Онлайн чтение книги Ворона в гареме Raven of the Inner Palace
Глава 2 - Золотая чаша

Перед троном стоял на коленях мужчина. На вид ему было около сорока — хорошо сложенный, с суровым лицом; на первый взгляд его можно было принять за воина.

Это был Чаоян, глава клана Ша Намай.

Получив дозволение поднять голову, Чаоян с достоинством произнёс торжественные приветственные слова. Гаоцзюнь слушал его, не сходя с трона, и молча разглядывал гостя.

Взгляд у него был острый — словно клинок, способный рассечь кость единым взмахом. Движения его были размерены; в суровом облике не было ни следа дружелюбности. Но именно поэтому стоило бы на его лице появиться хотя бы тени улыбки — он, несомненно, пленял бы сердца с поразительной лёгкостью.

За спиной Чаояна стояли двое молодых людей — его сыновья. Один был примерно одного возраста с Гаоцзюнем, второй, видимо, ещё не достиг двадцати. Оба заметно походили на отца, однако старший был лишен отцовской суровости: в его облике угадывалась скорее изысканность человека, воспитанного среди книг и изящных искусств. Взгляд же младшего горел силой и упрямством.

— В этот раз мы привезли наилучшее семя шелкопряда из всей нашей породы.

В подтверждение слов Чаояна слуга почтительно поднял поднос обеими руками. На нём лежала бумага, на которой было нечто напоминающее семена растений, — это и было семя шелкопряда. Яйца тутового шелкопряда липкие, словно животный клей; если положить их на бумагу, они сами к ней приклеятся.

На подносе находилась лишь часть подношения: остальное уже доставили в дворцовую Палату шелководства. Как только перезимовавшие там яйца вылупятся следующей весной, начнутся эксперименты по улучшению породы.

Если удастся вывести шелкопрядов, дающих более крепкую и красивую нить, это станет для империи Сяо неоценимым сокровищем. Однако для рода Ша Намай, черпавшего своё богатство именно из этих шелкопрядов, это обернётся жестоким ударом.

О чём же думает Чаоян, видя, как шелкопряды, так тщательно и заботливо выведенные им на протяжении долгих лет, уходят из его рук? Предвидел ли он всё это наперед, когда подталкивал своего дядю к саморазрушению?

Вероятно — да.

Истинные намерения Ша Намай Чаояна оставались для Гаоцзюня непостижимы. Этот человек держался вдали от двора, не вмешивался в управление государством — и тем не менее незримо простирал свою власть над провинцией Хэчжоу. 

Как ни вглядывался Гаоцзюнь в лицо Чаояна, увидеть его истинных чувств так и не смог.

— …Путь твой был долог. Отдохни и восстанови силы в Зале Шамэнь.

Произнеся полагающийся ответ, Гаоцзюнь покинул зал. Старомодная манера формального общения с подданными напомнила ему Шоусюэ, и он нашёл это несколько забавным.

Чаоян со своей свитой должен был провести несколько дней в Зале Шамэнь — резиденции на территории императорского дворца. За это время Гаоцзюнь намеревался расспросить гостей о шелководстве и делах провинции Хэчжоу. Возможно, обмен мнениями раскроет часть истинных намерений Чаояна.

Покачиваясь в паланкине на пути во внутренние покои, Гаоцзюнь размышлял: не следует ли ему, под предлогом сообщения о прибытии Чаояна, нанести визит Супруге Журавль?

———— ⊱✿⊰ ————

В один из дней, когда утренний туман лежал над дворцом плотным пологом, один из евнухов Управления Императорского двора не явился на свой пост в назначенный час. Поэтому другой евнух отправился за ним в его комнату.

Едва он отворил дверь и ступил за порог, как тут же вскрикнул и бросился прочь.

В комнате на полу лежал евнух. Голова его была залита кровью; широко распахнутые глаза глядели в пустоту. Он был мёртв.

———— ⊱✿⊰ ————

— Госпожа, лепешки готовы!

Цзюцзю принесла блюдо с поджаренными лепешками. Тонкие, с луком — она испекла их сама. Родители Цзюцзю держали лавку с едой, так что с тестом она управлялась лучше всех. За раз можно приготовить большую партию лепешек, поэтому они идеально подходят для перекуса. С тех пор как в Зале Йемин прибавилось народу — появились Исыха и Таньхай, — Цзюцзю всё чаще стала готовить вместе с Хунцяо и старой кухаркой Гуйцзы.

Исыху послали за Вэнь Ином и Таньхаем, и скоро все собрались в комнате и принялись за еду. Только Гуйцзы неизменно отказывалась переступать порог покоев Шоусюэ — так повелось ещё со времен, когда она служила Ли Нян, и менять заведённый порядок она явно не собиралась. Губы её были всегда плотно сжаты; старуха выглядела угрюмой, хотя ни раздражения, ни дурного настроения за этим не крылось. Когда Исыха в растерянности спрашивал, не обидел ли он её чем, Шоусюэ терпеливо объясняла: Гуйцзы по-своему о нём заботится. Может быть, старуха вспоминала то время, когда Шоусюэ только пришла в Зал Йемин. Мальчик был такой худенький — и Гуйцзы всегда накладывала ему побольше мяса.

Прежде в комнате стояло только два стула, но теперь принесли ещё из других покоев. Иногда в ход шли даже одеяла с постели. При Ли Нян подобное было бы немыслимо.

Двери на внешнюю галерею были широко распахнуты, наполняя комнату ярким солнечным светом. Когда все собирались вместе, громче всех неизменно оказывался Таньхай, и всякий раз непременно затевал перепалку с Цзюцзю. Вэнь Ин поначалу их мирил, но в последнее время, судя по всему, махнул рукой.

— Хочу лепешку с мясом. С фаршем.

— Кому не нравится — может не есть.

— Это не жалоба, это пожелание. Лепешка с мясом всяко лучше, чем без мяса. Правда ведь, госпожа?

— Мне эти больше нравятся.

Подрумяненные лепешки аппетитно пахли и хрустели снаружи, а внутри были мягкими и упругими, с лёгкой луковой горчинкой. Лепешки с фаршем тоже были хороши, но немного тяжеловаты.

— Таньхай, ты чуть что — сразу пытаешься перетянуть госпожу на свою сторону. Это подло, знаешь ли. Правда ведь, госпожа?

— Это кто ещё подлый!

Шоусюэ откусывала лепешку кусочек за кусочком и невозмутимо наблюдала за ними. 

«Рано или поздно Вэнь Ин молча возьмёт Таньхая за шиворот и выставит на улицу. Или нет».

Однако когда лепешки на блюде закончились, Синсин вдруг резко забеспокоился. Сначала Шоусюэ решила, что птица обиделась, что ему не досталось, — но нет, дело было в другом. За стенами покоев послышались чужие шаги — их было много. Вэнь Ин и Таньхай одновременно напряглись и, не говоря ни слова, стремительно вышли за дверь.

На пороге они остановились. По их спинам Шоусюэ поняла, что оба растерялись.

— Что случилось?

Она подошла. Вэнь Ин посторонился, уступая ей дорогу. Взглянув вперед, Шоусюэ увидела, как по мощеной дорожке, что вела прямо к ступенькам, приближался отряд.

Человек десять, не меньше. Евнухи в синевато-серых халатах, с мечами у пояса.

Лэфанцзы.

Палата расследований и порядка — особое учреждение, напрямую подчиненное императору, наделённое правом носить оружие и следить за соблюдением закона в гареме.

Гарем в целом находился в ведении императрицы, но сейчас, когда её место пустовало, надзор был поручен старшей по рангу Супруге Утке — Хуанян. Однако право расследовать тяжкие преступления и выносить приговоры ей не дали: слишком памятен был пример вдовствующей императрицы, некогда прибравшей к рукам всю полноту власти и обратившей её во зло. Именно поэтому было создано подотчетное лишь Гаоцзюню воинское учреждение.

Иными словами, часть прав императрицы перешла к государю.

Но что понадобилось Лэфанцзы здесь?

У подножия ступеней они остановились и посмотрели на Шоусюэ. Вперед шагнул евнух — судя по всему, старший над ними. Красивое лицо, но во взгляде — та острота, что свойственна людям Лэфанцзы, опытным в боевых искусствах. Он выглядел усталым, лицо было бледным, а белки глаз покраснели. Евнух опустился на колено и совершил приветственный поклон. Стоявшие за ним последовали его примеру.

— Прошу простить нашу грубость, Супруга Ворона.

Он извинялся за то, что явился без предупреждения: прежде чем навестить покои наложницы, обычно требовалось получить разрешение. Но для тех, кто подчинялся напрямую императору, это правило было необязательным. 

Его слова были не более, чем дань приличию.

— Какое дело здесь у людей Лэфанцзы?

Евнух поднял голову и встал.

— Известно ли вам, Супруга Ворона, что нынче утром в жилом корпусе был обнаружен убитым евнух из Управления Императорского двора? — строго спросил он Шоусюэ.

«Убит евнух из Управления Императорского двора?»

Шоусюэ не могла знать об этом. Управление Императорского двора стояло далеко от Зала Йемин, и никакого отношения к ней не имело — оно занималось делами покоев других наложниц. За спиной у Шоусюэ Цзюцзю и остальные затаили дыхание, ловя каждое слово.

— Не знаю.

Шоусюэ ответила коротко. Лицо евнуха не дрогнуло.

— В связи с этим делом на евнуха Зала Йемин, Таньхая, пало подозрение в убийстве. Поэтому просим передать его нам.

Таньхай?

— Чего-чего? — вырвалось у того, кого только что назвали.

Шоусюэ на мгновение растерялась. Это было слишком неожиданно.

— …Не понимаю. Как вы пришли к такому выводу?

— Убитого звали Му Сянь. Это имя должно быть тебе знакомо, Таньхай.

Острый взгляд евнуха из Лэфанцзы переместился на Таньхая. Его обычно беззаботное выражение лица вдруг стало суровым.

— Ты знаешь его?

Шоусюэ спросила Таньхая напрямую, но он лишь стиснул губы и промолчал. Вместо него ответил евнух из Лэфанцзы.

— Этот человек служил управляющим в доме Таньхая.

— Управляющий?..

— Он был главным слугой, который управлял домашним хозяйством.

Значит, Таньхай происходил из семьи, которая могла позволить себе держать такого слугу.

— Вы ничего не знаете о Таньхае, не правда ли?

Евнух из Лэфанцзы улыбнулся — одними губами, как улыбаются из сочувствия. Таньхай до недавнего времени сам числился в Лэфанцзы, однако стоявший перед ним человек не выказывал к нему ни тени тепла.

Шоусюэ холодно посмотрела на него.

— Я не знаю даже твоего имени.

— Прошу прощения. Я занимаю должность заместителя начальника в Лэфанцзы. Моя фамилия — Цидяо, имя — Кунь.

— Цидяо Кунь. То, что убитый евнух прежде служил в доме Таньхая, ещё не означает, что Таньхай имел причины его убивать.

— Совершенно верно. — Ответ был сухой, почти безучастный. — Вы, должно быть, не знаете, Супруга Ворона, но родной дом Таньхая — старинный уважаемый род с давними владениями в провинции Ючжоу. Однако начиная с поколения его деда семья начала приходить в упадок, а при отце окончательно разорилась. Главной причиной стало то, что отец раз за разом проваливал государственные экзамены, что преградило ему путь к посту чиновника. Состояние таяло с каждым днём, слуги уходили один за другим... Даже древний именитый род в наши дни не застрахован от подобной участи. Таньхай человек способный; останься семья на плаву подольше, всё могло сложиться иначе. Но его отец взялся за торговлю, в которой не имел способностей, и разорился окончательно.

Цидяо Кунь говорил ровно и неторопливо — удивительно, откуда он знал всё это так подробно. Заметил ли он нахмуренные брови Шоусюэ — неизвестно, но Кунь продолжал свой рассказ.

— В такие времена опора господина — его слуги. Но слуги семьи Тань оказались людьми без чести. Они забрали всё, что имело хоть какую-то цену, и бросили своих хозяев. Скверная история, — произнёс Цидяо Кунь и мельком взглянул на Таньхая. На его лице не отражалось ничего. Он просто смотрел прямо перед собой.

— Среди них был управляющий Му Сянь. Именно он похитил семейную реликвию — золотую чашу. Говорят, она была бесценна. Эта потеря нанесла семье Тань наибольший урон. Отец угас в болезни и отчаянии, мать наложила на себя руки. Таньхай — единственный сын — был продан работорговцам. Не только семья, но вся родня рассеялась — от знатного рода не осталось и следа. Что было с ним дальше, после продажи, — неизвестно, однако в конце концов он примкнул к шайке разбойников.

Кунь медленно вздохнул.

— Что вы думаете, Супруга Ворона? Человек, укравший семейную реликвию, оказался в том же гареме. Печальное стечение обстоятельств — но таков удел падших: либо плаха, либо евнухство. Иначе желающих на это не нашлось бы.

Он говорил о евнухах так, словно сам к ним не относился. И всё же, его слова были правдой: большинство евнухов — либо люди, доведённые до крайней нужды, либо те, кому смягчили смертную казнь. Без красоты и таланта человек мог всю жизнь провести в качестве евнуха низшего ранга.

— Было бы неудивительно, если бы Таньхай захотел свести счеты с Му Сянем.

Шоусюэ негромко усмехнулась.

— Напротив, разве это не было бы странно? Ты сам только что назвал Таньхая способным. Значит, он не стал бы действовать так, чтобы бросить на себя тень. Вы осмелитесь забрать моего евнуха из-за таких ничтожных догадок?!

Шоусюэ смотрела на Куня в упор.

— Уходи. Таньхая я не отдам.

Кунь слегка нахмурился. Его лицо отличалось плавными линиями и гармоничными чертами. Белая кожа казалась нездоровой, бледной. Усталость от этого дела — или просто такое от природы?

— ...Я доложу об этом Вэй Цину. Весть дойдёт и до Его Величества.

Бросив эти слова, он развернулся и пошёл прочь. Но вдруг, словно вспомнив что-то, остановился и обернулся.

— Супруга Ворона. Вы, должно быть, не знаете, что он за человек. Таньхай был схвачен за убийство служанки в доме, куда он проник. Он убийца — и был им с самого начала. Если вы намерены держать его рядом с собой, советую проявлять осторожность.

Шоусюэ смотрела на Куня с некоторым удивлением.

«Убийство, значит?» 

Судя по всему, удовлетворенный тем, что его слова произвели некоторое впечатление, Кунь увёл своих людей — и Зал Йемин опустел.

Как только они скрылись, Цзюцзю тяжело вздохнула.

— Страх-то какой... Люди из Лэфанцзы и правда жуткие. К тому же у них мечи…

Шоусюэ и сама невольно напряглась перед такими людьми.

— Но госпожа была великолепна! На таких основаниях кого-то уводить — это же произвол. Да и этот Цидяо-как-его-там был неприятен.

Цзюцзю негодовала. Обычно она только и делала, что ссорилась с Таньхаем, но слова чужого человека о его вине её не испугали. Даже наоборот, поведение Цидяо Куня её возмутило. 

Шоусюэ подумала, что такое поведение вполне в духе Цзюцзю.

— Этот заместитель начальника Цидяо известен как человек крайне принципиальный и беспощадный, — сказал Вэнь Ин. — Говорят также, что он добросовестен и не позволяет себе небрежности. Но на этот раз, по-моему, он поспешил. — Вэнь Ин посмотрел на Таньхая. — Он недолюбливает тебя, не так ли?

Таньхай хмурился, что само по себе было редкостью.

— Откуда мне знать, — ответил он с пренебрежением.

— Тань...

Вэнь Ин начал было делать ему выговор, но Таньхай проигнорировал его и шагнул к Шоусюэ.

— Госпожа! Зачем вы меня защитили? У вас ведь будут неприятности.

— Это Зал Йемин. Здесь не проходит то, что мне не по нраву. Здесь не действуют ни законы гарема, ни его обычаи.

— Я не об этом. Если… если бы я и правда убил Му Сяня — что тогда? Неужели вы ни капли во мне не усомнились?

— Не усомнилась.

Таньхай смотрел на неё с изумлением.

— Это потому, что вы меня не знаете.

— Что мне за дело до этого? Как я сужу о тебе — мне решать. И я не желаю отдавать тебя этим людям.

Таньхай не отводил от неё взгляда.

— Даже если я убийца?

— Да.

Шоусюэ ответила прежде, чем успела подумать. Цидяо Кунь говорил об убийстве служанки. Правда ли это — она не знала. Она знала только одно: сейчас Таньхай стоит перед ней.

Таньхай стиснул зубы — это было видно по его лицу. Потом резко отвернулся и пошёл вниз по ступеням. Вэнь Ин окликнул его по имени. Он не обернулся.

———— ⊱✿⊰ ————

Ночью в Зал Йемин пришёл гость — не тот, кто пришёл с просьбой к Супруге Вороне, и не Гаоцзюнь.

— Говорят, вы прогнали Лэфанцзы.

Пришёл Вэй Цин.

— ...И что с того?

Шоусюэ отвела взгляд. 

— Ты проделал весь этот путь в одиночку только для того, чтобы отчитать меня?

Вэй Цин смотрел на неё испепеляющим взглядом.

— Господин снисходителен к вам, поэтому я пришёл один. Лэфанцзы действует по личному повелению господина, нельзя пренебрегать ими. Если есть возражения — возражайте в установленном порядке. Как вы смеете прогонять их вон без разговоров?

Нотации его были утомительны. Но он был единственным, кто отчитывал Шоусюэ. И он был прав: Гаоцзюнь к ней слишком снисходителен.

— Дело не в этом. Заместитель начальника Лэфанцзы... как его там, Цидяо Кунь — он сам вёл себя грубо. Собирался забрать Таньхая, из-за необоснованных обвинений.

— Не забрать — допросить.

— Откуда мне знать. Увели бы — и запытали бы до признания.

— Этого не будет. — Вэй Цин на мгновение смягчился. — Более того, я также считаю, что допрашивать Таньхая сейчас действительно рано. Я сказал об этом Цидяо. Без новых улик за ним не придут.

— Вот как.

«Так бы сразу и сказал» — подумала Шоусюэ. 

Должно быть, это отразилось у неё на лице — Вэй Цин скривился.

— Это, однако, не делает ваш своевольный поступок допустимым. Подумайте об этом.

Шоусюэ насупилась. 

— С чего бы мне думать об этом?

— Не дуйтесь. Поступать по велению сердца — опасный путь. Он не пойдёт вам на пользу.

Вэй Цин слегка прищурился, глядя на неё.

— Сострадание порой застилает разум.

— ...Я не стремлюсь быть праведной. В особенности — по меркам внешнего мира. Это ко мне не относится. Это не приносит мне никакого блага.

Брови Вэй Цина сдвинулись.

— Вы погубите себя.

Голос прозвучал так, словно он и вправду беспокоился о ней.

Вэй Цин вздохнул и вышел. Шоусюэ спустилась по ступеням следом и смотрела, как удаляется огонек его фонаря.

— Госпожа.

Из темноты раздался голос, и Шоусюэ обернулась. Это был Вэнь Ин.

— Что сказал Вэй Цин?..

Необычно, что он сам спросил о деле. Видно, история с Лэфанцзы не давала покоя и ему.

— Прочитал нотацию. Он тоже считает, что допрашивать Таньхая сейчас рано. Лэфанцзы больше не придут. …Хотя до чего же он всё-таки надоедлив.

Последняя фраза была почти жалобой.

Вэнь Ин ничего не ответил — лишь едва заметно улыбнулся. Шоусюэ смотрела на него и вспоминала слова Вэй Цина.

«Вы погубите себя».

— ...Скажем, если бы ты кого-то убил и скрылся здесь — я бы не выдала тебя Лэфанцзы.

Шоусюэ неожиданно для себя произнесла вслух мысль, которая всплыла у неё в голове.

Вэнь Ин смотрел на неё широко раскрытыми глазами.

— Праведность... не имеет значения.

Есть кое-что важнее. Шоусюэ поняла это сейчас, внезапно и ясно. Вот почему нельзя позволять себе иметь то, что дорого: когда оно появляется — правильный путь перестаёт быть возможным.

Тогда какая польза от праведности?

— Погублю себя, да?..

Слова тихо упали в ночную темноту.

— Госпожа.

Вэнь Ин произнёс это едва слышно и опустился на колени. Взял её руки в свои, и склонил голову — как склоняются в молитве.

— Когда придёт ваша гибель — я последую за вами.

Шоусюэ смотрела на него сверху вниз и тихо усмехнулась.

— Не говори глупостей.

Она сжала его руки в ответ и велела встать. Тепло его ладоней передалось ей. 

«Нужно защищать их», — подумала она. Она их госпожа. Госпожа обязана защищать тех, кто ей служит.

Одно стало ясно.

Чтобы не погубить себя, нужно всего лишь свернуть с неверного пути на правильный.

———— ⊱✿⊰ ————

— Я призову душу убитого Му Сяня.

На следующее утро, едва закончив завтрак, Шоусюэ объявила это без предисловий.

— Призовете душу? — удивлённо переспросила Цзюцзю.

— Призову. Это можно сделать лишь единожды.

— А, это то, что вы делали ради Цветочной госпожи?

Речь шла о попытке призвать душу погибшего возлюбленного Хуанян. Правда, в тот раз ничего не вышло.

Шоусюэ кивнула.

— Если спросить его самого — сразу станет ясно, кто его убил.

С самого начала нужно было так и сделать. Ещё когда явились стражи Лэфанцзы.

Она велела Цзюцзю позвать Таньхая, а пока ждала — достала из шкафчика тушечницу и кисти. Тушечница была закреплена на подставке из палисандра, инкрустированной слоновой костью и нефритом; кисть с ворсом в форме воробьиной головы* — подарок Гаоцзюня; тушь высшего качества в форме лодочки.

[*В оригинале 雀頭筆 — кисть для чернил «Воробьиная голова». Изготавливается путем обертывания сердцевины из ворса в бумагу васи и последующего покрытия её верхним ворсом. Если будете гуглить – ищите по иероглифам.]

Порой Шоусюэ испытывала непреодолимое желание призвать душу Ли Нян. Но при мысли, что это можно сделать лишь раз, — не решалась. Да и сама Ли Нян предупреждала: прибегать к этому можно только в крайней необходимости. Правда, все её наказы Шоусюэ к этому времени уже нарушила.

Таньхай явился быстро. С вчерашнего дня его лицо так и оставалось застывшим.

Шоусюэ отослала Цзюцзю, оставшись с ним наедине, и сообщила, что намерена призвать душу. Уточнила личное имя Му Сяня и принялась растирать тушь.

— Зачем вы заходите так далеко...

Таньхай был растерян. Шоусюэ взяла кисть и обмакнула в тушь.

— Чтобы доказать, что моё решение оказалось правильным.

Доказать, что Таньхай невиновен. Сделать это собственными руками — теми же, которыми она прогнала Лэфанцзы. Взяв на себя такую ответственность, она лишит всех повода для возражений.

Шоусюэ написала имя Му Сяня на бумаге в форме лепестка лотоса и положила её на серебряное блюдо. Вытащила цветок из уложенных волос и тихо дунула на него.

Цветок растворился дымом и опустился на блюдо. Коснувшись бумаги, он вспыхнул бледно-розовым пламенем. Бумага сгорела мгновенно — но не обратилась в пепел, а слилась с огнём и тут же превратилась в дым. Бледно-розовый дым разлился вокруг туманом, застилая взор. Шоусюэ погрузила руку в этот туман.

Она двигала пальцами, словно нащупывала нить, пытаясь найти нужную душу. Внезапно кончики пальцев коснулись чего-то холодного. Поначалу бесформенное, оно постепенно обретало твердые очертания. Шоусюэ крепко сжала руку. Холодная ладонь сжала её руку в ответ.

Шоусюэ вздохнула. Встала, медленно отступила назад, не отпуская руки, и потянула за собой то, что скрывалось в тумане.

Появился мужчина. Евнух лет сорока, а может, пятидесяти — в халате дымчато-серого цвета. Острые скулы, нездорово бледное лицо. Кожа сухая, глаза глубоко запавшие. Он стоял опустив взгляд и ссутулившись, будто у него не было сил держаться прямо. Шоусюэ почувствовала, как рядом затаил дыхание Таньхай.

— Му Сянь.

Шоусюэ позвала его по имени. Евнух вздрогнул и поднял голову.

— Кто зовет меня?

Голос был сиплый, надтреснутый.

— Я — Супруга Ворона. Смотри на меня.

Потухший взгляд Му Сяня долго блуждал — и наконец остановился на Шоусюэ. Из его груди вырвался вздох.

— Я призвала твою душу. Ты понимаешь, что мёртв?

Му Сянь опустил голову и едва слышно ответил: 

— Да.

— Тебя убили?

— Помню, как меня ударили... — он говорил медленно, запинаясь. — Я упал и тело перестало слушаться... Было так холодно, невыносимо холодно… А потом я умер.

Он снова глубоко вздохнул.

— Значит, проклятие золотой чаши действительно существует.

— Что?

Слово «проклятие» заставило Шоусюэ насторожиться.

— Золотая чаша... Когда я впервые увидел её в доме господина, мне немедленно захотелось завладеть ей. Удивительно тонкая, лёгкая — словно перо в руке — и вся покрытая изящным цветочным узором. Не успел я опомниться, как она уже была у меня за пазухой. Я бежал из дома господина. Хотя я знал, что это семейная реликвия... и знал, что она проклята.

— Что за проклятие?

— Говорили, оно несёт беду каждому новому владельцу. Поэтому чаша постоянно переходила из рук в руки, оставляя за собой несчастья. В конце концов дом господина пришёл в упадок, а я... умер. Даже опустившись до евнуха, я не смог расстаться с ней — каждую ночь доставал и любовался. И в ту ночь тоже...

— В ночь, когда тебя убили?

— Чаша была спрятана в постели. Каждый вечер я доставал и смотрел на неё — и всякий раз во мне смешивались раскаяние, что я украл её у господина, и восхищение её красотой... В ту ночь я тоже любовался ею, как вдруг сзади меня ударили по голове. Я так увлекся чашей, что даже не заметил, как отворилась дверь. Тот, кто ударил меня, подобрал чашу и убежал...

— Подожди.

Шоусюэ окликнула его.

— Тебя внезапно ударили сзади — значит, ты не знаешь, кто это был?

— Не знаю. Когда я упал, в глазах уже темнело — я успел лишь увидеть, как мелькнули одежды убегавшего. Халат того же цвета, что мой — дымчато-серый.

Дымчато-серый халат — одеяние евнухов низшего ранга. Чем выше положение, тем темнее серый. Таньхай по-прежнему носил форму Лэфанцзы — синевато-серую. У Вэнь Ина халат был свинцово-серый. У Вэй Цина — цвета стали.

Дымчато-серый — значит, не Таньхай. Но если скажут, что убийца нарочно нарядился евнухом низшего ранга, чтобы проникнуть незамеченным — тут уже не возразишь.

Шоусюэ думала, что достаточно будет спросить умершего. Но оказалось, что не всё так просто.

Нет, подожди, — мелькнула мысль. Убийца унёс золотую чашу. Значит...

— Меня постигло наказание, — продолжал Му Сянь, — наказание за то, что я предал господина и похитил золотую чашу. Простите меня, господин Тань. Я причинил столько горя молодой госпоже и вам.

— Простите… — без конца повторял он, и слезы текли по лицу Му Сяня.

Шоусюэ подумала, что пришло время отпустить его и разжала руку. Силуэт начал таять, растворяясь в тумане. Шоусюэ тихо дунула — туман дрогнул и исчез, растаял без следа.

— ...Господин остаётся господином, лишь пока исполняет свой долг. Му Сянь не предавал отца. Это отец отказался от своего долга. Бросил всё и погубил дом. Мой отец предал его. А золотую чашу... мог бы просто отдать вместо задержанного жалованья, и не пришлось бы воровать.

Таньхай смотрел в пустоту — туда, где только что стоял Му Сянь — с отрешённым лицом.

— Я не держу на него зла. Он часто играл со мной, когда я был ребенком. Из всей прислуги он остался до самого конца. Если на кого и злиться — то на отца. И на себя. Меня продавали из рук в руки, чуть не сделали игрушкой какого-то богатея с дурным вкусом — я сбежал, и меня подобрал атаман разбойников... Ха, если подумать — удивительно, что я до сих пор жив.

Он сухо рассмеялся. Потом прикрыл лоб ладонью.

— Госпожа... из-за долгов отца по миру пошла вся родня, не только я. Я три года провёл у разбойников. Последнее дело — усадьба зажиточного землевладельца в провинции. Связать всех, кто внутри, обыскать дом и склады, взять самое ценное — и уходить. Причиной нашего долгого успеха была быстрота. Так и в тот раз — я собирался поскорее смыться. Сгубило меня то, что я сунулся в сарай. Мне показалось, что я услышал голос. 

В углу, где были свалены инструменты и солома, была женщина. Ночь была лунная, свет из окна падал прямо на неё. Подойдя ближе, я увидел молодую женщину, сидящую на циновке и обнимающую колени. Её левая нога была закована в кандалы и цепи — она была рабыней. На ней была только грязная холщовая рубаха, всё тело в ранах. Это были не те раны, которые можно получить в поле — старые раны гноились и воняли. Я старался не думать, что с ней делали. Рукоятью ножа разбил цепь и велел ей бежать. Она могла воспользоваться суматохой, пока мы здесь хозяйничали, и сбежать от этой участи. Но вместо этого она подняла лицо и уставилась на меня.

Голос Таньхая дрожал. Лицо побелело. 

Шоусюэ собиралась что-то сказать, но промолчала. Немного погодя он снова заговорил.

— Её лицо было измождённое, опухшее от побоев, но я всё равно узнал её. Это была… моя двоюродная сестра. Старше меня на два года.

Таньхай закрыл лицо руками.

— Я потерял дар речи. Наверное, это длилось долю секунды. Сестра выхватила мой нож и провела лезвием по своей шее. Из раны хлынула кровь, и она упала, как подкошенная.

Кровь разлилась словно перед глазами Шоусюэ — она нахмурилась. Заметив, что Таньхай мелко дрожит, она усадила его на стул.

— Прикованная там, она не могла даже умереть. Я не знаю, сколько времени она терпела мучения хуже смерти. Если бы она не была из рода Тань — ничего этого не случилось бы. Я ничего не смог сделать.

Таньхай дрожал. Его терзали ярость и горе, которые он всё это время носил в себе. 

Шоусюэ коснулась его спины и стала тихо поглаживать. Его боль — «я ничего не смог сделать» — была ей знакома. У неё было то же самое. Она тоже ничего не смогла сделать для своей матери.

— ...Значит, тебя схватили — и ты позволил повесить на себя ещё и убийство, которого не совершал?

— Мне было всё равно.

— Ты решил, что это твоё наказание?

Таньхай поднял голову и посмотрел на неё. На его лице было выражение, которое говорило: «Откуда ты знаешь?»

— Я сама так думала долгое время. ...Хотя сейчас всё немного иначе.

Она думала, что страдания Супруги Вороны — наказание за то, что она бросила мать умирать. Но думать так — значит предавать желание и чувства матери.

Легко винить себя.

Потому что на этом несправедливость заканчивается.

— Вот почему ты и в этот раз был такой безразличный. Думал: пусть накажут — хоть и незаслуженно?

— ...Да.

— Дурак.

Шоусюэ хлопнула его по спине — несильно, но звонко. Таньхай удивлённо округлил глаза.

— Я не позволю.

Она быстро направилась к двери. Выйдя наружу, Шоусюэ окликнула Вэнь Ина. Тот сразу появился из тени у стены покоев.

— Я хочу осмотреть покои, где жил Му Сянь. Проводи меня.

— Слушаюсь.

Вэнь Ин пошёл вперед. Таньхай торопливо выбежал следом.

— Госпожа!

Шоусюэ остановилась и обернулась. В груди внезапно всплыли слова.

«Того, кого Ли Нян любила, — спаси сама».

Это сказал Гаоцзюнь. Слова проникли в её сердце, как тёплая вода, — и с тех пор жили в ней.

— Я не хочу, чтобы тебя наказали за то, чего ты не делал. Я помогаю тебе — и ты позволь себе желать моей помощи. Это можно — желать, Таньхай.

Таньхай замер, не находя слов.

Она не знала этого прежде — одно слово ведёт к другому.

———— ⊱✿⊰ ————

Покои Управления Императорского двора и евнухов низшего ранга располагались в южной части гарема. Шоусюэ направилась туда вместе с Вэнь Ином и Таньхаем.

— Тот, кто убил Му Сяня, забрал золотую чашу. Значит, всё просто: нужно найти чашу.

Золотая чаша принадлежала Му Сяню. А разыскивать потерянные вещи — это как раз то, в чём Супруга Ворона сильна.

Комната Му Сяня находилась в углу здания. Это была небольшая, простая, но аккуратная и чистая комната. Видно, таков был характер хозяина. Лишь одно место на полу выделялось — там, где, должно быть, упал Му Сянь, было тёмно-бурое, засохшее пятно крови.

Шоусюэ обвела взглядом комнату. Вещей было мало. Она взяла из сундука одежду и подобрала с постели волосок, положила всё это на столик. Из-за пазухи достала деревянную куклу-фигурку. Взяла приготовленную кисть и написала тушью на фигурке имя Му Сяня. Обмотала её волосом и положила на одеяние. Вытащила из своих волос пион и подула на него. Лепестки разбились, словно стекло, и осыпались на фигурку.

Фигурка мелко задрожала. Очертания её медленно поплыли и начали набухать. Волосок втянулся внутрь, форма скрутилась. Вскоре она превратилась во что-то похожее на чёрный туман — облачилась в одежду и легко соскользнула со столика. Пошла, как живая. Выйдя в открытую дверь, двинулась прочь — Шоусюэ и остальные последовали за ней.

Туманная фигура в одеянии остановилась у дверей совсем близкой комнаты. Судя по всему — тоже евнуха низшего ранга.

— Чья это комната?

— Сейчас узнаю, — начал было Вэнь Ин, но Таньхай уже потянулся к двери: — Быстрее открыть.

Шоусюэ дунула на фигурку. Туман рассеялся, одеяние упало на пол.

В комнате никого не было.

— Госпожа.

Таньхай указал на столик посреди комнаты. На нём одиноко стояла золотая чаша.

Вэнь Ин отправился в Управление Императорского двора узнать, кто здесь живет. Шоусюэ взяла чашу в руки. Она представляла себе эту чашу — но действительность превзошла все ожидания. Изготовленная из тонкого кованого золота, она была настолько хрупкой и лёгкой, что казалось, может разбиться, если приложить слишком много силы. Внешнюю сторону украшал затейливый узор из цветков лотоса, пионов и вьющихся побегов, выгравированный с ювелирной точностью.

Ничего дурного в ней не было.

Му Сянь говорил о проклятии — но такие вещи чаще всего оказываются плодом случайности и самовнушения.

И всё же — красота изделия притягивала взгляд. Без сомнения, высочайшее мастерство; вещь, которая захватывает внимание. Она понимала чувство отчаянного желания обладать этой чашей.

Послышались шаги — и не только Вэнь Ина. Шагов было много. Шоусюэ вышла в коридор: Вэнь Ин привёл с собой человек пять евнухов. С мечами. 

Это были люди из Лэфанцзы.

Шоусюэ на миг напряглась — не за Таньхаем ли пришли — но по их виду было видно, что нет. На лицах у всех читалась растерянность.

— Госпожа, странное дело...

— Что случилось?

Необычно спокойный и невозмутимый Вэнь Ин выглядел взволнованным.

— Хозяин этой комнаты — евнух по имени Цидяо Фэн.

— Цидяо?

— Младший брат заместителя начальника Лэфанцзы, Цидяо Куня.

Младший брат того самого заместителя?

— Они оба евнухи?

— Да. Обстоятельств я не знаю... Цидяо Фэн служит в Управлении Императорского двора — как и Му Сянь. Когда я пошёл узнавать, мне сказали, что его уже какое-то время никто не видел.

— Что?

— И Цидяо Куня тоже.

Один из евнухов Лэфанцзы, стоявших за Вэнь Ином, вмешался в разговор:

— С самого утра он не появлялся в Лэфанцзы, и в комнате его нет. Мы как раз обыскивали гарем...

Вот тогда они и наткнулись на Вэнь Ина.

— Что же это всё значит?

Евнухи из Лэфанцзы были растеряны. Шоусюэ показала им чашу, которую держала в руках.

— Золотая чаша, похищенная у Му Сяня, нашлась в комнате Цидяо Фэна.

По рядам Лэфанцзы прокатилась волна изумления и смятения. 

— Как это...

Шоусюэ, не отвечая, вернулась в комнату. Осмотрела пол и постель, подобрала волосок. Волосы теряет каждый человек. Чужому проще всего завладеть именно ими — потому-то они и стали орудием колдовства.

— Я найду Цидяо Фэна.

Шоусюэ достала из-за пазухи фигурку.

Превратив фигурку в птицу, Шоусюэ побежала следом за ней. Птица летела на север. Вэнь Ин, Таньхай и евнухи из Лэфанцзы мчались следом.

Они миновали квартал Управления Императорского двора, пробежали через сливовую рощу, вдоль водного канала.

Почему братья Цидяо исчезли? Пытаются бежать из гарема? Или...

О Цидяо Куне говорили, что он человек принципиальный.

«Лишь бы дурное предчувствие не оправдалось».

Птица кружила в вышине. Они остановились под ней. 

Впереди показался ряд ив и красный горбатый мостик. Послышался плеск воды. Это был ручей, протекающий через гарем.

Внезапно они заметили тонкую красную ткань, плывущую по ручью.

Нет. Не ткань…

— Ах... — вырвалось у кого-то из евнухов Лэфанцзы. Он бросился вверх по течению.

Шоусюэ осталась стоять на месте, наблюдая за происходящим. Она ничего больше не могла сделать.

Двое евнухов лежали, истекая кровью. Один лежал мёртвым на берегу ручья, грудь залита алым. Другой — с мечом в руке, наполовину погружённый в воду. Кровь, струившаяся из рассечённого горла, стекала в воду.

Тот, что держал меч, — Цидяо Кунь. Значит, тот, которому пронзили грудь и кто лежал мертвым, — Фэн.

Евнухи из Лэфанцзы вытащили Куня из воды и уложили рядом с братом. Сколько времени прошло с их гибели — понять было невозможно. Один из евнухов отошёл в сторону и, бледный, приблизился к Шоусюэ.

— Пойду за начальником.

Он бросился бежать.

— ...Цидяо Кунь убил брата и покончил с собой.

Таньхай стоял, глядя на происходящее с плотно сжатыми губами, и сказал это тихо, почти себе под нос.

— Я всё удивлялся: что заставило такого принципиального и осторожного заместителя так торопиться с моим арестом. Теперь ясно — хотел прикрыть брата. Брата, убившего Му Сяня. Хотел свалить вину на меня.

Шоусюэ смотрела на тела.

— Но не вышло.

— Учитывая его характер, это было невозможно с самого начала. Он был серьезным, непреклонным и чрезвычайно ответственным человеком. Поэтому мы с ним и не ладили. — Таньхай помолчал. — Цидяо тоже родом из захудавшей знатной семьи. Если бы его семья не пришла в упадок, он мог бы стать прекрасным чиновником. Но его брат был ужасным лентяем. Видимо, решил, что евнуху легче выбиться в люди. Такие действительно слухи ходят. Только дурак им поверит и пойдёт в евнухи добровольно.

Впрочем, если снискать расположение наложницы или императора — можно дослужиться до евнуха высокого ранга.

— Брат уперся — хочу в евнухи, и всё. Кунь, говорят, пошёл вместе с ним. Не смог бросить. Вот ведь... братья, они такие, да?..

С поверхности ручья поднимался холодный воздух. Что чувствовал Цидяо Кунь, пронзая грудь брата здесь, на берегу этого ручья? Какими были их последние слова — Шоусюэ не могла себе представить. Но кое-что она понимала.

Она подошла к телам. Евнухи молчали, вытирали мокрое лицо Куня. Уже по одному этому было ясно, чем он был для людей Лэфанцзы.

На лице Куня не было страдания.

Он пытался свернуть с неверного пути и исправить его. Ради того, кого хотел защитить.

Это было то же самое, что делала Шоусюэ.

Она обернулась и посмотрела на Вэнь Ина и Таньхая.

Если решил защищать — пути назад нет, поняла она. Даже если ты остановишься, пути назад не будет.

Шоусюэ достала из-за пазухи платок и протянула его евнуху, вытиравшему лицо Куня. Тот удивлённо поднял на неё взгляд и, растерявшись, принял с коротким поклоном. Принялся вытирать снова — уже этим платком.

— ...Я сожгу шёлковые нити, чтобы их души без помех перебрались через море. Если я их сожгу, они не заблудятся.

Это был погребальный обряд. Птица-проводник направит заблудшие души.

— Супруга Ворона… — раздался голос, сдавленный рыданиями.

Евнухи из Лэфанцзы опустились перед ней на колени и долго не поднимали голов.

———— ⊱✿⊰ ————

Таньхай издалека наблюдал, как тонкая струйка дыма от шёлковых нитей, сожжённых Шоусюэ, тает в воздухе.

В комнате Цидяо Куня нашли письмо, адресованное начальнику Лэфанцзы. В нём говорилось, что его брат Фэн узнал, что у Му Сяня есть золотая чаша, и отчаянно хотел заполучить её. Той ночью он ударил Му Сяня и забрал чашу. Кунь писал, что брат со слезами на глазах умолял его, говоря, что не думал, что это убьёт Му Сяня. 

Убийство карается смертью. Кунь не мог допустить, чтобы его единственный брат погиб. Он разузнал о прошлом Му Сяня и решил свалить вину на Таньхая. Знал, что так нельзя, — но не смог устоять перед желанием спасти брата. И всё же в конце концов угрызения совести разрушили всё. Он убил брата собственной рукой — и перерезал себе горло.

«Как ни смотри, брат был конченый человек. Следовало бросить его».

Так думал Таньхай. Но если бы Кунь мог бросить — он никогда не стал бы евнухом. У него не было братьев и сестёр, но он задумался: если бы двоюродная сестра попросила его о чём-то — как бы он поступил? Наверное, помог бы. Пошёл бы против кого угодно. Ведь он любил её.

«А если бы госпожа?»

Если бы ради защиты Шоусюэ пришлось восстать против всего мира — что тогда?

— Вэнь Ин.

Таньхай окликнул товарища — тот не был виден, но точно был где-то рядом.

— После сегодняшнего, что бы ни случилось — я буду защищать госпожу.

Вэнь Ин вышел из-за деревьев.

— Ты тоже, да?

— Конечно.

Вэнь Ин всегда отвечал коротко и без колебаний. Таньхай прищурился.

— Тогда нам нужно быть осторожнее.

— Ты единственный, кто проявляет небрежность.

— Госпожа в опасности, — продолжал Таньхай, пропустив его слова мимо ушей. — Если кто-то в беде — она бросится помогать, будь то живой человек или призрак. В простом народе её назвали бы добродетельной, но мы в гареме…

— ...

Вэнь Ин понял, к чему он клонит, и взгляд его стал острее.

— Найдутся те, кто увидит в ней угрозу. Тем более что госпожа — не просто наложница...

Будь она просто наложницей — может, было бы лучше. Таньхай и сам до конца не понимал, что такое на самом деле Супруга Ворона. Но одно было ясно: при определённых обстоятельствах она могла стать наложницей с огромной властью. Сверхъестественный дар Супруги Вороны и человеческая суть Шоусюэ.

«Если захочет — она сможет подчинить себе весь гарем».

Признаки этого уже проявились.

— Евнухи из Лэфанцзы после этого дела безмерно ей благодарны. Когда евнух умирает — его просто бросают в реку, и всё. Ни похорон, ни поминовения. Более того, они преступники. А госпожа пожалела их и совершила обряд.

Погребальный обряд — последнее утешение. И спасает он не только душу умершего.

Будь то дворцовая служанка или евнух — Шоусюэ протягивала руку. И число тех, кто ей верил, росло. Без всякого умысла с её стороны.

— Госпожа в опасности, — повторил он снова.

Вэнь Ин посмотрел в сторону покоев.

— ...Знаю.

— Именно поэтому мы должны защитить её.

Таньхай кивнул. Они с Вэнь Ином — клинки, охраняющие Шоусюэ.

Дым давно рассеялся. Таньхай направился было к покоям, но вдруг остановился. Достал из-за пазухи чашу. Ту самую. Шоусюэ вернула её ему — сказала, что она по праву его.

Таньхай небрежно бросил чашу на землю. Снял с пояса меч в ножнах и ударил по ней наконечником ножен. Раздался сухой звук — и чаша без всякого сопротивления рассыпалась на куски.

———— ⊱✿⊰ ————

*скрип* *щёлк* *скрип* *щёлк*

Приятные звуки работы ткацких станков наполняли воздух.

— Как и ожидалось, мастерство дворцовых ремесленников просто великолепно.

Ша Намай Чаоян рассматривал разложенную на столике трехслойную саржевую парчу*.

[*Саржевая парча — плотная многоцветная ткань с диагональным узором переплетения нитей.]

— Нить для неё получена из Хэчжоу. Хорошо принимает краску, прочна, не рвётся, поэтому из неё можно ткать такие сложные узоры.

Гаоцзюнь провёл пальцем по вытканному рисунку: птица с лентой в клюве и шестилепестковые цветы. Они находились в ткацком зале Казначейского управления — одной из дворцовых мастерских. В этом помещении стояло около десяти станков, и каждый отмерял свой ритм негромкими четкими ударами. Почему ткацкий стук так успокаивает? Топот ножной педали, скольжение челнока, притяжение берда... Всё это вызывало ассоциации со звуком волн, плещущихся о берег.

Гаоцзюнь водил Чаояна по всем мастерским, работающим с шёлком — от червоводни до ткацкого зала. Проводников и слуг он отослал и говорил с гостем напрямую.

— Я признателен тебе за поднесённое семя шелкопряда.

— Вы добры, Ваше Величество, — Чаоян сложил руки перед грудью и почтительно склонил голову. — Это мы должны благодарить за великодушие, проявленное к Ша Намай. Никакими словами не выразить нашу признательность.

«Великодушие, да?» 

Гаоцзюнь внутренне усмехнулся. Издевается что ли?

— Шелкопряд, которого ты вывёл с такой любовью, не будет потрачен впустую. Я хочу совершенствовать породу и дальше — и распространить шелководство на земли, непригодные для пашни.

Чаоян слегка прищурился и медленно кивнул — с видом человека, который получил подтверждение чему-то важному.

— Я искренне рад, что смог преподнести шелкопрядов Его Величеству во время вашего правления. Я поставил на вас — и не прогадал.

Гаоцзюнь внимательно смотрел на него.

— Поставил что?

— Шелкопрядов. И младшую дочь.

— Ты хочешь место в совете?

«Собирается ли он войти в совет как родственник императора?»

Теперь Гаоцзюнь заглядывал прямо в душу Чаояна.

— Конечно, нет, — Чаоян негромко усмехнулся. 

Улыбка вышла очаровательной, как и ожидал Гаоцзюнь. 

— Подобных честолюбивых замыслов у меня нет. Честолюбие — начало гибели. И не одного человека — всего рода вместе с ним. Нашему роду, потомкам клана Каками, суждено выжить лишь при одном условии: никогда не зариться на власть.

Чаоян говорил медленно, сдержанным голосом. Тихий и низкий — он звучал как будто из-под равномерного стука ткацких станков.

— Понимаете ли вы, Ваше Величество? Судьба нашего рода — в моих руках. Один неверный шаг может привести к разрушению всей семьи. Не слава и не почести — лишь покой и безопасность Ша Намай. Вот и всё, чего я желаю.

— Покой и безопасность Ша Намай...

— Я глубоко верю в мудрость Вашего Величества. И верю, что служить вам — значит служить благу моего рода. В этом и состоит долг главы Ша Намай.

«Как выжить чужеземному роду на чужой земле. Не высовываться, но и не чахнуть...»

Наконец Гаоцзюнь понял замысел Чаояна — державшегося в стороне от двора и отдавшего дочь в наложницы, но не проявлявшего ни малейшего интереса к власти.

Мир власти полон взлетов и падений. Сколько людей за всю историю взошли на вершину — и рухнули с неё. Один сбрасывает другого, сегодняшний триумфатор завтра уже уничтожен. Надежнее всего — вовсе не ввязываться в борьбу за власть.

Всё ради собственной семьи.

Гаоцзюнь почувствовал, что вот-вот рассмеется.

«Никакого честолюбия, говоришь — а сам эгоист до мозга костей».

— Вы должны установить прочное правление, Ваше Величество. Ради этого я готов не жалеть усилий. И если что-либо будет угрожать вашему положению — я устраню это.

Голос Чаояна звучал торжественно — и вместе с тем от него веяло смертельным холодом.

———— ⊱✿⊰ ————

— Госпожа, всё же возьмём вот эту юбку — золотисто-коричневую. Блуза алая с золотыми цветами — будет самое то. Пояс вот этот, цвета увядшего листа, сдержанно и благородно...

Цзюцзю вытаскивала из сундука цветастые одеяния одно за другим и с нескрываемым удовольствием прикладывала их к Шоусюэ.

— А пибо какой возьмём? Золотистый с вышивкой янтарем хорош, но этот ярко-алый тоже прекрасен...

— Подойдёт любой.

— Ох, нет, госпожа, так не пойдет. Скажите, что вам больше нравится.

Шоусюэ всегда ходила в чёрном, поэтому особых предпочтений не имела. Но она знала, что Цзюцзю не отступит, поэтому поглядела на оба шарфа, поразмыслила и выбрала алый.

— Значит, госпожа любит такие цвета!

Цзюцзю просияла.

— Я просто так выбрала... Чему ты так радуешься?

— Я рада узнать, что нравится госпоже.

«И это всё?»

— А разве госпожа сама не хотела бы знать, что нравится Его Величеству?

— Нет.

— Ну что вы такое говорите. Его Величество всегда приносит госпоже её любимую еду.

— Он считает, что достаточно кормить меня.

— Ну, в общем-то, так и есть.

— ...

Пока Шоусюэ молчала с кислой миной, Цзюцзю проворно переодевала её. Рядом с ней Хунцяо аккуратно складывала одеяния, которые Цзюцзю в азарте разбросала по всей комнате. Хунцяо не могла говорить, поэтому лишь улыбалась, наблюдая за перепалкой госпожи и Цзюцзю. В этой улыбке было что-то от старшей сестры — или от матери.

Когда пояс был завязан, Цзюцзю принялась вставлять в волосы Шоусюэ шпильки и заколки с подвесками, поглядывая в зеркало. Шоусюэ пристально смотрела на её отражение в зеркале.

— Есть что-нибудь, чем вы хотели бы украсить волосы? К примеру, гребень, который вам подарил Его Величество?

— Нет.... А ты сама любишь такие одеяния?

На Цзюцзю была блуза нежно-розового цвета и юбка светло-мандаринового оттенка. Её наряды чаще всего были именно таких светлых тонов.

— Знаете, я как-то не задумывалась... но, похоже, мне больше нравятся светлые тона, чем тёмные. Наверное, потому что они весенние. Я больше всего люблю весну. Я не люблю ни жару, ни холод, — но и то время, когда постепенно холодает, мне тоже не нравится. Как-то грустно становится. А вот когда с каждым днём теплеет — от этого на душе радостно.

— Радостно, да? Понятно.

«Любопытно узнавать, что нравится людям», — подумала Шоусюэ.

 «И ведь не узнаешь, пока не спросишь».

— Теперь я немного понимаю, что ты имела в виду.

— Что именно?

— Знать, что нравится, — интересно.

— Вот видите! — Цзюцзю звонко засмеялась. Её смех согревал, словно весенний свет. — Правда ведь?

— И ещё такое ощущение, будто я что-то приобрела.

— Приобрели?

— Будто знаю тебя немного больше, чем прежде.

Цзюцзю моргнула круглыми чёрными глазами — совсем как птица.

— Госпожа тоже чувствует радость?

— Радость?.. Да. Пожалуй, да. Может быть, это и есть радость.

Цзюцзю прикрыла рот рукавом и тихонько засмеялась.

— Я рада, что госпожа это чувствует.

Цзюцзю всегда ясно понимала свои эмоции. В отличие от неё. Шоусюэ всегда путалась в своих чувствах, словно блуждая в темноте.

При виде счастливой улыбки Цзюцзю, сердце Шоусюэ наполнилось теплом. Радость ли это или что-то другое — она по-прежнему не знала.

— Ну вот, готово. Пора идти.

Цзюцзю окинула взглядом элегантно одетую Шоусюэ и осталась довольна. Она жестом указала на двери. Они переоделись для выхода — собирались пойти в Зал Бохэ, чтобы навестить Банся.

Однако.

— Эм, госпожа...

Исыха, гулявший снаружи с Синсином, приоткрыл дверь с растерянным видом. Птица сидела у него на руках.

— У вас гость...

— Гость?

Из-за спины Исыхи в комнату шагнул евнух. Нет — не евнух.

— Я тихонько сбежала из Зала Бохэ. Хотела вас увидеть.

Это была Банся в одежде евнуха.

— Если являться официально — надо тащить за собой служанок и евнухов. Это было бы слишком шумно, правда ведь?

Банся лукаво улыбнулась. Гаоцзюнь говорил, что она в унынии, — но выглядела она неожиданно бодро. Разве что щеки немного похудели.

Шоусюэ, слегка растерявшись, велела Цзюцзю подать чай. Пригласила гостью сесть и сама опустилась напротив.

— Я как раз собиралась к тебе.

— Правда? Но мне давно хотелось попробовать улизнуть тайком. Скажи, мне идёт? Я слышала, что ты сама ходишь переодетой евнухом, — вот и захотела сделать так же.

— Ну... пожалуй, идёт.

— Как я рада!

Голос у Банся был веселым. Даже слишком веселым — и именно это беспокоило.

— Ты хорошо себя чувствуешь? Не слишком напрягаешься?

— Всё хорошо. Со здоровьем у меня всё в порядке. Просто иногда на душе становится тяжело.

— ...Вот и хорошо. Ешь побольше тёплого и береги себя.

— Да, буду. — Банся помолчала. — Большое спасибо тебе за тот случай с коконами.

Она имела в виду случай с кражей коконов.

— Благодаря твоей помощи всё обошлось без огласки. Если бы нагрянула Лэфанцзы и началась настоящая облава, мы не смогли бы сохранить это в секрете. И отцу было бы непросто поднести семя шелкопряда.

Дело было улажено тихо из опасения испортить отношения с Ша Намай. Чаоян, судя по всему, всё равно узнал.

— Знаешь, в благодарность я хочу подарить тебе кусок* ткани — из нити того самого шёлка. Я как раз сейчас тку.

[*Кусок ткани — отрез ткани стандартной длины.]

— Но это же... разве не для императора?

— Часть поднесу ему, но один кусок я соткала отдельно. Специально для тебя.

— Сама?

— Да. Я не очень искусна в ткачестве... Но хочу, чтобы ты приняла это от меня. Возьмёшь?

Банся смотрела на неё с такой просьбой в глазах, что Шоусюэ кивнула.

— Да...

— Я так счастлива! Буду ткать от всего сердца.

Как всегда, эта девушка казалась невинной, но в ней чувствовалась какая-то пустота.

Всё ли с ней в порядке?

— …У тебя что-то на душе, не так ли?

Банся слегка сжала губы и моргнула. Шоусюэ подумала, что она сейчас заплачет, — но нет. Хотя выглядела так, будто вот-вот расплачется.

— Что ты, нет. — Банся улыбнулась. — Но… мой отец сейчас здесь. Ты знаешь?

— Да, верно.

— Похоже, мне придётся с ним увидеться, но я боюсь этого. Отец строг.

— Тебе не обязательно с ним встречаться.

Банся тихонько рассмеялась в ответ.

— Но я хочу. Это же мой отец. Интересно, похвалит ли он меня... или отчитает?

Она произнесла это как бы про себя и опустила взгляд. Потом резко подняла голову.

— Ах, да! Братья тоже приехали.

— Вот как. Твои братья?

Кажется, она рассказывала о них раньше.

— Старший и третий — я родилась сразу после него. Я ведь говорила, помнишь? — хихикнула Банся. — Что старший важничает, а третий вредный. Узнали бы — рассердились. Знаешь, второй брат всё же лучше. Он больше всех похож на отца. Не важничает и не вредничает — но никогда не поймёшь, что у него на уме. Думаю, отец оставил его в Хэчжоу, потому что больше всего ему доверяет. Ходят даже слухи, что он может стать наследником.

Шоусюэ на мгновение задумалась, уместно ли Банся рассказывать такие личные вещи, но вслух она сказала:

— Понятно.

— Шоусюэ.

Банся стёрла улыбку и тихо прошептала:

— Будь осторожна с отцом.

Шоусюэ нахмурилась. Прежде чем она успела спросить, что это значит, Банся уже поднялась.

— Мне пора. Нужно вернуться, пока служанки не хватились.

Банся повернулась и лёгким шагом вышла из покоев. Походка её была так легка, что казалось, она вовсе не имеет веса.

———— ⊱✿⊰ ————

Из галереи послышались громкие шаги, и в комнату вошёл юноша. Красивый, в ярко-голубом длинном одеянии. Упрямство, читавшееся в его глазах, было одновременно и недостатком, и очаровательной чертой. Его глаза всегда сверкали, словно в них были звезды.

— Брат, где отец?

— Во внутренних покоях. Кажется, пишет письмо.

Чэнь, пивший чай в комнате, ответил спокойным тоном. Ша Намай Чэнь — старший сын Чаояна. На нём был длинный халат серо-зелёного цвета — сдержанный, в духе человека, ценящего изящество. Ни упрямства младшего брата, ни отцовской остроты в его взгляде не было. Взгляд выдавал гордость старшего сына знатного рода; плотно сжатые губы говорили об унаследованной от отца строгости.

— Письмо? В такое время? Кому это?

— Не знаю. Не суй нос в дела отца, младший брат.

Аян — третий сын Чаояна — нахмурился и сверкнул взглядом. Мгновенно отражать чувства на лице было его дурной привычкой.

Чэнь думал, что его младший брат всё никак не повзрослеет, а Аян, в свою очередь, считал, что старший брат слишком высокомерен.

— Лучше бы остался в Хэчжоу. Скука несусветная.

Аян плюхнулся на стул. 

Чэнь так не думал. Резиденция Шамэнь, выделенная Ша Намай, была поистине великолепным дворцом. Алые лакированные колонны, ослепительно яркие. Фонари тонкой работы. Резные узорные перемычки над проемами. Чёрная лаковая мебель с перламутровой инкрустацией. От серебряных подносов до стеклянных кубков для вина — всё сделано безупречно. Говорят, в дворцовых мастерских собраны лучшие умельцы страны — теперь он убедился в этом своими глазами.

— Ты сам сказал, что поедешь, хотя я говорил, что это не обязательно. Не ной теперь, как ребенок.

— Хм, — Аян отвернулся. Он был раздражен. — Тебе не обидно, брат? Столько риса и шёлка поднесли — а теперь у нас ещё и семя шелкопряда отобрали.

— Никто ничего не отбирал. Это было подношение Его Величеству. И хорошо, что всё обошлось подношением. Если бы император был безжалостен, весь наш род могли бы казнить.

Подменить семя шелкопряда, причитающееся двору, — значит пойти против императора. За это могли привлечь к ответственности как за государственную измену. Винить следовало двоюродного деда.

— У нас нет войска. Богатство и мудрость — наше оружие. Семя шелкопряда невозможно вечно держать в тайне. Если бы мы упустили возможность, его могли бы отобрать силой. Отец уступил в наиболее выгодный момент и тем самым оказал Его Величеству услугу.

Аян замолчал с недовольным видом. 

«Ну и ну» — вздохнул Чэнь. 

Его брат унаследовал внешность покойной матери — и упрямством пошёл в неё же.

— ...Брат, ты считаешь, что всё, что делает отец, — правильно?

— Не совсем. Просто отец никогда не действует во вред Ша Намай.

— Выходит, ты во всем ему подчиняешься.

— Конечно.

В Ша Намай особо чтили старших. Слово отца — закон. Это было впитано с молоком матери.

— Тогда если отец скажет, что наследником будет второй брат — ты смиришься?

Второй брат — средний сын.

Чэнь пронзил Аяна взглядом. Тот отвёл глаза.

— ...Я волнуюсь, брат. Что отец задумал?

— Что ты имеешь в виду?

— Не верю, что он приехал сюда, чтобы просто поднести семя шелкопряда и осмотреть столицу. У него наверняка что-то на уме.

С детства Аян отличался странной нервозностью и острой интуицией. Из-за этого он в своё время доставил немало хлопот своей кормилице.

В голове у Чэня мелькнул образ: спина отца, склонившегося над письмом. Отец не делает ничего без умысла. Кому же было адресовано то письмо?

— ...Я и сам не знаю. Но отец всегда действует ради Ша Намай. Не о чем беспокоиться.

— Отец ни о чём нас не спрашивает.

Аян сказал это тихо. 

— Ни о чём.

Чэнь тоже это понимал.

«Отец вообще не рассчитывает на нас».