Вопреки опасениям, что она больше не вернется, женщина вскоре появилась. Тхэсу сидел на коленях, ожидая приговора, точно преступник перед судьей. Однако она вела себя пугающе обыденно. Как и всегда, с бесстрастным лицом спросила: «Как ты тут?», отдала ему контейнер и уселась на диван курить. Тхэсу ел, низко опустив голову. Слезы лились сами собой, он даже не понимал почему. Видимо, слезные протоки окончательно вышли из строя. Он глотал пищу, хлюпая носом и размазывая слезы по лицу. Желудок скрутило, его едва не вырвало дважды, но он заставил себя все проглотить. Женщина молча забрала мусор и вышла. Тишина казалась затишьем перед бурей и внушала ужас. Но он не смел проронить ни слова, боясь, что она снова снимет его позор на камеру и отправит матери.

Так прошло еще несколько дней. Она приносила еду в полном молчании. Иногда она теряла самообладание и избивала его с неистовством человека, охваченного неконтролируемой страстью. Тхэсу мог бы защититься, перехватить ее руки или ноги, но он просто сидел на коленях и принимал удары. Как ни странно, в такие минуты ему было спокойнее. Куда больше его пугало ее непроницаемое лицо. Ему хотелось вцепиться в нее и молить рассказать, о чем она думает. Когда она била и истязала его, на душе становилось легче. В такие моменты он чувствовал, будто выплачивает долг, и это приносило облегчение. Одурманенный этим чувством, он порой впадал в странный экстаз. Вися на цепях под градом ударов, он в исступлении кричал: «Мучай меня сильнее! Прости меня!». И тогда она становилась еще более жестокой. Чем суровее она обходилась с ним, тем свободнее он себя чувствовал от гнета, давившего на сердце. Это ощущение было невыносимо упоительным. О, как же он хотел этого освобождения. Хотел избавиться от терзающих его чувств!

«Можешь раздавить меня, я не против!»

И в какой-то момент он принял это всем сердцем.

«Я — пес. Жалкая, облезлая, грязная дворняга. Кан Хэвон была моей хозяйкой, моим богом и моим тюремщиком».

Как только он признал это, на него снизошло огромное чувство свободы. Стоило перестать быть человеком, и на душе стало спокойно. Нужно было сделать это давным-давно. Я заслужил это. Нет, этого мало! Нужно еще больше, больше! Я должен страдать. Так будет правильно! Мучай меня! Еще, еще! Сделай мне больно! В какой-то момент боль начала приносить удовольствие. Чем сильнее он мучился, тем лучше себя чувствовал. Что-то в его голове окончательно надломилось и перекосилось. Он больше не понимал, что хорошо, а что плохо.

Серая комната стала целым миром, а жестокость женщины — единственной истиной. Все остальное было призрачной иллюзией, которую он сам себе вообразил. Каким же глупым животным он был раньше. Чувствуя, как его ломают и изнуряют до предела, он содрогался от восторга.

— Хэвона… Хэвона… А-а-ах!

— Кто тебе позволил называть меня по имени?

— Прости. По… пожалуйста, прости. Прости меня!

— Ничтожество.

От ее ругательств он возбуждался еще сильнее и извивался всем телом. Тхэсу уже не помнил, кем он был прежде. Сейчас существовали только жестокая боль и наслаждение, подавляющие рассудок. Он цеплялся за нее все отчаяннее. Связанный по рукам и ногам, он ползал по полу, точно змея, и терся разбухшим членом о ее подошвы. Он пускал слюни, содрогаясь в бесконечных оргазмах, и выглядел как законченный наркоман. Женщина смотрела на него странным взглядом — в нем смешались презрение и безумная лихорадка, такая же, как у него. Это ему нравилось. Она сумасшедшая. И он тоже. И этого достаточно. В этом мире есть только он и она. Значит, нужно просто стать таким же, как она. Мысли стали бесполезны, а реальность — бесконечно далекой. Нужно просто отбросить все лишнее!

— Сильнее! Еще сильнее! Делай мне больно! Уничтожь меня!

— Я сделаю это, даже если ты не будешь просить.

— Х-а-а! А-а-а! Прости, прости меня! Сделай еще хуже! Разорви меня в клочья!

Он извергал семя, сам не понимая, что несет. Тхэсу чувствовал себя гусеницей. Никчемной личинкой, которая извивается и истекает мерзкой слизью. Нет. Нет! Прости, прости меня! Я ведь не человек. Я твой пес. Я такой глупый. Прости.

— Сумасшедший, — выдохнула она, холодная как лед и горячая как лава.

Он с восторгом смотрел в ее глаза, полыхающие синим пламенем. О, мой бог так беспощаден и так прекрасен.

— Кусок дерьма.

От одного пика наслаждения он тут же проваливался в другой. Чем грубее она с ним обходилась, тем лучше ему было. Радость. Бесконечная радость. Он метался между крайностями, отчаяние сменялось восторгом, восторг — бездной отчаяния. Никакие американские горки не подарили бы такого азарта.

Он плакал. Плакал и смеялся одновременно, захлебываясь слюной, всхлипывая и вопя в экстазе:

— Можешь убить меня!

На самом дне рухнувшего рассудка неистово бесновалось его «Ид» (Оно). Чтобы спастись от невыносимого чувства вины, расколотое на части «я» истошно вопило1:

— Можешь убить меня!

Она села ему на живот и принялась его душить. Было больно. Казалось, голова вот-вот взорвется. Тхэсу извивался. Тот мучительный миг, когда перед глазами все побелело, был невыносимо упоительным. Извергнув остатки семени, будто выжимая их из себя, он окончательно потерял сознание.

«Знай я, что смерть так сладка, давно бы перерезал себе горло».

На мгновение, в ту самую последнюю секунду, эта мысль промелькнула в голове.

***

Прошло время.

Он не только не умер, но даже ни разу не заболел. Да, он жил неплохо. Порой его пороли или морили голодом, но он все равно жил неплохо. Тхэсу даже радовался, когда она его наказывала. Если она слишком долго не приходила, он страдал так, что не было сил терпеть, но в остальном — что бы она ни делала, все было в радость.

Самым сладким моментом было время, когда она, выплеснув все неистовство, обессиленно опускалась на диван и отрешенно курила.

Когда она смотрела на него сквозь едкий дым затуманенным взором, когда он угадывал в ее глазах вязкие, сложные мысли, его самого захлестывало непередаваемое глубокое чувство. Сладкая иллюзия, будто между ними существует некая тайная, неразрывная связь.

Его ничтожное существование все же имело на нее влияние. Как он был привязан к ее поводку и не мог пошевелиться, так и она намертво вцепилась в этот поводок и не могла его отпустить. От этой мысли в груди становилось тесно. «Я так поступил с тобой, а ты заботишься обо мне». Он даже чувствовал к ней какую-то нежность. И это больше не казалось ему странным. Тхэсу, точно пьяный, полз по полу и прижимался лицом к ее коленям. Иногда она беспощадно отталкивала его, иногда — позволяла остаться. Порой капризно гладила его по затылку. И он всем сердцем отдавался этому безучастному прикосновению.

И почему я хотел вырваться из этих рук? Раньше я точно был не в своем уме. Или я не в себе сейчас? Не знаю. Впрочем, неважно. Все равно я буду жить в твоих руках, как паразит. Довольствуясь лишь той милостью, что ты мне даруешь.

— Хэвон. Хэвон. Хэвон. Хэвон. Хэвон. Хэвон. Хэвон. Хэвон. Хэвон. Хэвон.

— Я же говорила не называть меня так.

— Прости. Правда, прости.

Он прижимается лбом к ее коленям и беззвучно роняет слезы. Она, прислонившись к стене, безучастно смотрит в потолок и выпускает дым. Когда огненное безумие иссякает, всегда наступает такая пустота — глубокая, пробирающая до самых костей. Тхэсу знал, что она чувствует тот же холод. Поэтому с каких-то пор она перестала уходить сразу, оставаясь сидеть рядом и выкуривая одну сигарету за другой. Пока в ее опустевшей груди снова не накопится что-то — например, гнев, взамен того, что она только что растратила.

— Прости.

Рядом с ней он, точно сломанное радио, твердил одно и то же. В ответ — тишина или приглушенные ругательства. Но ему было хорошо. Он продолжал говорить, выплескивая все, что скопилось на душе.

— Прости. Прости меня, Хэвон. Кан Хэвон.

С ее губ слетела сизая струйка дыма. Докурит и уйдет. Тхэсу вцепился в край ее одежды. Она даже не посмотрела на него. Мольба остаться еще ненадолго подступила к самому горлу. Хотелось просить, чтобы не оставляла его одного. Но боль одиночества, видения и дрожь — это тоже наказание, которое он должен нести. Нужно мучительно ждать, ждать и снова ждать, чтобы потом с благодарностью принять ее кару. Теперь это казалось ему единственным смыслом жизни.

Он уткнулся носом в ее колени и глубоко вдохнул. Ты обязательно вернешься. Как я привязан к тебе, так и ты — ко мне. Скованная цепью ненависти, ты тоже не можешь никуда уйти. И ты обязательно снова откроешь эту дверь и войдешь.

Она выбросила докуренную до самого конца сигарету и поднялась. Тхэсу, которого она холодно оттолкнула, остался сидеть на полу; опираясь на руки, он смотрел на нее снизу вверх тревожным, замирающим взглядом. Ее сухой, безжизненный взор на миг задержался на его лице. В ее глазах промелькнуло что-то новое, какое-то незнакомое прежде чувство.

— Я ухожу.

Прежде чем он успел понять, что это было, она отвернулась, подхватила сумку и закинула ее на плечо. Ее удаляющиеся шаги казались какими-то неуверенными. Тхэсу вдруг пронзил страх. Он едва сдержал отчаянный порыв броситься к ней и удержать, умоляя не уходить. Он знал: она обязательно вернется. Снова накажет его и в этом найдет покой. Как бы неистово он ни молил о прощении, он понимал, что прощен не будет.

«Да. Ты никогда не сможешь меня простить. А значит, обязательно придешь снова, чтобы покарать».

В этом беспросветном отчаянии это было его единственной надеждой.

— Хэвон.

Он сидел, бессильно привалившись к стене, и шептал ее имя, словно заклинание.

— Ты придешь. Ты обязательно вернешься.

***

— Лижи мне.

В один из дней она сказала это, придвинув вплотную стул, который раньше стоял у стены вне его досягаемости. Она спустила белье, оставив его болтаться на одной щиколотке, и задрала черную юбку до самого паха. Он отрешенно смотрел на бледные бедра и темную поросль. Она широко раздвинула ноги, и в свете лампы между вьющимися волосками обнажилась пурпурная плоть.

— А?..

Он замер с открытым ртом, не в силах осознать происходящее.

Она достала сигарету, прикурила и без тени стыда или колебания бросила:

— Лижи как пес.

И затянулась. Тхэсу захлопал глазами. С того единственного раза он больше не видел ее обнаженной. Что бы она ни вытворяла с ним, сама она всегда оставалась одетой и лишь наблюдала со стороны за его падением.

Он не понимал, зачем ей снова пачкаться о такое ничтожество, как он. Но он покорно пополз на коленях и уткнулся лицом ей между ног. Стоило ему осторожно коснуться нежной, мягкой кожи бедер, как она ударила его кулаком по голове.

— Руками не трогай. Только языком.

Проглотив стон боли, он тут же отдернул руки. И осторожно прильнул губами к ее плоти. Раздвигая языком жесткие волоски и припадая к влажной, скользкой коже, он почувствовал специфический солоноватый вкус, свойственный женщине. Кровь во всем его теле забурлила. Он медленно провел языком снизу до самого верха. Когда надавил кончиком языка на клитор, она вздрогнула бедрами. Сглотнув вязкую слюну, он обхватил его губами и принялся мягко сосать. Сквозь складки начала проступать скользкая влага.

Приятно ли ей? Ему хотелось поднять голову и заглянуть ей в лицо, но он боялся, что снова получит удар. Вместо этого он ласкал языком набухающую плоть, а затем втянул в рот и присосался к половым губам. Она негромко застонала. Дыхание Тхэсу тоже сбилось. От его горячих, влажных выдохов лобковые волоски совсем намокли. С трудом подавляя желание коснуться ее руками, он медленно спустился к самому входу и ткнул в него кончиком языка. Узкое отверстие судорожно сжалось. «Там уже был я». Его тогда словно засасывало внутрь, будто плоть хотела его поглотить. Вспомнив об этом, он обхватил член обеими руками. Тот уже налился и стал твердым. Тхэсу потер большим пальцем влажную головку и быстро провел ладонью по всему стволу. В животе запекло. Тяжело дыша, он снова и снова вонзал язык внутрь. Липкие стенки подрагивали и сжимались. Представляя, что это не язык, а его член входит внутрь, он крепко сжал головку пальцами.

— Ох... — она слегка приподняла бедра, издав томный стон. От этого хриплого, порочного звука у Тхэсу вспыхнули уши. Не выдержав, он поднял на нее глаза. На бледном лице горел румянец. С кончиков ее пальцев на пол осыпался пепел. Женщина прерывисто дышала.

— Не останавливайся. Продолжай.

— Д-да...

Он продолжал терзать ее языком. Хотелось проникнуть как можно глубже, но это было непросто. Тхэсу вытягивал язык до боли, толкаясь внутрь. Податливая плоть порочно вздрагивала. Кровь бурлила. Хотелось войти туда пальцами. Нет, хотелось войти в нее самому. Женская плоть была нежной, горячей, мягкой и с тем самым острым, сыроватым запахом. Живая, чувствительная изнанка человеческого тела. Ему до смерти хотелось войти в эту слизистую и двигаться там без остановки.

«Неужели во мне еще остались такие желания?»

Охваченный странным жаром, он еще быстрее задвигал рукой. В паху стало совсем тяжело. Стоны женщины участились. Тхэсу с трудом подавил порыв вцепиться в ее вздрагивающие бедра и притянуть к себе; он просто вжимался лицом в ее тело. Рот и нос уже были мокрыми от ее соков. Но он не обращал на это внимания, отчаянно пытаясь проникнуть языком еще глубже. Он вдавливал нос в клитор, ворочал языком у нее внутри, и тогда она, затаив дыхание, высоко вскинула бедра. Ее тонкие ноги задрожали, мышцы внутри намертво сжались. Он вытащил язык и жадно всосал клитор.

— А-ах! — из нее толчком выплеснулась влага. По его позвоночнику тоже пробежала резкая дрожь. Получилось. Кан Хэвон получила удовольствие от моего языка. На волне этого странного восторга он начал тереть свой член так быстро, что стало больно. Ему хотелось достичь пика вслед за ней. Но сколько бы он ни сжимал головку, это приносило только муку; финал никак не наступал. Охваченный тревогой и спешкой, он забыл про нее и неистово задвигал рукой. Но кроме боли и неудобства ничего не чувствовал. Предчувствие разрядки замерло на самом пределе, не давая облегчения, и он мучительно застонал.

— А-а-а...

— Что такое? Не выходит?

Тхэсу, не зная, куда деться, поднял на нее полные слез глаза. Она смотрела сверху вниз — жар экстаза уже сменился в ее взоре ледяным холодом.

— Видимо, одних рук тебе теперь недостаточно?

Он не мог ни подтвердить, ни опровергнуть ее слова, лишь беспомощно дрожал всем телом. Женщина прищурилась, поднялась со стула и грубо оттолкнула его назад.

— Ох!

Он с глухим стуком ударился затылком о цементный пол. Женщине было все равно — она села на корточки, упершись стопами в его бедра. Тхэсу судорожно вздохнул. Член мгновенно поглотило мокрое, податливое лоно. От прикосновения нежной, плотно сжавшейся слизистой он выгнул спину. Нервы натянулись до предела, пронзая все тело до самых корней волос. Хихикая по какой-то непонятной причине, она приподняла бедра и резко опустилась обратно.

Не зная, куда деть руки, он просто вцепился в собственную голову. Цепь между наручниками загремела у самого уха, наполняя комнату лязгом. Женщина начала мерно двигаться. От влажных звуков, раздававшихся внизу, по всему телу разлился жар.

— Х-а-а! А-а… а-ах! А-а! А-а-а! Хэ… Хэвон!

Он и так уже был на грани, не находя выхода. Яростные движения женского тела на его до предела возбужденной эрекции стали непосильным испытанием. Глядя на женщину, которая извивалась и задыхалась сверху, он сам дергался и хватал ртом воздух. Это было похоже на жуткий кошмар. И одновременно — на самый прекрасный сон в мире. Смятая юбка, прилипшая к телу мокрая от пота белая рубашка, багровый румянец на шее и щеках, и хищный, как у зверя, блеск глаз сквозь растрепанные волосы. Его беспощадная владычица двигала бедрами, заботясь только о собственном удовлетворении.

Он осознавал: она не занимается с ним любовью — она просто использует его как инструмент для мастурбации. Он был для нее живой секс-куклой. От этой мысли внутри все скрутило, и его охватил необъяснимый трепет. Возбужденный этим безжалостным обращением, он с криком кончил. Толчками извергнул в нее все вязкое семя. В тот же миг она тоже достигла оргазма. Даже в эту секунду она не взглянула на него. Он был для нее всего лишь силиконовой куклой. И осознание этого вознесло его на пик блаженства. «Чем жестче ты со мной обходишься, тем легче мне становится».

Кан Хэвон задрожала всем телом, закрыла лицо руками, а ее внутренние мышцы судорожно сокращались. От этих движений, в которых чувствовалось физическое смакование, он начал тяжело дышать. Вдруг, упершись руками в его живот, она рассмеялась. От этого холодного смеха он съежился. Женщина мелко дрожала, смеясь будто сквозь рыдания, а затем разразилась громким хохотом, откинувшись назад. Из-за этого член скользнул и вышел из нее. Она повалилась рядом с ним и продолжала хохотать, колотя руками по полу и даже не думая поправить задравшуюся юбку.

— Хэвон.

— Кх-кх, ха-ха-ха.

Женщина, катавшаяся по полу от смеха, вскоре затихла и обмякла, точно сдувшийся шарик, уставившись в потолок.

— Ты был прав. Я была на грани безумия от нереализованного сексуального желания. Может, в этом и было все дело.

Голос, которым она это произнесла, был до ужаса пустым и тихим. Женщина изнуренно закрыла глаза. Капля пота, скопившаяся на переносице, скатилась вниз и впиталась в ресницы. В этот миг Тхэсу прошиб озноб. Он резко вытянул руки и вцепился в нее.

— Это я виноват. Это я… я с ума сошел, раз такое сказал! Я подонок! Только не говори так, прошу! Я во всем виноват!

Она медленно приподняла веки. Под длинными ресницами задрожали темные глаза. Она смотрела на него, но в то же время — куда-то сквозь. Женщина снова закрыла глаза и отвернулась.

— Я устала.

От этих бессильных слов, похожих на тихий выдох, у него застыла кровь и сжалось сердце. Сам не понимая, чего так боится, Тхэсу поспешно уткнулся лицом ей в грудь.

— Прости. Прости меня. Пожалуйста…

Он бормотал извинения, сам толком не понимая за что, и обнимал ее худое тело, словно цепляясь за последнюю надежду. Она даже не шелохнулась. Она лежала неподвижно, точно мертвая, не отталкивая его, но и не принимая. Он тоже замер. Мигающая лампа мертвенно-бледно освещала их — жалких и ничтожных. Его костлявую голую спину и ее остывшее тело. Они долго лежали так, словно выброшенные на свалку манекены, даже не пытаясь прикрыться, и их бедра поблескивали, испачканные выделениями.

***

После этого она долго не приходила. Три дня или четыре — он не знал точно.

Все это время он дрожал от страха. Боясь, что его бросили здесь навсегда, он изгрыз ногти на всех десяти пальцах. Он едва не сходил с ума. В то же время он думал, что это еще один вид наказания. Женщина просто выбрала то, что причинит ему наибольшую боль. Наверняка, когда он дойдет до предела и впадет в полное отчаяние, она снова откроет дверь с пакетом еды в руках, будто ничего не случилось. А до тех пор ему остается только мучиться и ждать ее.

Как он и предполагал, она появилась, промучив его в неведении еще лишние сутки. Тхэсу, сидевший в углу в позе сломленного человека, вскочил, едва она вошла. Точнее, попытался вскочить. Но ноги подкосились от слабости и головокружения. Шатаясь, он кое-как совладал с телом и пополз к ней.

— Хэвона.

Он был так рад ее видеть, что в глазах защипало. Но из-за обезвоживания слезы так и не потекли. Цепь не давала продвинуться дальше, и он, осев на пол, лишь преданно тянул к ней руки. Женщина стояла на месте и молча смотрела на него.

— Хэвона… Я… я…

«Пожалуйста, не оставляй меня одного. У меня ведь никого нет, кроме тебя. Только ты знаешь, что я здесь. Если ты меня бросишь, я навсегда останусь один. Пожалуйста, не уходи». Ему хотелось молить об этом, но из горла вырвались нечленораздельные всхлипы.

— Хорошо себя вел, молодец, — сказала она, медленно подходя ближе.

Он тут же обхватил ее ноги, чтобы она не могла уйти. Чтобы не могла снова пытать его этим мучительным ожиданием. Пусть лучше бьет, кроет матом, насилует — что угодно лучше одиночества.

— Перестань плакать. Я принесла кое-что вкусное.

Она заговорила удивительно мягко и принялась один за другим ставить на пол пакеты, висевшие у нее на руке. Тхэсу так и сидел, обхватив ее ногу, и отрешенно наблюдал за ней. Женщина присела перед ним на корточки, заглянула в один из пакетов и достала несколько пластиковых контейнеров.

Это был не привычный обед из магазина. В квадратном контейнере в молочно-белом бульоне плавали ломтики мяса, а в соседнем лежал белый рис. Она также выложила пакет с ярко-красным кактуги2.

— На, ешь. Еще теплое.

Он коснулся контейнера обеими руками, словно завороженный. Так и есть. Еда была теплой. Женщина вскрыла упаковки. Она высыпала весь рис в горячий бульон, распаковала одноразовую ложку, вложила ему в руку, а деревянные палочки положила сверху на край контейнера. Тхэсу совершенно не понимал, что происходит.

— Чего ждешь? Ешь.

— Мне можно... пользоваться ложкой? — спросил он с глуповатым видом.

Она прищурилась и улыбнулась.

— Я для того и дала ее.

Сглотнув вязкую слюну, Тхэсу дрожащей рукой зачерпнул бульон и попробовал его. Ощущение было странным. Он пользовался ложкой всю жизнь, с тех самых пор как перестал сосать бутылочку, но сейчас она ощущалась в руке непривычно. Впрочем, это длилось лишь мгновение. Стоило первой порции попасть в пустой желудок, как нахлынул такой чудовищный голод, что ему стало не до подобных мелочей. Он принялся есть, уткнувшись в контейнер, точно одержимый. И хотя в руке была ложка, он почти зарылся лицом в еду. Все лицо перепачкалось в бульоне, но для него это уже не имело значения. Тхэсу хрустел кислым кактуги, закидывая его в суп, с шумом втягивал разварившуюся лапшу и ел, не помня себя. В мгновение ока контейнер опустел.

Он вытер мокрый рот тыльной стороной ладони, тяжело переводя дыхание. От внезапной еды в желудке, сжавшемся от долгого голода, возникла тяжесть. Тхэсу потер живот, подавляя подступившую тошноту, когда она кивнула в сторону раковины:

— Умойся.

Она принялась рыться в остальных пакетах. Тхэсу сглотнул. Что она принесла на этот раз? Всякий раз, когда ему казалось, что он уже перепробовал на себе всевозможные товары для взрослых, она приносила что-то новое. Какое еще изощренное издевательство его ждет? Он прикрыл руками член, который уже начал наливаться жаром, подошел к раковине и смыл с лица остатки бульона.

— Иди сюда и сядь.

Он даже не вытер лицо и, роняя капли воды, послушно присел перед ней на корточки. Женщина медленно зашла ему за спину. Когда она коснулась его плеча, он почувствовал, как его послушное тело охватывает жар. Она просунула холодные пальцы между его шеей и ошейником. Неужели она собирается его задушить? По спине пробежали мурашки. Он замер, напряженно расправив плечи, как вдруг что-то упало ему на колени. Тхэсу растерянно уставился вниз, не понимая, что это.

Шее стало легко.

Машинально он поднял руку и ощупал горло. Там больше ничего не было. Он все еще непонимающе хлопал глазами, когда она опустилась перед ним на колени и взяла его за щиколотку. В ее руке был маленький ключ. Она вставила его в замок, повернула, и тяжелые оковы с лязгом упали на пол. Тхэсу широко раскрыл глаза. Она освободила и вторую ногу. Ногам стало легко, но он все еще не мог осознать происходящее.

Пока он пребывал в оцепенении, она сняла с него и наручники. В мгновение ока все путы исчезли. С глупым видом он ощупал свои свободные руки. И тогда она начала выкладывать перед ним вещи. Он едва смог узнать, что это.

Это была одежда.

Новая рубашка-поло в упаковке, нижнее белье, плотные джинсы и знакомые вещи — его любимое пальто, которое он носил там, в прежнем мире, и дорогие туфли от Армани. Прошло немало времени, прежде чем он наконец смог обрести голос.

— Это... зачем?

— Чтобы ты смог вернуться домой.

— «Домой»?

Он замер с открытым ртом, будто впервые слышал это слово. Она оставалась спокойной и безучастной, совершенно не заботясь о его замешательстве.

— На.

Без лишних объяснений она снова бросила что-то перед ним. Это был кожаный кошелек, подарок матери на выпускной, и новый телефон, купленный в рассрочку. Пока он тупо разглядывал вещи, она бросила последний предмет — маленький кусочек пластика.

— Тут видео с тобой.

Тхэсу вздрогнул. Женщина развернулась и закинула сумку на плечо, словно на этом все дела были закончены. Он поспешно схватил ее за руку.

— И... что мне с этим делать?

— Делай что хочешь.

Она с раздражением стряхнула его руку. «Делай что хочешь». Что это значит? Что он должен делать? Его прошиб холодный пот. Тхэсу не понимал, зачем она это делает и чего от него ждет. «Что мне теперь делать?» — этот вопрос застрял в горле, а она недовольно поморщилась.

— Я больше сюда не приду. Так что проваливай куда хочешь.

— А?

Он только и смог выдавить этот нелепый звук. В голове было пусто, будто он слушал иностранную речь. Губы женщины дрогнули, она пристально посмотрела на него сверху вниз. Ее взгляд изменился: мутная пелена вязких эмоций исчезла, глаза стали ясными и пугающе безучастными. Потеряв к нему интерес, она отвернулась и бросила вполголоса, почти напевая:

— Ты мне больше не нужен.

Она оставила застывшего Тхэсу и не колеблясь направилась к выходу. Он понимал, что нужно ее остановить, но не мог даже пошевелить пальцем. Он безучастно смотрел ей в спину. Она уходила, прихрамывая на одну ногу, и оставила дверь, которую всегда запирала наглухо, распахнутой настежь.

Он видел все своими глазами, но не мог осознать происходящее. В голове что-то надсадно скрипело. Почему? Ради чего все это?

Тхэсу медленно опустил взгляд на вещи, которые она оставила. Мысли путались, не желая складываться в общую картину. Сколько он так простоял — неизвестно. Вдруг мелькнула догадка: а что, если это какая-то проверка? Да, наверняка у нее есть скрытый умысел. Не могла она просто так все закончить. Не могла уйти так легко и спокойно.

Что бы она ни замышляла, он чувствовал, что должен подчиниться. Раз она велела уходить — значит, нужно уйти. Шатаясь, он поднялся и первым делом натянул белье. Наверное, так же чувствовал себя Тарзан, когда впервые надел трусы. Тонкая ткань казалась невыносимо тесной и мешала. Он несколько раз потянул ее, пытаясь устроиться поудобнее, но вскоре сдался и натянул джинсы. Надел рубашку, накинул пальто. Странное чувство — он будто заново осознал себя человеком.

Тхэсу отрешенно смотрел на свои ступни, выглядывающие из-под штанин, затем тряхнул головой, отгоняя нахлынувшие чувства, и кое-как натянул любимые туфли. Распихав по карманам кошелек, телефон и карту памяти, он нетвердой походкой направился к выходу. За ржавой железной дверью его встретил узкий коридор с голыми цементными стенами. Ощупывая их руками, он прошел вперед и толкнул следующую дверь. В лицо ударил резкий, сухой ветер.

Осенний пейзаж.

Тхэсу широко открытыми глазами, будто человек, впервые увидевший свет, смотрел на открывшуюся картину. Рыжая земля, усыпанная палой листвой, голые деревья на пологом склоне и бледное, выцветшее небо.

Он посмотрел на тусклое солнце, проглядывающее сквозь костлявые ветви, и сделал первый дрожащий шаг. Под ногами хрустнули сухие листья. После первого шага второй дался легче. Он пошел вперед, но вдруг обернулся. Здание, в котором его держали, оказалось маленькой квадратной постройкой, похожей на кусок тофу. Стоило ему взглянуть на него, как нахлынул неописуемый ужас.

Охваченный непонятным холодом, он развернулся и бросился бежать. Он несся во весь дух, словно за ним гналось чудовище, и в этот момент его накрыло странное чувство дежавю.

Красные горы. Голые ветви. Он уже бежал так когда-то. За спиной слышались крики мальчишек: «Лови! Лови! Хватайте скорее!»

Он бежал еще быстрее, задыхаясь, спотыкаясь и чудом не падая на крутых склонах. Наконец он выскочил на равнину, и силы мгновенно покинули его. Тхэсу согнулся пополам, пытаясь отдышаться. Пот градом катился со лба. Голова кружилась.

Простояв так какое-то время, он поднял голову. Взгляду открылась немощеная дорога, какая-то канава, густой сорняк и заброшенные поля вдалеке. Тхэсу долго смотрел на этот знакомый и в то же время чужой сельский пейзаж, а потом снова обернулся. Никаких детей не было. Только холодный ветер качал ветки деревьев. В глазах скопились слезы и наконец покатились по щекам. Когда он осознал, где именно его держали все это время, по телу прошла неукротимая дрожь.

Глотая слезы, он пошел прочь. Он почти бежал, захлебываясь рыданиями. Шел по пыльной дороге и плакал, не в силах остановиться. Он задирал голову к небу и заходился в плаче, потом снова шел и снова рыдал. Он и сам не понимал, почему ему так горько.

«Ты мне больше не нужен». Ее бесстрастный голос эхом отдавался в ушах. Женщины, которая, как он думал, могла поджидать его снаружи, нигде не было. Она действительно ушла. Бросила его. Он закрыл лицо руками.

«Ты мне не нужен». Он был свободен. Но почему на душе было так пусто и страшно? Почему не высыхали слезы? Тхэсу смотрел в пугающе огромное небо и спрашивал себя: куда теперь? Куда мне идти? Домой? Можно ли вернуться домой и жить как раньше, будто ничего не случилось? Он посмотрел на свои исхудавшие руки, провел пальцами по следам от наручников на запястьях и побрел вперед. Он сам не знал, убегает он или преследует. Он просто шел — точно зомби, выбравшийся из могилы.