1 - 16
Лоренс столкнулся с мальчиком, выходившим из комнаты на третьем этаже, закрыв за собой дверь. Авель поклонился.
— Погоди.
Лоренс остановил его за плечо, когда тот собрался уходить. Рыцарь выглядел то ли взволнованным, то ли встревоженным. Авель обернулся с подносом в руках. Глаза его были опущены.
— Вы что-то хотели сказать?
— Нет, просто… где-то здесь…
Лоренс замялся, не зная, как объяснить.
Как сказать, что, пока он собирал вещи, с верхнего этажа внезапно вырвалась зловещая аура? Не будучи священнослужителем, обычный мальчик вряд ли поймёт.
— Прошу прощения. Сегодня вечером праздник, нужно помочь на кухне.
Авель сказал, не поднимая глаз. От уклончивых слов Лоренс вынужденно кивнул.
— Понятно… иди.
Авель склонил голову и повернулся. Идя, он постепенно выпрямлял шею. Кровавый отблеск, просочившийся в голубые глаза, исчез.
Спина горела. Подозрения храмового рыцаря достигли предела. Впрочем, сегодня всё закончится.
***
— Что ж, я поеду. Благодарю за всё это время.
Сказал Лоренс, кладя руку на седло. Провожавшая его баронесса не скрывала сожаления.
— Могли бы остаться ещё…
Похоже, она сожалела, что уезжает золотоволосый юноша, услаждавший взор в замке. Тем более при его статусе, способном поднять уровень пира. Лоренс вежливо отказался.
— Нет. Не могу больше злоупотреблять гостеприимством. Путь далёкий.
У него было сложное выражение лица. Он думал, что почувствует облегчение от того, что наконец уезжает, но что-то царапало изнутри.
Он мельком взглянул на замок. Словно… он оставил там нечто, что нельзя было оставлять. Этого не могло быть, но в уголке души застряла заноза, как рыбья кость между зубов.
Он сомневался, не упустил ли чего, не предупреждение ли это инстинкта — что пока нельзя покидать этот замок.
Однако двадцатилетняя горячность и упрямство не позволили ему взять обратно слова, брошенные неприятному священнику.
Болдуин даже не вышел его проводить, будто ему было всё равно. Наверное, он думал только о добыче, которую получит сегодня вечером.
Стоило бы беспокоиться о бедном мальчике, сумеет ли он выбраться…
«Странно… но беспокоит меня другое».
Лоренс нахмурился. С этим бесстыжим священником ничего не могло случиться… Он покачал головой, вспоминая наглеца, который расселся в доме, где хозяин не оказывал гостеприимства, и не думал уходить.
Просто он в последнее время был слишком чувствителен.
Жрецы говорили, что он ещё не отшлифован. Увещевали обуздать незрелые страсти и обрести терпение и сдержанность, подобающие рыцарю света. Что миссия охраны, посланная ради этого, даст обратный эффект, они не могли знать.
Свист.
Авель с недовольным лицом смотрел сверху на юношу, садившегося на коня. Стоявшего на башне подхватил ветер. Посыпались камешки. Далеко внизу рыцарь, натягивая поводья, то и дело оборачивался.
«У него хорошее чутьё».
Авель предчувствовал, что этот молокосос, возможно, в будущем доставит ему хлопоты. Хотелось бы срезать росток, но пока было рано. С одним жалким деревенским священником — ладно, но если тронуть храмовых рыцарей, подозрений не избежать.
Раздражало, что он не мог справиться с каким-то юнцом, но ничего не поделаешь. Пока нужно было затаиться и ждать.
Утешало лишь то, что сегодня будет пир в его честь. Плоды долготерпения наконец возвращались.
«Теперь немного окрепну».
Подумал демон. Во рту уже пересохло. Слишком долго он терпел.
***
Солнце садилось. Эдвин, глядевший на ворота замка, поморщился. В широко распахнутые ворота входила толпа в жалком тряпье.
— Чёрт, мерзкие твари.
Выплюнул сквозь зубы Эдвин процессии проходивших крепостных. Пускать сюда этих вонючих, валяющихся со свиньями и курами…
«Праздник святого только прошёл, разве не добродетель — одарить и низших?»
Вспомнились слова баронессы, развернувшей веер. Она решила пригласить на пир и деревенских жителей, угостить едой и вином. Слова о том, что благодеяние принесёт благословение ангелов на будущее пятнадцатилетнего Эдвина, звучали правдоподобно.
Но Эдвин, никогда прежде не видевший от матери подобных бескорыстных поступков, заподозрил иную подоплёку. Например, того несносного ублюдка, вечно вертящегося рядом…
«Это точно он нашептал».
Вспоминая мальчика — уже не понять, мальчик для битья он или камердинер, — Эдвин сжал кулаки. Уловка была ясна. Ему хотелось показать свою роскошь матери и соседям.
Он слышал, как этот парень каждый раз, возвращаясь в деревню, забирал с кухни остатки продуктов. Глупые служанки болтали, какой он почтительный сын, какой добрый.
Что бесило Эдвина больше — что тот не удовлетворился этим и решил привести сюда всё своё низкое отродье.
Куда он явился?! Думает, сюда можно шляться грязным тварям и подбирать объедки?!
«Покажу им, и этому ублюдку, и этим бабам».
Обнаглели — воровать у замка еду и хихикать. Поблажки им дали, а они не знают своего места. Один раз как следует проучить, чтобы поняли.
Солдаты проверяли, все ли вошли. Рядом стоял Авель — когда он успел появиться? Что-то сказал солдатам, и те кивнули.
Ды-ды-дын!
Отпустили блок — решётка начала опускаться.
«Почему ворота закрывают так рано?»
Эдвин нахмурился. Обычно их запирали на ночь… Если закрыть сейчас, потом людям будет неудобно уходить.
«Ну, не моя забота».
Ему-то что — тяжело ли будет этим низким уходить или нет.
Бум!
Звук закрывающихся ворот будто зазвенел в ушах. Словно провозглашая его судьбу.
***
Патрик думал, что сегодня был по-настоящему странный день. И то, что баронесса, обычно равнодушная к милосердию, вдруг пригласила крепостных. И то, что господин, несколько дней не выходивший из комнаты, неожиданно появился.
— В честь пятнадцатого дня рождения моего гордого сына Эдвина…
В большом холле первого этажа заговорил барон. Крестьяне, слуги, служанки, солдаты — все сословия поместья, каких редко увидишь вместе, собрались здесь. Самого Эдвина не было.
Крестьяне выглядели ошеломлёнными от непривычной ситуации. Некоторые видели лицо барона впервые в жизни.
— Зачем мы здесь?
Спросил у Джека крестьянин в грязной рабочей одежде. Даже лучшая одежда не скрывала убогого вида.
— Не знаю. Сказали прийти — пришли…
Джек почесал голову. Посыпалась белая перхоть.
Он был подавлен. Впервые в жизни он оказался внутри замка. И не для наказания, а для награды?
«Надо же, и такой день бывает».
Удивление длилось недолго — перед ним поставили тёплый хлеб и суп, и рот растянулся в улыбке.
Может, господин и госпожа на самом деле добрее, чем казалось. Барон выглядел больным… и немного страшным…
Патрик с тревогой наблюдал за господином, выглядевшим мрачнее обычного. Лицо его было смертельно бледным, но глаза — странно, только глаза — горели. При беглом взгляде можно было принять это за безумие.
— Нет… Авель… Авель…
Среди жадно набрасывавшихся на еду дрожала женщина. Единственная из крепостных, не притронувшаяся к тарелке.
Патрик узнал в ней приёмную мать Авеля. Он хотел заговорить с женщиной, искавшей взглядом отсутствующего сына, но покачал головой. Странно давило в груди. Тошнило…
«Окно открывали?»
Патрик поднялся по лестнице. Нужно было проветриться. Странный день. На дне рождения не было виновника торжества. Не только Эдвина. Ни баронессы, ни учителя, ни священника…
«Куда все делись?»
***
— Здесь, с-спасите…
Лицо мужчины, у которого кровь прилила к голове, было багровым. Авель, сидевший на краю башни, смотрел на подвешенного вниз головой священника.
— Если зяблик упадёт, обо что ударится первым?
Спросил Авель. Лицо Болдуина застыло от ужаса. Глаза, узревшие непостижимое. Он не мог угнаться за ситуацией.
Когда он вышел из комнаты, чтобы спуститься на пир, он увидел мальчика, улыбавшегося ему с лестницы. Он невольно шагнул.
Он поднимался на одну ступеньку — мальчик отступал на одну. На две — на две. Расстояние, казавшееся близким, не сокращалось, и сердце забилось чаще.
Наконец, когда он всей своей тушей рванул изо всех сил, он оказался на вершине замка.
Мальчик, дошедший до края башни, медленно обернулся. Ветер дул между каменными выступами без перил.
— А-а, дитя моё… Наконец-то настал этот день.
Бормотал Болдуин, приближаясь. Он был вне себя от радости. Он истолковал знак мальчика — следовать за ним. Мальчик, избегавший его, наконец решил его принять.
— Ты не пожалеешь. Сколько детей подо мной извивалось от наслаждения…
Болдуин облизнулся, вспоминая годы в монастыре. Сколько прелестных мальчиков прошло через него… Сначала они стеснялись, но потом становились откровенными. Авель тоже сейчас ломается, но в конце концов будет таким же.
— Святой отец.
Ангельский мальчик улыбнулся и раскрыл объятия. Рот Болдуина открылся. Он шагнул. Ускорился, побежал. К объятиям юного возлюбленного.
— А?
И его тело накренилось. Его приняли не мягкие руки. Приняла бездонная пустота башни.
— А-а-а-а-а!
