Хы-ы-ы...

Он не мог отвести взгляд от ее острого, как кинжал, взора. Где-то послышался звук закрывающейся двери. Словно дверь в большой мир захлопнулась навсегда. Схватившись за раскалывающуюся голову, он закричал надрывно, до хрипа. Девочка, упавшая с обрыва, шевельнула губами. Ее голос громом отозвался в ушах: «Убийца».

В тот миг он пришел в себя. Словно очнулся от гипноза. Что я наделал? Ноги подкашивались. Только тогда он внезапно — и по-настоящему осознанно — понял: там, внизу, в крови лежит не собака, а человек. Его захлестнул ужас. За убийство сажают в тюрьму. Я убил человека. Он бросился прочь. Ему казалось, что кто-то бежит следом, чтобы схватить его.

Задыхаясь, он вбежал в дом и спрятался в своей комнате. Заперся и залез под одеяло. Если он выйдет, его может поймать полиция. Он заплакал. Как же все так вышло? Он дрожал под одеялом, размазывая слезы. Перед глазами стояла длинная ветка, проткнувшая девочке ногу. Он бормотал: я не хотел ее убивать. Она первая меня укусила. Я просто толкнул. Она сама свалилась.

Глаза, полные обиды, плыли в мыслях, точно мираж. Страх был невыносим. А что, если она вернется призраком? Что, если меня закроют в тюрьме и я никогда не выйду? Нет! Не хочу в тюрьму! Пусть всего этого не будет. Сделайте так, чтобы этого не было! От жуткого ужаса он обмочился прямо под одеялом. Перестал ходить в школу. Когда родители открыли дверь ключом и, увидев его в судорогах, попытались отвезти в больницу, он забился под одеяло с таким криком, будто на улице его ждала верная смерть. Даже будучи ребенком, он понимал: жизнь кончена.

Сколько он так провел? Из школы начали звонить. Приходили люди. Решив, что это полиция, он в панике спрятался в шкафу. Мать долго о чем-то говорила с гостями, а потом вошла в комнату и обняла его, повторяя, что все хорошо. Сказала, что это был просто несчастный случай во время игры. Сказала, что та девочка жива. В игре всякое бывает, все в порядке. Он слушал ее снова и снова, и постепенно ему и впрямь стало казаться, что все наладилось. Ласковый голос успокаивал, и страх чудесным образом отступил. Да, ведь говорят же, что она жива. Просто несчастный случай, дети заигрались. Они бегали в прятки. Она первая меня укусила! Вот и все! Просто игра, просто случайность! Мама так говорит. Мама говорит, что все хорошо. Значит, ничего особенного. Ничего не случилось. Ничего и не было.

— Я только и думала о том, как тебя убить.

От этого внезапного зловещего голоса он вздрогнул и резко вскинул голову. Защищавшее его лицо матери вдруг обернулось лицом Кан Хэвон. Она погладила его по уху, хищно и восторженно улыбаясь.

— Тупое животное, которое живет себе припеваючи и нагло, вычеркнув из памяти все неудобное. Это ты.

«Это не так! Я... я!..»

Его затрясло, он отчаянно забился в ее руках, пытаясь вырваться. Женщина сжала его еще крепче, словно змея.

— Теперь твой черед.

Дыхание перехватило. Сейчас его убьют. От ледяного ужаса легкие заледенели. Она вцепилась ему в горло. Ее белки глаз начали наливаться чернотой, будто их пропитали тушью. Обливаясь черными слезами, она исказила лицо в призрачной гримасе. И вдруг это лицо превратилось в лицо той маленькой девочки. Той самой, которую он бросил в горах. Она все-таки пришла за ним, став злым духом.

— А-а-а!

Он резко вскочил. Собственный громкий вопль заставил его содрогнуться. Сердце бешено колотилось. Упираясь ладонями в шершавый цемент, он пытался отдышаться, как вдруг почувствовал горький запах дыма и замер. Тхэсу с трудом поднял голову и посмотрел в сторону дивана: женщина уже была одета и сидела там, покуривая сигарету.

— А, а-а...

Он издал странный звук, побледнев так, словно и впрямь увидел выходца с того света. Женщина безучастно посмотрела на него. У ее ног скопилась целая гора окурков. Она бросила туда же последний, раздавила его грязной подошвой и медленно поднялась. Он инстинктивно попятился. Но она буднично накинула сумку и направилась к двери, словно его больше не существовало. Сердце у него ушло в пятки.

— Почему!

Он порывисто заговорил. Женщина бросила на него через плечо безучастный взгляд. По спине Тхэсу пробежал холодный пот. Почему она молчит? Почему просто уходит? «Почему... меня...» Сердце билось неровно, сбиваясь с ритма. Он заикался, не в силах толком сформулировать, о чем хочет спросить; она же какое-то время смотрела на него холодным, колючим взглядом, а затем открыла дверь и вышла. Не понимая, что делает, он в спешке протянул к ней руку, но дверь уже плотно закрылась. Раздался лязг засова, щелчок замка, а следом послышались удаляющиеся шаги.

— Меня...

С отсутствующим видом он продолжал сжимать пальцами воздух, снова и снова бормоча вопрос, который так и не сорвался с губ. Что ты со мной сделаешь? Что теперь со мной будет? Что мне делать?

***

Он остался один. Началось адское время. Словно расплата за долгое забвение, воспоминания о прошлом хлынули на него потоком. В голове будто начали падать костяшки домино: одна мысль пробуждала другую, та оживляла следующую, и этот процесс повторялся бесконечно. Голова раскалывалась. Все было настолько отчетливо, что он уже не понимал, где реальность, а где плод его воображения. Образ девочки стоял перед глазами, точно мираж. Перепуганное лицо. Испачканные слезами щеки. Заношенная одежда и покрытые синяками руки и ноги. Это он довел ее до такого состояния. Он бил ее каждый раз, когда их взгляды встречались. Чем только не кормил. Смешивал остатки школьных обедов и заставлял глотать, давал прокисшее молоко, припрятанное в ящике стола, хлеб с насекомыми, древесную кору и даже землю. Когда ее тошнило от отвращения, он заставлял ее есть рвоту. Если она пыталась сопротивляться, он бил ее и таскал за волосы. Заставлял вставать на четвереньки и катался на ней верхом, как на лошади. Всем было весело. Все ненавидели Кан Хэвон. А раз ее ненавидели все, то и издевательства над ней не казались чем-то плохим.

С Кан Хэвон можно было делать что угодно — и это не считалось преступлением. Никто его не ругал. У нее даже не было родителей, которые могли бы прийти и заступиться. До чего же она была никчемной. Эта девчонка была собакой. Нет, даже хуже собаки. Стоило Тхэсу увидеть Кан Хэвон, как у него начинали чесаться руки. Растянутые рукава, старые пожелтевшие кеды, кое-как завязанные хвостики, грязное лицо. Его захлестывало омерзение. Как хочется раздавить пальцем ползущее по стене насекомое, как невозможно удержаться и не ткнуть палкой извивающегося червя, так и при виде этой девчонки в нем пробуждался дикий порыв. И он, не колеблясь, отдавался этому чувству.

— Ты ведь сама не сопротивлялась, — пробормотал он, обхватив колени. — Если бы ты сразу разозлилась, я бы не зашел так далеко. Ведь так? Почему ты не рассказала взрослым и не остановила меня? Ты тоже виновата. Ты просто терпела. Я думал, что так и надо. Я не знал, что это плохо!

В ответ на эти слова в памяти вспыхнуло воспоминание. Тощая девочка прильнула к его ногам, дрожа всем телом и умоляя: «Пожалуйста, хватит. Пожалуйста. Хватит». Он пнул ее, пока она рыдала. Когда она коснулась его одежды, он содрогнулся от отвращения, будто к нему прикоснулась многоножка. Другие дети загалдели: «О-о-о! Грязная! Она тебя заразила!» — и это разозлило его еще сильнее. «Кто разрешил тебе меня трогать!» — кричал он, осыпая ее ударами. Голова раскалывалась. Он сжался в комок, мучительно стеная. Не хочу вспоминать. Не хочу помнить. Пусть все, все исчезнет! Прочь из моей головы! Можно же просто сделать вид, что ничего не было! Я был ребенком! Совсем маленьким! Дети же не понимают, что творят!

«Меня до бешенства злит, что ты даже не понимаешь, почему я так с тобой поступаю». 

— Но я ничего не мог поделать! Шестнадцать лет прошло! Нет ничего странного в том, что я забыл! Это с тобой что-то не так! Это ты сумасшедшая, раз помнишь то, что было шестнадцать лет назад! 

Он выкрикивал эти оправдания, словно отбиваясь от невидимого врага. Но чем яростнее он сопротивлялся, тем безнадежнее становилось его положение, а видения — ярче. Дети, вставшие в круг. Он тоже там. «Раздевайся», — велел он, и девочка, побелев, залилась слезами. Он пригрозил запереть ее в этом сарае навечно, если она не подчинится. Она молила о пощаде, но в конце концов, всхлипывая, начала стягивать одежду. Тогда один из парней вытащил журнал, стащенный у брата, и предложил повторить то, что на фото. Они хватали и щупали бьющуюся в их руках девочку как хотели. Они не понимали сути того, что делают, но инстинктивно чувствовали, что творят нечто возбуждающее. Тхэсу мучительно сморщился и обхватил голову руками.

Хватит, прекратите!

«Не хочу вспоминать». Девочка кричала и вырывалась. И только теперь, только сейчас этот крик пронзил его сердце. Горький, нечеловеческий плач спустя шестнадцать лет наконец оглушительно зазвенел в ушах.

Она меня не простит. Она никогда не простит меня за то, что я сделал. Навалилось беспросветное отчаяние. В тот миг, когда ему показалось, что он достиг дна, он провалился еще глубже. Наконец-то он нашел ответ. Зачем? Почему? Вопросы, которые он задавал себе бесконечно, получили разрешение. Теперь он понял, почему оказался здесь. Тхэсу раздирал себе лицо ногтями. Слез больше не было. Из горла вырывались сухие хрипы, а пальцы до крови скребли пол. Ему никогда отсюда не выбраться. Та девочка, которую он когда-то бросил в горах, все-таки пришла за ним. Она явилась в облике мстительного духа.

— Х-хы... хы-ы-ы... а-ах! 

Уткнувшись носом в пол, он выдавливал из себя скупые слезы. И бормотал, точно безумный: Это тюрьма. Эта комната была уготована мне как тюрьма. Это моя…

***

— Как ты тут? 

Он не знал, сколько прошло времени. По ощущениям — дня два или три, но уверенности не было. С тех пор как женщина ушла, он не сомкнул глаз. Из еды — лишь пара глотков воды. Впрочем, раз он еще не потерял сознание, возможно, времени прошло не так уж много. Он поднял голову и посмотрел на женщину, стоящую в дверях. Она лучезарно улыбнулась и помахала пакетом с едой.

— Совсем вылетело из головы, что вчера нужно было принести обед. Подумала, что ты проголодался, поэтому сегодня принесла с запасом.

Она заговорила вкрадчиво, болтая о вещах, которые обычно обходила стороной, и положила сумку на диван. Ее будничность пугала больше всего. Тхэсу казалось, что было бы легче, если бы она злилась, кричала или обвиняла его. Собрав все силы, он выдавил:

— Я... я... все… Я все вспомнил.

Язык не слушался; пока он произносил эту короткую фразу, дважды прикусил щеку. Женщина, рывшаяся в сумке, замерла. После гнетущей, высасывающей жизнь тишины она безучастно обронила:

— Вот как?

Затем открыла контейнер с едой и как ни в чем не бывало поставила перед ним. Тхэсу растерялся от этой реакции, которая словно говорила: «Ну и что с того?»

— Я же сказал, я вспомнил...

— Видимо, ты не очень голоден.

Она оборвала его на полуслове и пристально посмотрела в глаза. Он вздрогнул. Тело одеревенело, а с лица сбежала кровь — он чувствовал себя лягушкой перед змеей. Женщина прищурилась, разглядывая его, затем снова поднялась и достала что-то из сумки. Это была камера. Настраивая ее одной рукой, она произнесла:

— Тогда, может, продолжим то, на чем остановились?

— А, а-а...

— Хорошая техника, правда? Купила новую взамен той, что ты разбил. Сделаем красивые кадры и покажем твоей маме.

Она повесила камеру на шею, перевернула сумку и встряхнула ее. На пол посыпались всевозможные причудливые приспособления. Некоторые были ему знакомы, другие он видел впервые в жизни. Тхэсу задрожал так сильно, что это было заметно со стороны, и схватился за голову. От жуткого стресса тупая боль пронзила все лицо, от глаз до лба. С трудом сглотнув, он переводил взгляд с камеры на разбросанные по полу вещи и наконец хрипло выдохнул:

— Я... я все возмещу!..

Рука, настраивавшая камеру, замерла. Почувствовав шанс, он затараторил быстро, как из пулемета:

— Я что угодно сделаю! Как угодно возмещу ущерб! Это я виноват! Моя семья ни при чем! Моя мама ни в чем не виновата! Я... я сам за все расплачусь! Буду всю жизнь отдавать долги!..

— И как же ты собираешься расплачиваться?

— Как угодно! Клянусь! Все деньги, что заработаю, до конца жизни буду отдавать тебе!

— Пф-ха-ха!

Он вжал голову в плечи. Женщина, только что безучастно смотревшая на него, вдруг схватилась за живот и зашлась в хохоте. Она повалилась на диван, дрыгая ногами от смеха, а по спине Тхэсу катился холодный пот. Он заговорил умоляющим тоном:

— Я сделаю что прикажешь. Все. Только, пожалуйста...

— Знаешь, что было после того, как ты бросил меня в горах?

Тхэсу мгновенно замолчал. Она резко перестала смеяться и, глядя на него сверху вниз прищуренными глазами, медленно начала свой рассказ:

— То ли на удачу, то ли на беду, меня нашел случайный прохожий. Когда я пришла в себя в больнице, рядом сидела бабушка и плакала. Я жила вдвоем с бабушкой. Ты ведь знал, да? Я слышала, что ты говорил другим детям: у нее нет ни отца, ни матери, поэтому, что бы с ней ни сделали, нам ничего не будет. Да. У меня и правда была только бабушка.

Он вздрогнул всем телом, будто от удара плетью. Пот, скопившийся на затылке, ручейком сбежал по шее и потек по спине. Женщина, поставив локти на колени и подперев подбородок ладонями, говорила дальше — ее голос звучал сухо и бесстрастно.

— Бабушка плакала и просила у меня прощения. Снова и снова. А я не понимала, почему она извиняется предо мной. Извиняться должен был ты. Это ты должен был просить прощения. Я правда не понимала — ну совсем не понимала, — почему моя бабушка стоит передо мной, склонив голову, и рыдает.

— Я... я...

— Я думала, что хоть кто-то из вас придет в больницу. Я не хотела тебя больше видеть, но в то же время... очень ждала. Думала, тебе будет невыносимо стыдно. Что тебя будет мучить смертельное чувство вины. Я хотела увидеть, как ты стоишь передо мной, опустив голову, и признаешь вину. Хотела увидеть, как ты плачешь, стоя на коленях. Но до самого конца так никто и не пришел. Когда я вернулась в школу, оказалось, что ты уже перевелся, а остальные делали вид, что меня не существует. Видимо, не зная, как теперь со мной общаться, они просто решили меня игнорировать.

— П-про... прости...

— Слишком поздно для извинений. Прошло шестнадцать лет.

— Х-хы-ы...

— Моя бабушка... Чтобы оплатить мои счета в больнице, она работала на износ. В закусочной на автовокзале, допоздна. Однажды автобусы уже перестали ходить, и ей пришлось идти домой пешком, а по дороге случился инсульт. Ты же знаешь, какая там глухомань. По ночам ни одной машины. Мою бабушку нашли только на следующий день — она замерзла насмерть прямо у дороги.

Кровь у него застыла в жилах. Несмотря на ее спокойный тон, ладонь, которой она обхватила его лицо, мелко дрожала.

— В приюте лучше не стало. Я хромала, не могла смотреть людям в глаза, слова лишнего вымолвить не решалась — была нелюдимым ребенком. Ходячая мишень для издевательств. Конечно, никто не мучил меня так сильно, как ты.

— Хы-ы...

Ее пальцы грубо впились ему в лицо. Но эта физическая боль была ничем по сравнению с тем, как больно ранили ее слова.

— Я узнала тебя с первого взгляда. Твое имя, твое лицо. Даже во сне тебя не забывала. Каждую ночь мне снились кошмары с твоим участием. А ты... ты просто подошел и поздоровался со мной как ни в чем не бывало. Сперва я подумала, что ты просто тезка. Ну не может же быть иначе. Даже если ты вырос и лицо изменилось, ты же должен был помнить мое имя! Должен был хоть как-то выдать себя! Как можно было забыть о таком? Человек не может так поступить. Не может все забыть и преспокойно жить дальше. Я была уверена, что ты до смерти жалеешь. Что ты и сейчас живешь, не смея поднять глаз от стыда. Ведь я-то жила как последнее ничтожество! Барахталась в дерьме! Ты должен был страдать еще больше, гораздо больше меня! Так было бы правильно!

Чем дальше, тем резче становился ее тон. Она смотрела на него гневным, лихорадочным взглядом, точно желая прожечь насквозь. В ее глазах застыл холод — так смотрят на нечто грязное и омерзительное.

— А ты и правда забыл. Просто взял и вычеркнул все из памяти. Шестнадцать лет жил себе припеваючи, как ни в чем не бывало, а теперь собрался «возмещать»? И как же ты это сделаешь? Устроишь так, чтобы твоя мать подохла на улице? Проживешь шестнадцать лет калекой? А? Так ты собираешься расплатиться?

— П-про... сти... — невнятно выдавил он в ладонь, которой она все еще зажимала ему рот. Ее лицо исказилось от ярости. Тхэсу понимал, что не имеет права на эти слова, но не мог их не сказать. Она с брезгливостью отдернула руку. Он пошатнулся и прижался лбом к полу.

— Про... прости. Простите меня. Пожалуйста, простите... кхек!

— Поверить не могу, — прошипела она, придавив его голову грязным кроссовком. Он лежал ничком, безропотно терпя боль, от которой череп готов был треснуть. — Тварь бесстыжая. У тебя еще хватает наглости такое нести...

— Кх-х-х! 

Женщина, только что навалившаяся на его голову всем весом, внезапно убрала ногу. Он продолжал лежать, обхватив голову руками, и захлебывался слезами. Невыносимая тяжесть, точно пудовая гиря, придавила все его тело. В этот миг он хотел только одного — превратиться в насекомое. Разлететься вдребезги под ее подошвой. Казалось, это было бы не так мучительно.

— Правда, мне правда очень жаль.

Каждое слово давалось с трудом и звучало все позорнее. Но он не мог замолчать. Сжавшись в комок, он продолжал рыдать и бесстыдно твердил это пустое, бессмысленное оправдание:

— Я виноват.

— Иди на мат. 

Он поднял на нее покрасневшие глаза. Лицо женщины было холодным и беспощадным, в нем не осталось ни капли тепла.

— Раз так виноват, постарайся как следует. Сыграй раскаяние. А я запечатлею это для истории.

— Прошу тебя! — Он подполз к ней и вцепился в ноги, точно нищий, вымаливающий подаяние. Она лишь молча подняла камеру. — Я все сделаю! Все, что скажешь! Пожалуйста... только матери... не показывай ей это. У нее же сердце не выдержит, а вдруг она... вдруг умрет! Прошу, молю... только не это! Я...

— Отпусти.

— Я вечно, всю жизнь буду твоим псом! Твоей собакой буду!

— Отпусти, я сказала!

Получив сильный удар в плечо, Тхэсу откатился в сторону. Женщина высоко занесла камеру, будто собираясь разбить ее о пол, но вовремя остановилась и отступила на шаг, пытаясь успокоиться. Он втянул голову в плечи и со страхом смотрел на ее разъяренное лицо. Она тяжело дышала, ее губы подрагивали.

— Да мне плевать, сдохнет твоя мать или нет! Моя бабушка умерла на обочине! Из-за меня! Из-за такого ублюдка, как ты! Если бы ты... если бы ты тогда не перевелся к нам!

— Прости... прости меня.

— Заткнись! Заткнись! Заткнись!

Она все-таки швырнула камеру. Глаза налились кровью. Обхватив голову руками, не в силах совладать с яростью, она закричала во все горло:

— Не смей извиняться! Не вздумай надеяться, что одно это слово принесет тебе прощение! Да хоть сто раз извинись — что это изменит? Все уже случилось! Моя жизнь уже стала такой! Вся моя жизнь!..

— Хы-ы-ы...

— Прошло столько лет, а я не могу забыть! Не могу! Пока я жила как какой-то огрызок человека!..

Она исступленно рвала на себе волосы. Ее крик, надрывный и резкий, напоминал звук скрипичной струны, натянутой до предела. Слезы застилали взор и градом катились по лицу, падая на цементный пол. Тхэсу было больно смотреть на ее дрожащие плечи и прерывистое дыхание. Не выдержав, он опустил голову. Из его глаз тоже хлынули слезы.

— Камера опять разбилась. — Голос женщины прозвучал тускло, будто она вся выгорела и превратилась в пепел. Невозможно было поверить, что мгновение назад она истошно кричала. Не вытирая слез, все еще катившихся по щекам, она отрешенно пробормотала: — Придется покупать новую.

Она растерянно качнула головой, пошатываясь, развернулась и накинула сумку на плечо. Он непроизвольно протянул руку, пытаясь ее удержать. Но она уже была слишком далеко.

— Ка-Кан Хэвон! — В ужасе от того, что его могут бросить здесь навсегда, он отчаянно выкрикнул ее имя. Она обернулась. Ее взгляд был безжизненным; казалось, в нем перегорела даже ненависть.

— Я устала. Сегодня уйду просто так.

Шатаясь, она побрела к двери и взялась за ручку. Он не посмел ее остановить — лишь молча провожал взглядом ее поникшую спину. Дверь закрылась. Тхэсу рухнул на пол и зашелся в рыданиях. Он выл, хватаясь за грудь. Бился головой о бетон, захлебываясь в бесконечном плаче.