Онлайн чтение книги Ворона в гареме Raven of the Inner Palace
Глава 1 - Женщина с улыбкой

Этой осенью весь императорский дворец гудел от радостных известий, словно улей: наложницы императора понесли.

И не одна — сразу двое, одна за другой.

Едва новость о беременности Супруги Журавль облетела гарем, как вскоре выяснилось, что Госпожа Ласточка тоже носит дитя. Банся, Супруга Журавль, была дочерью могущественного клана Ша Намай из провинции Хэчжоу; Хуанин же, Госпожа Ласточка, — дочерью именитого рода Чан.

Эти радостные вести дошли и до Зала Йемин.

— Его Величество действует безупречно, — заметил Таньхай, телохранитель Шоусюэ.

— «Безупречно» — это как? — спросила Шоусюэ.

— Он понимает, что такое равновесие.

— Равновесие… значит, умеет сохранять баланс?

На её вопрос, о каком балансе речь, последовал ответ:

— О балансе сил при дворе.

В политике Шоусюэ совершенно не разбиралась. Таньхай же, неизвестно откуда черпавший сведения, был осведомлен о происходящем за стенами гарема не хуже иного придворного.

— После злодеяний вдовствующей императрицы все держатся настороже — и в делах наложниц, и в отношении их родственных кланов. Клан Ша Намай — влиятельный род из провинции, они далеки от власти. Род Чан — старинная знатная семья, связанная с фракцией Юнь. Однако, несмотря на богатую историю, у этой семьи нет большого влияния, а её глава — человек смирный. По сравнению с прежним первым министром он безобиден, как щенок.

Прежний первый министр Юнь Юндэ был человеком, который помог Гаоцзюню взойти на престол.

— Стало быть, ты именуешь его «безупречным» по той лишь причине, что понесли наложницы обоих лагерей — и принадлежащая к фракции Юнь, и чуждая ей, — да притом обе без назойливых родственников?

— Ну да. После того как дело с вдовствующей императрицей было улажено, я ожидал подобного события. Его Величество ничего не упускает.

Таньхай от души рассмеялся.

— Он попросту усерден — и более ничего, — только и сказала Шоусюэ.

Должно быть, их взгляды на эту ситуацию расходились. Шоусюэ не считала Гаоцзюня столь искусным, чтобы он заслуживал звания «безупречный». Однако она понимала: он и в самом деле прилагает немалые усилия ради равновесия — именно так, как говорил Таньхай. Вот только никогда не выдавал этого ни словом, ни лицом.

— «Безупречный»! — скривилась Цзюцзю. — Это звучит так, будто Его Величество бессердечный хладнокровный человек. Дитя — это дар небес. Желать его — одно; получить — совсем другое.

— Это тоже верно… — ответил Таньхай, поглядев на Цзюцзю с нескрываемым удивлением. — Ты что-то в последнее время не в духе, Цзюцзю.

— Вовсе нет.

— А вот и да. Хватит срывать злость на мне.

— Никакой злости нет. Я уже попросила Исыху передать господину Вэнь Ину, что братец Таньхай снова бездельничает и болтает.

Таньхай скривился, и в тот же миг на порог покоев легла тень. Беззвучно появился Вэнь Ин. Он тоже состоял евнухом-телохранителем при Шоусюэ. Опустившись перед ней на колено и совершив надлежащий поклон, он обратил на Таньхая холодный взгляд.

— Таньхай. Не вынуждай повторять одно и то же. Исполняй свой долг.

— Так ведь сейчас в Зал Йемин никто не является, да и госпожа не выходит никуда. Мне скучно.

Вэнь Ин не ответил — лишь молча смотрел на Таньхая. У него было красивое лицо, и от этого его холодный взгляд приобретал особую, пронизывающую силу.

Для Таньхая молчание было невыносимее всяких слов, и он нехотя последовал за Вэнь Ином, покидая покои. Как только Таньхай ушёл, в комнате воцарилась тишина — такая плотная, что, казалось, и сам воздух потемнел.

— Братец Таньхай, конечно, шумный, но, может, он просто пытается так развеселить госпожу, — сказал Цзюцзю. — Хотя, скорее, ему просто хочется бездельничать.

— Развлечь меня? Мне вовсе не скучно.

— Но...

Цзюцзю нахмурила брови и обвела взглядом комнату.

— Здесь так тихо... Разве вам не одиноко, госпожа?

В последнее время в Зале Йемин и в самом деле царила глубокая тишина. Никто не приходил искать помощи у Супруги Вороны. Шоусюэ и сама не выходила из покоев. Всё, как и говорил Таньхай.

Вслед за беспорядками, учиненными из-за чрезмерного поклонения Супруге Вороне, — шумом вокруг «Госпожи в Тёмных Одеяниях», — Шоусюэ затворилась в Зале Йемин. Впрочем, даже без наказания от Гаоцзюня, запрещающего ей покидать покои без разрешения, она и сама бы так поступила.

Супруга Ворона — Владычица Зимы, избранная богиней У Лянь Няннян. Некогда существовали двое государей: Владычица Зимы — царь-жрец, служащий богам, и Владыка Лета — светский царь, вершащий дела правления; оба совместно управляли страной. Однако Владыка Лета убил Владычицу Зимы, наступили долгие годы смуты, и первый император династии Луань, объединивший страну, спрятал Владычицу Зимы в глубинах гарема, сделав из неё Супругу Ворону. Говорят, причиной тому был страх — страх перед новой смутой.

«Супруга Ворона пребывает в одиночестве».

Этот наказ, который Ли Нян столько раз повторяла ей, засел в сердце глубокой занозой. Шоусюэ ошиблась. Она, сама того не замечая, начала упиваться тем, что люди стали на неё полагаться.

Видя, что недавние потрясения вызвали гнев императора, обитатели гарема перестали являться в Зал Йемин. И всё же рядом с Шоусюэ оставались Цзюцзю и другие.

Она не станет отбрасывать то, что уже держит в руках — теперь уж точно нет. Так она решила.

Гаоцзюнь сказал, запутанные нити нужно распутать с самого корня.

«Владычица Зимы, ритуальный правитель — тот, кто собирает вокруг себя веру, — это естественно. Заточить такое существо в гареме само по себе было ошибкой».

«Нужно распутать сплетенные нити у самого корня. Ни насильственно обрубать их, ни отказываться от поиска пути — я не стану. Потому что иначе ничего не разрешится».

Путь, избранный Гаоцзюнем, был, пожалуй, самым трудным из всех.

Исправить ошибку первой Супруги Вороны — Сян Цян.

А именно — освободить У Лянь Няннян, заточенную Сян Цян внутри Супруги Вороны. Для этого необходимо найти утраченную половину тела богини — ту, что ушла на морское дно в битве с богом-черепахой. 

Чтобы найти её, Супруга Ворона должна выйти за пределы императорского дворца, а для этого сперва нужно разрушить барьерные чары Сян Цян... Что делать — ясно, однако исполнить это весьма нелегко.

Шоусюэ вздохнула, тень вечерних сумерек легла на её лицо. Цзюцзю зажгла фонарь. Мягкий свет озарил её щеки; в тёмных, широко открытых глазах отразился огонь. Глядя на Цзюцзю, Шоусюэ чувствовала, как сердце обретает покой.

«Должно быть, именно это и называется покоем», — думала Шоусюэ. Ей хотелось однажды спросить об этом у Гаоцзюня.

— Что же вы думаете на самом деле, госпожа? — произнесла Цзюцзю, не отрывая взгляда от фонаря.

— О чём речь?

— О том, что наложницы понесли...

Не вполне понимая, о чём её спрашивают, Шоусюэ слегка склонила голову набок.

— В словах Таньхая, вероятно, есть доля правды. Гаоцзюнь и впрямь склонен слишком много раздумывать над каждой малостью. Заботится о других сверх меры — а ведь это отнюдь не всегда приводит к благому исходу.

— Да... да, конечно, но...

— Наследник нужен как можно раньше — в том нет сомнений. Хуже всего, если наследный принц родится под старость императора: после его смерти власть неминуемо окажется в руках вдовствующей императрицы и её родственников.

— Я не об этих сложностях...

— Тогда о чём же?

Разговоры о беременности и наследниках были столь далеки от положения Шоусюэ, что, честно говоря, никаких особых чувств она на сей счёт не испытывала.

— О Супруге Журавль или о Госпоже Ласточке... что вы о них думаете...

— Судя по письмам, Банся нынче чувствует себя хорошо. И дитя в её утробе, похоже, растёт благополучно. Вот за Госпожу Ласточку я тревожусь — Таньхай говорил, что ей нездоровится.

Поскольку Шоусюэ сама отказывалась принимать гостей, Банся часто присылала письма. Прежде написанные чопорным, жёстким слогом, теперь они были полны свободы и тихого ликования — с какой-то светлостью, будто что-то в ней разрешилось и отпустило. Эта перемена неизменно удивляла Шоусюэ.

Чан Хуанин же, Госпожа Ласточка, — та, насколько помнила Шоусюэ, была старше Гаоцзюня, — и всё же, выросши в затворничестве, она и по сей день сохраняла облик хрупкой юной девы. Шоусюэ вспомнила, как та испугалась при виде Супруги Вороны. «Неужели она станет матерью?» — думала Шоусюэ с лёгким удивлением.

— Правда?

На лице Цзюцзю отразилось сложное чувство — и растерянность, и облегчение разом.

— Значит, госпожа вовсе не удручена этой новостью?

— Нет.

Шоусюэ недоуменно подумала: «С чего бы мне унывать из-за чужой беременности?» — однако, видно, своей задумчивостью она успела встревожить Цзюцзю.

— Никакой тоски нет и в помине.

— Вот и хорошо.

Однако на лице Цзюцзю всё же оставался след едва заметного беспокойства.

О том, что именно тревожило Цзюцзю, Шоусюэ суждено было узнать лишь много позже.

———— ⊱✿⊰ ————

Посреди ночи Шоусюэ вдруг подняла голову. В тот же миг Синсин забил крыльями и забеспокоился. Кто-то был поблизости — она это почувствовала.

«Кто же это?»

В зале Йемин давно не было гостей.

«Если кто и явился — Вэнь Ин или Таньхай наверняка прогонят...»

— Госпожа, — донёсся из-за дверей голос Вэнь Ина.

— Гость?

— Придворная дама Госпожи Ласточки.

Шоусюэ задумалась. Вэнь Ин не делает ничего без причины. Раз он пропустил гостью — значит, это дело, в котором он сам не вправе принять решение. Не оставляло её и беспокойство о том, что пришла придворная дама беременной Госпожи Ласточки.

— Выслушаю — и только.

С этими словами Шоусюэ плавным движением подняла руку. Стоило ей перевернуть ладонь — и дверь распахнулась, будто невидимая нить потянула её за собой. Холодный ночной воздух скользнул в покои. Из темноты показался силуэт Вэнь Ина. За его спиной стояла немолодая придворная дама с бледным лицом — Шоусюэ узнала её: она видела эту женщину в Зале Фэйянь. Судя по возрасту, та служила Чан Хуанин с давних пор.

— Вэнь Ин уже предупредил тебя: ныне я просьб не принимаю.

— Это касается госпожи Хуанин, а, значит, и ребёнка Его Величества. Молю вас, выслушайте меня.

Придворная дама опустилась на колени и в полном отчаянии склонилась перед Шоусюэ.

— ...Что мне за дело до судьбы нерожденного дитя?

Слова прозвучали резко, и на лице придворной дамы проступило разочарование. Шоусюэ отвела взгляд:

— Покуда сядь вон там и поведай обо всём.

— Знаете ли вы, что госпожа Хуанин вскоре получит титул Супруги Сороки?

Придворная дама с уставшим лицом начала говорить. Была бы здесь Цзюцзю — предложила бы ей чаю, но она уже давно спала.

— Я не знала. Это в награду за беременность?

Ранги наложниц шли в таком порядке: Супруга Утка, Супруга Сорока, Супруга Журавль — и после них Госпожа Ласточка. Она занимала особое положение: единственная из наложниц, Госпожа Ласточка имела собственный отдельный павильон, хотя и не носила титула Супруги. Зал Фэйянь располагался ближе всего к Залу Йемин.

— Разговоры об этом велись ещё давно — после гибели Супруги Сороки. Ныне же, с этой беременностью, всё решилось окончательно.

Супруга Сорока погибла при трагических обстоятельствах. Всякий раз, вспоминая об этом, Шоусюэ не могла отогнать сожаления.

— Стало быть, Супруга Журавль остаётся на прежнем месте, а Госпожа Ласточка становится Супругой Сорокой... Хм.

За этим, верно, скрывались свои расчёты и соображения Гаоцзюня.

— Как ни рассуди — вести радостные. И беременность, и возвышение в ранге.

— Это так, однако...

Лицо придворной дамы оставалось мрачным — совсем не таким, каким бывает лицо у той, чья госпожа ждет счастливого события.

— Госпожа Хуанин говорит, что не желает становиться Супругой Сорокой.

— Вот как? — Шоусюэ слегка склонила голову. — Отчего же?

— Она не желает переезжать в Зал Цюэфэй.

— ...Так пусть в Зале Фэйянь и остаётся.

— Это невозможно. Его Величество жалует ей этот титул.

— Тогда пусть переезжает.

— Она этого не хочет...

Шоусюэ почувствовала, как это дело начинает её тяготить.

— Выходит, она попросту своевольничает?

— Будь это обычный каприз, мы бы и сами сумели её уговорить. Но от жалобы госпожи Хуанин нельзя отмахнуться как от обыкновенного своеволия.

— То есть?..

— Она говорит, что Зал Цюэфэй — нечистое место.

Шоусюэ опустила взгляд. «Вот оно что».

— Госпожа Ласточка всегда имела робкий нрав?

— Да, госпожа. Более всякого другого.

— И потому не желает жить в зале, где умерла Супруга Сорока.

Придворная дама кивнула.

— Однако ж и в Зале Фэйянь, и в иных дворцах тоже случались смерти.

Придворная дама снова кивнула.

— Мы ей так и говорили: если думать о таком, то получится, что нигде жить нельзя.

— И всё равно не помогает?

— Госпожа Хуанин была немного знакома с Супругой Сорокой — возможно, поэтому она так боится. Одно дело, когда умирает чужой человек, и совсем другое — когда кто-то знакомый…

Что ж, в этом есть своя правда. Шоусюэ задумалась.

— Коли так страшится — тут уж ничего не поделать. Принуждать к переезду поперёк воли — едва ли на пользу ребёнку в утробе. Хотя я в этом не сведуща.

— Вот именно, госпожа. Мы и сами тревожимся: как бы не навредило ребёнку.

— И чего же ты хочешь от меня? Я не повитуха.

Придворная дама кивнула — словно это разумелось само собой.

— Если Супруга Ворона очистит Зал Цюэфэй от скверны, госпожа Хуанин успокоится.

— ...В Зале Цюэфэй никакой скверны нет.

— И всё же — если будет совершен подобающий ритуал, госпожа Хуанин примирится с переездом.

— Я не уличный прорицатель и не шаманка на рынке. За подобием обряда обращайся к ним.

Шоусюэ не скрывала недовольства, однако придворная дама и бровью не повела.

— Нужна именно Супруга Ворона — и никто иной.

В этом сквозили гордость и надменность, свойственные не простой дворцовой служанке, но придворной даме на службе у дочери именитого рода.

— Ничего не желаю слышать. Обратись к другим.

Как бы то ни было, Шоусюэ было запрещено выходить. Отправиться в Зал Цюэфэй ради обряда очищения она не могла.

— Госпожа Хуанин с трудом сходится с людьми, однако к Супруге Вороне, как ни странно, питает искреннюю привязанность. Если Супруга Ворона очистит Зал Цюэфэй, остальное я беру на себя и уговорю её. В конечном счёте госпожа всегда меня слушает.

Придворная дама горделиво выпрямилась. Шоусюэ вдруг подумала: «А не тяготится ли Хуанин и этой своей служанкой?»

— ...Я не могу покинуть Зал Йемин.

— Это мне известно. Стало быть, нужно всего лишь получить дозволения Его Величества? Речь идет о судьбе ребёнка Его Величества, будьте уверены, госпожа Хуанин сама попросит о дозволении. Если объяснить, что нужно очистить Зал Цюэфэй ради благополучных родов, Его Величество возражать не станет.

Придворная дама была настойчивой — что бы ей ни говорили, она не отступала. В конце концов Шоусюэ сдалась и позволила себя уговорить — отчасти из-за сочувствия к Хуанин, вынужденной иметь рядом такую служанку.

———— ⊱✿⊰ ————

— Значит, вы всё же решили исполнить просьбу Госпожи Ласточки?

На следующий день Таньхай, услышав эту историю, отреагировал с нескрываемым изумлением.

— Это была просьба придворной дамы.

— Какая разница. Боится переезжать в новый зал? Она что, ребёнок?

— Она и впрямь женщина, в которой ещё много от юной девы.

— И как такая сможет родить дитя?

В голосе Таньхая звучала насмешка.

— Ты сердишься?

— Я изумляюсь вашей доброте, госпожа.

— Я ещё ничего не решила. Не будет дозволения — ничего не сделаю.

— Раз вы не отказались сразу — по сути, уже согласились. Вы не умеете противостоять напору.

— Хм...

Шоусюэ умолкла. Вэнь Ин произнёс:

— Прошу простить. Мне следовало прогнать ту придворную даму.

— Вот именно, — немедленно вставил Таньхай, но Шоусюэ смерила его взглядом и возразила:

— Это было бы невозможно. Ты не имел бы права прогнать придворную даму наложницы. Тем более — придворную даму беременной Госпожи Ласточки.

Если ты не евнух очень высокого ранга, придворная дама по положению стоит выше. Нельзя просто взять и отказать ей.

— В том-то и проблема — Госпожа Ласточка. Будь это обычная наложница — другое дело, но она носит дитя. Стоит прогнать её — и случись беда, обвинят в этом вас.

Таньхай нахмурился.

— Тогда… Если вы примете просьбу и потом что-нибудь случится — тоже скажут, что это дело рук госпожи.

Тон Таньхая оставался лёгким, однако в словах его сквозила неподдельная тревога за Шоусюэ.

— Выходит, лучше всего — не делать ничего. Вы и сами это понимаете, госпожа.

Шоусюэ видела, что и в голосе Таньхая, и во взгляде Вэнь Ина таилось беспокойство за неё.

— ...Хотя иногда бездействие важно, полное бездействие может навредить. Просто ждать, опустив голову, — тоже не выход.

Шоусюэ думала о том, что ей следует делать, а чего не следует. О том, как удержать равновесие. Эта задача тяготела не над одним лишь Гаоцзюнем.

— В том есть своя правда. Оказать услугу — значит защитить себя. Но на этот раз безопаснее отказать. Если замешан ребёнок Его Величества — это добром не кончится.

— Откажу — и та придворная дама меня невзлюбит. По меньшей мере.

— Скорее вы беспокоитесь о Госпоже Ласточке, правда ведь, госпожа?

Таньхай смиренно вздохнул.

— Сейчас не время. Сперва о себе позаботьтесь, госпожа.

Шоусюэ не думала, что когда-нибудь услышит замечание от Таньхая — от того, кто сам постоянно выслушивает чужие нравоучения. Впрочем, если задуматься, она и сама то и дело выслушивает их от окружающих.

— Надо же, братец Таньхай решился сделать госпоже замечание — вот это достижение.

Цзюцзю вошла со стороны кухни, неся поднос. Следом появилась Хунцяо — тоже с подносом. Один поднос был доверху наполнен дымящимися «гао» — паровыми булочками, источающими жар. На втором был приготовлен горячий чай. В Зале Йемин в последнее время было тихо, и было много возможностей вот так всем вместе посидеть за чаем.

— Я уже позвала Исыху, так что он скоро придёт с Синсином.

Синсин никогда не слушался Шоусюэ, зато с самого начала хорошо поладил с Исыхой. В чём разница — непонятно. Потому Исыха окончательно превратился в его главного опекуна.

В Зале Йемин жила ещё старая прислужница по имени Гуйцзы, отвечавшая за готовку — молчаливая старуха, служившая здесь ещё при Ли Нян, прежней Супруге Вороне. Будучи прислужницей низкого ранга, она твёрдо отказывалась переступать порог этих покоев.

Стоило Исыхе явиться с Синсином на руках, как комната сразу ожила. К этой картине Шоусюэ уже привыкла. Зал Йемин изменился до неузнаваемости. Поэтому у неё появилось больше поводов для беспокойства. То, что уже держишь в руках, — надо уберечь.

— Какие мягкие и вкусные! — сказал Исыха, с сияющими глазами жуя горячую булочку.

Этот юный евнух приходил в восхищение почти от каждой еды, подаваемой здесь. Судя по всему, в его родных краях — в Лангу — питались совсем иначе.

— Зерно было слишком ценным, чтобы расходовать его вот так. Разве что по праздникам из него лепили рисовые шарики для подношения предкам. Их не приправляли; мы макали шарики в соевый соус и жарили на очаге.

— Звучит восхитительно, — сказал Таньхай. — Только Лангу ведь на берегу моря, так? Вы могли бы заработать деньги, делая и продавая соль.

— Таньхай, — негромко осадил его Вэнь Ин. — Не говори лишнего. Незаконная торговля солью карается смертью.

— Ну да, на словах всё так, но много кто тайно зарабатывает на этом.

Соль — государственная монополия, и самовольно производить или продавать её строго запрещалось. Однако прибыль была велика, и количество желающих торговать ей из-под полы никогда не убывало. Шоусюэ вспомнила, что в те времена, когда она была служанкой, хозяин того дома тоже, кажется, был замешан в незаконной торговле солью. Что сталось с тем домом теперь — она не знала.

— На большой отмели неподалеку главы рыбаков нанимали много людей и добывали соль, а потом сдавали чиновникам... но в нашей деревне это было невозможно. Людей не хватало, а соль очень тяжёлая. Чтобы везти её на продажу, нужны волы. А купить вола и прокормить его — таких денег у нас не было. К тому же старики в деревне говорили: сделать хорошую соль, за которую дадут высокую цену, — это ужасно трудно.

Исыха отвечал на легкомысленные слова Таньхая со всей серьезностью. Цзюцзю тихонько посоветовала ему: 

— Исыха, слова братца Таньхая можно пропускать мимо ушей — все до единого.

Внезапно Синсин, дремавший у ног Исыхи, забеспокоился и захлопал крыльями. 

«Неужели снова кто-то пришёл? Странное дело», — подумала Шоусюэ, и в открытом проеме дверей появился Вэй Цин, евнух Гаоцзюня.

Он небрежно совершил приветственный поклон, обвел комнату взглядом и холодным тоном произнёс:

— А здесь весьма оживленно.

Исыха съежился, будто его отчитали. Шоусюэ смерила Вэй Цина взглядом.

— Мы просто отдыхаем. Тебе до этого нет никакого дела.

— Я лишь заметил, что оживленно.

— Ты сказал это с явной насмешкой.

— Вам просто показалось.

Невозмутимо произнеся это, Вэй Цин протянул Шоусюэ письмо.

— От господина.

Письма от императора по всем правилам должны были доставляться в изукрашенном ларце с подобающими церемониями, — к Шоусюэ же они приходили тихо, без огласки. Бумага была прекрасна: плотная, с рассыпанными по бледному фону серебряными хлопьями. Шоусюэ развернула письмо.

Оно было написано в ответ на вчерашнюю просьбу придворной дамы Госпожи Ласточки. Та, видно, уже успела поторопить свою госпожу, и Хуанин обратилась к Гаоцзюню. В письме говорилось, что проведение обряда очищения в Зале Цюэфэй дозволяется.

— Неужели дозволяет? — невольно вырвалось у Шоусюэ.

Далее в письме шли извинения — мол, Хуанин причинила ей беспокойство, и он сожалеет об этом. Шоусюэ почувствовала нечто странное: не раздражение, нет, — но смутное, тревожное чувство.

— Гаоцзюнь не обязан за это извиняться.

Вэй Цин поднял бровь, но ничего не сказал. Шоусюэ сложила письмо и бросила его в шкатулку. Вэй Цин не уходил, и она с недоумением взглянула на него.

— Ответное письмо? — напомнил он.

— На такое письмо нужен ответ?

— Если нет — как угодно.

— ...Подожди немного. Напишу.

В последнее время Вэй Цин мало разговаривал с Шоусюэ и не проявлял никаких эмоций в её присутствии. Это, пожалуй, лучше, чем выслушивать недовольство, — и всё же в этом было что-то неуютное.

Вэнь Ин и Таньхай убрали с низкого столика гао и чайные чашки, Цзюцзю с Хунцяо приготовили тушь. Шоусюэ села в кресло, достала стопку плотной бумаги и кисть. Немного поколебавшись, она выбрала белый лист с золотыми хлопьями.

Пока Цзюцзю растирала рядом тушь, Шоусюэ думала, что написать, — и ничего путного не приходило в голову.

— Пожалуйста, госпожа, — Цзюцзю подала кисть, смоченную в туши.

Подумав ещё немного, Шоусюэ неспешно опустила кончик кисти на бумагу и принялась выводить знаки.

— Это... тайнопись? — сказала Цзюцзю, и Хунцяо тут же толкнула её в бок. 

Подглядывать в письмо госпожи не следует. Впрочем, ничего такого, что стоило бы скрывать, Шоусюэ не писала, так что ей было всё равно.

На бумаге были нарисованы чёрные и белые круги и приписанные к ним цифры.

— Это же Го, — определил Таньхай, тоже заглянув через плечо. — Чёрное и белое — камни. Цифры — куда ставить.

Шоусюэ кивнула. Они с Гаоцзюнем были партнерами по игре. Однако, Гаоцзюнь играл значительно сильнее.

— Я играю чёрными, Гаоцзюнь — белыми. Хочу знать, какой ход он сделает следующим.

Дождавшись, пока высохнет тушь, она сложила лист и протянула Вэй Цину. Шоусюэ ожидала услышать что-нибудь вроде: «Господину недосуг играть с вами в го», — однако тот промолчал.

После того как Вэй Цин ушёл, Шоусюэ начала собираться в Зал Цюэфэй. Дозволение дано, однако лишний раз привлекать к себе внимание не стоило, и она решила выйти в облачении евнуха.

— Вы так давно никуда не выходили, — надувшись, приговаривала Цзюцзю, помогая ей переодеться. — Алая рубаха, сшитая недавно, пришлась бы вам как нельзя лучше.

Цзюцзю вместе с Хунцяо шили для Шоусюэ наряды, которые той некуда было надевать.

— Здесь и надену.

От этих слов лицо Цзюцзю просветлело.

— Наденете?

Лицо Цзюцзю было как открытая книга. Шоусюэ невольно улыбнулась.

— Тогда ещё наденьте рубаху с цветочной вышивкой по синему полю, и юбку с узором из двух рыб, и фиолетовый пибо...

— Столько сразу не надеть.

Если её не остановить, она будет шить бесконечно. Шоусюэ поспешно прервала Цзюцзю и вышла из покоев.

———— ⊱✿⊰ ————

Зал Цюэфэй располагался в юго-западной части гарема. От Зала Йемин до него можно добраться, двигаясь на юг. Его стены окружали деревья багрянника, а на кровле раскинули крылья украшения в виде сорок. 

Шоусюэ вошла во двор. Кроме пения птиц, стрекота насекомых и шелеста листьев вокруг не было ни звука. Она огляделась: всюду царила пустота и безлюдье. В груди тихо кольнуло. Супруги Сороки больше нет. Перед глазами всё ещё стоял её образ — как она извергла изо рта кровь и упала замертво.

— Так тихо, — сказала Шоусюэ, обернувшись к Вэнь Ину, стоявшему позади.

— Да, — коротко ответил тот.

По какой-то причине Шоусюэ посчитала, что Вэнь Ин больше всех подходил, чтобы сопровождать её сюда, поэтому взяла одного его. Естественно, Таньхай, изнывающий от скуки, не стал скрывать своего недовольства.

Солнечный свет пробивался сквозь деревья, колыхавшиеся на ветру. Шоусюэ шла вперед. Остановившись у ступеней главного павильона, она подняла взгляд. Даже обойдя половину двора она не заметила ни заблудшего духа, ни следов колдовства. Стало быть, обряд очищения как таковой не нужен; лучше совершить обережный ритуал, чтобы отвратить будущие несчастья.

Шоусюэ достала из-за пазухи плетеный шнур. Всевозможные обереги были уделом шаманов. Обережный ритуал — не исключение.

— Мне нужно самое большое дерево багрянника. Найдешь?

— Да.

Вэнь Ин без лишних слов кивнул и пошёл вперед. Он бывал в этом зале в качестве шпиона и знал здесь всё.

Шоусюэ шла следом, петляя между деревьями. Под ногами шуршали опавшие листья, рассыпаясь с сухим треском. В воздухе стоял запах прелой листвы и влажной земли. Весной эти деревья пылали яркими красно-лиловыми цветами, теперь же их листва обратилась в золото, а с ветвей свисали бурые стручки. Вид был почти неземной — величественный и божественный одновременно.

Вэнь Ин остановился и обернулся. Перед ними раскинул ветви старый багрянник. За золотой листвой виднелось голубое небо.

— Хм, прекрасное дерево.

Шоусюэ произнесла это с удовлетворением, и Вэнь Ин ответил едва заметной улыбкой. Большую часть чувств он выражал не словами.

Шоусюэ оценила расположение ветвей и пробормотала: «Вот та подойдёт» — после чего поставила ногу на ствол.

— Г-госпожа... вы собираетесь лезть наверх?

Вэнь Ин произнёс это с несвойственным ему замешательством.

— Мне нужно привязать шнур к ветке.

— Вы когда-нибудь лазали по деревьям?

— Нет. Но, думаю, справлюсь.

— ...

Вэнь Ин помолчал мгновение, затем сказал:

— Позвольте, я поднимусь первым и помогу вам взобраться.

Шоусюэ послушно согласилась: раз Вэнь Ин так говорит — значит, так и надо. Лазить по деревьям было для него лёгким делом — в прошлом он был акробатом.

Вэнь Ин легко и стремительно взлетел на дерево. Шоусюэ схватилась за протянутую руку и, опираясь на сучки и ямки в стволе, дала втянуть себя наверх. Несколько раз нога всё же соскальзывала — без Вэнь Ина она бы точно упала. Похоже, он всё-таки был прав.

— Уф.

Шоусюэ вцепилась в ствол и перевела дух. Взбираться на дерево оказалось на удивление трудно.

Плетеный шнур обвязывали вокруг ветвей, превращая их в обереги от зла. Этот «знак» — метка для всего, что несёт беду; такие сущности сторонятся её. Чем приметнее знак — тем лучше, и потому старое большое дерево подходило более всего. В шнур были вплетены орхидеи и другие душистые травы, издревле используемые для отпугивания зла.

Привязав шнур, Шоусюэ посмотрела на вид, открывающийся с вершины дерева. Золотая листва расстилалась внизу, словно парча. Свежий ветер пронизывал ветви, и сухой шелест листьев расходился волнами.

— Какой славный ветерок, — пробормотала Шоусюэ.

Ветер дул с востока. Для жителей столицы восточные ветра, дующие со стороны моря, считались благоприятными; а ветра с севера и запада, где расположены горы, — недобрыми. Отчасти потому, что холодный горный ветер губит посевы, — но ещё и потому, что морской ветер, по преданию, несёт на себе богов.

Шоусюэ закрыла глаза и прислушалась к голосу ветра. В ясные сухие дни ей казалось, что к ветру, летящему издалека, примешиваются голоса умерших.

— Госпожа.

Вэнь Ин негромко окликнул её. Шоусюэ открыла глаза. Он указал вниз. 

Между деревьями шла дворцовая служанка — то и дело оглядывалась, словно проверяла, нет ли кого рядом. К груди она прижимала что-то, завернутое в ткань. Когда служанка приблизилась, стало видно, что, несмотря на красивое лицо, выражение его было мрачным. Казалось, она не заметила их, притаившихся среди ветвей.

Служанка остановилась и уставилась на корни дерева. Присев на корточки, она смела рукой сухие листья и начала голыми руками копать землю.

«Что она задумала?»

Шоусюэ с недоумением взглянула на Вэнь Ина. Тот тихо покачал головой: «Не знаю».

«Проще всего — спросить».

Шоусюэ окликнула её сверху:

— Эй, девушка! Что ты делаешь?

Служанка вскрикнула и подскочила. Сверток выпал из рук, она пошатнулась и села на землю. Лицо её побелело.

— Прости, не думала, что так напугаю.

Служанка подняла взгляд. Увидев Шоусюэ и Вэнь Ина, она моргнула.

— Давай спустимся, — сказала Шоусюэ и обернулась к Вэнь Ину. Не успела она произнести «я первая», как тот уже беззвучно оказался на земле. Шоусюэ так не умела, и потому спускалась медленно и осторожно. Вэнь Ин стоял внизу с раскрытыми руками — на случай, если она сорвется, — однако Шоусюэ благополучно добралась до земли. 

«В следующий раз можно попробовать залезть на дерево в Зале Йемин», — подумала она. «Одной, правда, не справиться».

— Ты в порядке?

Шоусюэ обратилась к служанке, всё ещё сидевшей на земле. Девушка пристально разглядывала её лицо.

— Позвольте спросить... Вы, случайно, не Супруга Ворона?

— Да, это я.

Прежде чем Шоусюэ успела спросить, не встречались ли они, служанка торопливо опустилась на колени.

— Простите мою невежливость. Мое имя Чан Шао Суннян. Я служу в Зале Фэйянь.

Шоусюэ бывала несколько раз в Зале Фэйянь, и её лицо там знали.

— Что за дело у служанки из Зала Фэйянь в этом месте?

И её скрытное поведение, и то, как она вздрогнула при оклике, ясно давали понять: это вряд ли были приготовления к переезду в Зал Цюэфэй.

Суннян мельком взглянула на сверток, лежавший на земле. Шоусюэ проследила за её взглядом. Вэнь Ин поднял сверток и стряхнул пыль.

— Что это?

Служанка замялась.

— Это... моя шкатулка для украшений.

— Для чего же ты её закапываешь?

Брови Суннян опустились. По выражению лица было видно: она делает это не по собственной воле.

Шоусюэ переглянулась с Вэнь Ином и велела вернуть сверток. Суннян прижала его к груди.

— Эта шкатулка... передается в нашей семье из поколения в поколение...

Суннян развернула ткань. Внутри оказалась круглая шкатулка, покрытая чёрным лаком. Она выглядела старой, лак местами облупился. Красным лаком по чёрному фону был нарисован узор.

— Это называется лаковая живопись. Наша семья занимается этим ремеслом. Мы всё делаем сами: собираем лак, наносим его, разрисовываем и продаем готовые вещи.

Суннян объяснила в общих чертах — очевидно, чтобы Шоусюэ поняла.

— Пожалуйста, взгляните, — она протянула шкатулку. 

Шоусюэ взяла её и принялась внимательно рассматривать роспись. На блестящем чёрном лаке яркий алый цвет смотрелся превосходно. Мазки были толстыми, без изящества, но обладали особым очарованием. На крышке была изображена женщина с улыбкой на лице; вокруг неё вился треугольный орнамент.

Шоусюэ внимательно осмотрела шкатулку.

— Это достойная вещь.

Суннян просияла.

— Благодарю вас. Здесь не только исключительное качество лака, но и превосходное мастерство исполнения. Лак различается по свойствам в зависимости от места добычи, а время его высыхания меняется от времени года — это надо чувствовать и уметь смешивать, иначе красивого покрытия не выйдет. Эта краснота густая, хорошего тона, но красный — он ведь разный: от киновари до охры, и это зависит от того, что добавлено в лак. Красный лак делают из киновари — это такой красный песок, — а хорошая киноварь добывается лишь в немногих местах. Я думаю, что в этом лаке используется киноварь высочайшего качества. Цвет такой чистый, такой живой...

Суннян осеклась и прикрыла рот рукой.

— Простите, я разболталась. Дело не в этом. Эта роспись...

— Роспись?

— Видите, там нарисована женщина?

— Да.

— Эта женщина... является ко мне.

Шоусюэ переводила взгляд со шкатулки на лицо Суннян.

 «Вот незадача», — мелькнула в её голове мысль. «Похоже, я влезла в нечто весьма неприятное».

— ...Является?

— Она приходит.

Суннян выглядела скорее растерянной, нежели испуганной.

— Я внезапно проснулась посреди ночи и увидела, что кто-то склонился надо мной вот так. — Суннян поднесла ладонь к своему лицу. — И эта кто-то — красная. Красное лицо. В темноте, а я всё равно отчетливо различила. И ещё...

Суннян улыбнулась — растерянно, будто не зная, как правильно объяснить.

— Она улыбалась. Красноликая женщина улыбалась и смотрела на меня сверху. Ничего не делала — только смотрела.

Шоусюэ опустила взгляд на шкатулку. Женщина с красным лицом улыбалась.

Суннян продолжала.

—Должно быть, я снова заснула, поэтому подумала, что это сон. Красноликая смеющаяся женщина — звучит и правда странно. Но это повторялось день за днем, и в конце концов женщину увидела и моя соседка по комнате... Она сильно испугалась и начала говорить, что, может, в неё что-то вселилось или её прокляли. Потому что, по её словам, она вся была ярко-красной.

— Ярко-красной?

— Я видела только лицо. А соседка говорит — она видела женщину с головы до ног. И та была вся красная. Она не могла точно описать это словами, но сказала, что с головы до ног женщина было ярко-красной, как будто покрыта кровью, и это было страшно. Если говорить о красной смеющейся женщине, то мне в голову приходит только рисунок на лаковой шкатулке.

— Думаешь, в шкатулке заключено проклятие?

Суннян неопределенно склонила голову.

— Моя соседка уверена, что это именно так. Она плакала и просила меня избавиться от неё, говорила, что если я оставлю шкатулку, меня постигнет проклятие и её тоже заденет… — Суннян и сама едва не заплакала. — Мне тоже жутко от этой красной женщины. Но в моей семье эту шкатулку бережно хранили из поколения в поколение, так что я не могу просто так её выбросить.

— Понятно, — сказала Шоусюэ: картина прояснялась. — Поэтому ты и решила закопать?

— Да. Я слышала, что скоро все из Зала Фэйянь переедут сюда, поэтому я подумала, что выкопаю её позже. — ответила Суннян и пожала плечами. — Ну… я подумала, что раз Зал Цюэфэй сейчас пустует, то никто меня не заметит, и можно не бояться, что кто-то украдет её...

Но тут вдруг с дерева донёсся голос — и она, разумеется, чуть не умерла от испуга.

— Я решила, что меня ругает сама хозяйка этого места. Но когда поняла, что это Супруга Ворона... подумала: может, это знак свыше.

Видя, как Суннян смотрит на неё умоляющим взглядом, Шоусюэ охватило дурное предчувствие.

— Умоляю вас, Супруга Ворона. Не могли бы вы сохранить эту шкатулку для меня? Если в ней и впрямь обитает какой-то дух — прошу, изгоните его. Молю вас, Супруга Ворона...

Суннян опустилась на колени и склонилась перед ней.

Шоусюэ мысленно вздохнула. Было уже слишком поздно сожалеть о том, что она окликнула эту служанку.

— ...В этой шкатулке нет ничего дурного. Она не принесёт тебе никаких несчастий. Так и скажи соседке.

— Но… как же та женщина в красном?

— Не ведаю.

— Супруга Ворона... я, разумеется, щедро отблагодарю...

— Не нужно. Нынче я не принимаю просьб.

На лице Суннян проступило разочарование. Видеть такое выражение было для Шоусюэ тяжело. Она отвела взгляд и протянула шкатулку обратно.

— Забирай.

Суннян покачала головой.

— Это невозможно. Если Госпожа Ласточка или её придворные дамы узнают — мне уже не отвертеться, придется выбросить. Прошу, хотя бы оставьте у себя на время…

Проще было бы просто отказаться, но правильно ли это? Шоусюэ колебалась. Разумеется, принимать всё подряд — значит повторить ту же ошибку, что и прежде. Но разве не нужно попытаться найти компромисс?

— Почему бы вам не доверить эту шкатулку кому-нибудь другому? — раздался тихий голос Вэнь Ина. Для него было очень необычно вмешиваться в подобную ситуацию.

— Кому другому?

— Например, Дунгуаню.

— Дунгуаню...

Шоусюэ едва не воскликнула вслух и вовремя сдержалась — она была удивлена прозорливостью Вэнь Ина.

«Конечно. Цяньли».

Дунгуань — глава Управления Дунгуань, ведавшего религиозными церемониями. Нынешний Дунгуань — Дун Цяньли. Болезненный, хрупкий мужчина лет сорока, но, вопреки суровой внешности, он отличался очень мягким нравом и был легок в общении. Он был одним из тех, на кого Шоусюэ могла опереться.

— Дунгуань — человек весьма сведущий. Возможно, он разбирается и в подобных делах.

— Пожалуй так.

Внешне между Супругой Вороной и Дунгуанем нет никакой связи. Дунгуань — религиозный чиновник Внешнего дворца, а Супруга Ворона сокрыта в самых дальних покоях гарема. Если она доверит шкатулку Дунгуаню и поручит ему остальное — тогда выйдет, что Шоусюэ никому не помогала. Под таким предлогом она могла вызваться помочь. По сути, Шоусюэ прикрылась бы именем Дунгуаня.

— У меня есть кое-какие связи среди фанся при Управлении Дунгуань. Будет лучше, если они сами придут с просьбой.

Фанся были подчинены Дунгуаню. «Связи» — это, конечно, выдумка Вэнь Ина. Порой он лгал слишком невозмутимо — и в каком-то смысле это делало его даже хуже Таньхая.

Вэнь Ин повернулся к Суннян.

— Как вам такое предложение? Дунгуань наверняка поможет.

— А?.. О... да, да, — Суннян растерялась, залилась румянцем и опустила голову. — Прошу вас.

Приняв предложение без лишних слов, Суннян ушла. Шоусюэ задумчиво смотрела на Вэнь Ина. Его лицо точнее всего можно было бы описать словом «красивое» — чистое и ясное, как родник в глубине тихого леса.

— Что-то не так, госпожа?

— Хм... ты, право слово, тот ещё хитрец.

Вэнь Ин растерянно моргнул.

———— ⊱✿⊰ ————

Цяньли, чьим именем воспользовались без спроса, заслуживал письма с извинениями. Вернувшись в Зал Йемин, Шоусюэ взяла кисть.

Изложив всё, как было, она попросила Таньхая отнести письмо, переоделась — и лишь после этого наконец взяла в руки шкатулку Суннян.

— Похоже, это очень старая шкатулка, — сказала Цзюцзю, едва взглянув на неё. — Откуда она у вас?

— Взяла на хранение.

Шоусюэ открыла крышку. Внутри было пусто — Суннян, собираясь закапывать, вынула из неё содержимое. Дно было покрыто чёрным лаком с благородным, красивым блеском.

«Красная смеющаяся женщина...»

Шоусюэ сказала Суннян: «В этой шкатулке нет ничего дурного». Это была правда — но правда не полная.

«Нечто» в шкатулке всё же было.

Злого умысла в этом не чувствовалось. На что-то, способное насылать беды, тоже похоже не было.

Шоусюэ вытащила из волос цветок пиона. Легко дунула — и цветок растворился, обратившись в бледно-розовый дым. Он медленно расплылся и окутал шкатулку.

— ...Хм.

Понаблюдав некоторое время, Шоусюэ взмахнула рукой, словно хотела отодвинуть полог. Дым рассеялся и исчез.

«Не является».

Обычно то, что вселилось, под воздействием этого приема обнаруживало себя. Заклятие — это зов. И призраки, как правило, реагируют на него. Если не является — тому есть причина. Или, напротив: у духа нет достаточной причины являться перед Шоусюэ.

«Кровная связь?»

Как Шоусюэ и предполагала. Суннян говорила, что шкатулка передается в семье из поколения в поколение. Быть может, дух является лишь тому, кто принадлежит к этому роду.

Но, раз уж пообещали передать шкатулку Дунгуаню, вызвать Суннян и применить заклятие при ней не выйдет.

— Эта девушка назвалась Чан Шао, не так ли?

Это была незнакомая фамилия. 

«Интересно, откуда она родом?» — подумала Шоусюэ и тут же обернулась к Цзюцзю:

— Ах да, Зал Фэйянь.

— Что? — Цзюцзю смотрела непонимающе.

— Знаешь ли ты в Зале Фэйянь служанку по имени Чан Шао Суннян?

— Да, знаю. Мы поступили на службу в одно время.

До знакомства с ней Цзюцзю служила в Зале Фэйянь. Шоусюэ совершенно выпустила это из головы.

— Известно ли тебе, из каких краев она родом?

— Из провинции Учжоу. Она славится чаем, но, говорят, и лаком тоже — лаковых торговцев и мастеров там великое множество.

— Есть ли среди твоих знакомых кто-то из провинции Учжоу?

— Есть одна, но я не могу сказать, из тех же ли мест, что и Суннян. Если и так сойдет — есть одна служанка в Зале Юаньян. Мы с ней ровесницы.

Цзюцзю с первой их встречи была такова: не робела перед чужими людьми и, посылаемая с поручениями, заводила знакомства по всему гарему.

— Этого будет довольно. Я напишу письмо Хуанян, а ты, передав его, расспроси заодно ту служанку — не знает ли она слухов или историй о роде Чан Шао.

«Раз дух и впрямь связан с кровью рода — о клане Чан Шао могут ходить слухи или предания» — таков был расчёт Шоусюэ.

Зал Юаньян — покои Супруги Утки, Юнь Хуанян. Она повредила ногу в недавних беспорядках, связанных с «Госпожой в Тёмных Одеяниях», и Шоусюэ решила справиться о её здоровье письмом.

Вместо того чтобы выходить самой, Шоусюэ всё чаще посылала письма в разные места. Большей частью — ответы на полученные. Писали преимущественно Хуанян и Банся. Письма Хуанян были полны заботы о Шоусюэ — не стесняет ли её что в нынешнем положении, хорошо ли ей; почерк её был спокойный и изящный. В письмах она неизменно называла Шоусюэ «А-мэй» — так же, как при встрече.

Едва Цзюцзю ушла с письмом, как тут же явился посыльный евнух с другой стороны: из Зала Бохэ, от Банся. На сей раз вместе с письмом прилагался рулон тончайшего ярко-алого шёлка. В письме говорилось: старший брат Банся прислал много шёлка, и это был подарок для неё. Отец Банся уже вернулся в провинцию Хэчжоу, однако его сыновья — старший и третий — остались в столице: видимо, тревожились о беременной сестре.

Письмо рассказывало о делах в Зале Бохэ и о новостях братьев. Слог у Банся был живой и свободный. А ведь прежде она была зыбкой и неуловимой, будто блуждающей в пустоте.

Откуда эта перемена в Банся — Шоусюэ не знала. «Беременность ли так меняет?» — подумала она, однако Госпожа Ласточка, Хуанин, оставалась прежней. Как бы то ни было, это было недоступным для Шоусюэ знанием. Отчего-то от этого на душе оставался смутный осадок — словно что-то застряло в горле. Оттого ли, что Шоусюэ не дано было узнать каково это?

«Когда Няо будет освобождена из этого тела — быть может, и мне суждено будет когда-нибудь родить дитя?» 

Шоусюэ не знала. И даже не могла себе этого представить.

Но прежде чем освободить Няо, нужно разрушить барьерные чары Сян Цян. А для этого не хватает одного шамана. Требуется трое: сама Шоусюэ, старый шаман Фэн Иханг и кто-то ещё. Единственный, о ком она могла бы подумать, был лишь Бай Лэй. Но тот едва ли согласится помочь. И где он нынче — неизвестно.

Шоусюэ смотрела на тонкий алый шёлк.

«Брат Банся...»

———— ⊱✿⊰ ————

Банся без особой цели смотрела на груду шёлка, сложенную на столике. Всё это были подарки от старшего брата, Чэня.

— Что на него нашло? — пробормотала она.

Прежде Чэнь ничего ей не дарил. Одно дело — занудная ученая книга, но женские ткани... Вкус у него был тонкий — он ведь и сам был человеком изящным, — однако женщин в его жизни не водилось. Жены до сих пор не было, наложницы — тоже.

«Хотя, быть может, это скоро изменится».

Банся подозревала, что нежелание брата вступать в брак было следствием проклятия, тяготевшего над главой рода Ша Намай. По преданию, младшая дочь главы клана непременно умирала в пятнадцать лет. Должно быть, брат страшился иметь детей. Но она слышала, что священный самоцвет, вызывавший проклятие, был разрушен. Стало быть, нет больше проклятия, сковывавшего главу рода.

Она взяла один из рулонов. Это был тонкий нежно-розовый шёлк, — точно белый цветок лотоса. Брат умел подбирать дары: всё, присланное им, шло Банся к лицу. Ткани были выдержаны в лёгких, туманных, как утренняя дымка, тонах.

Среди них — теперь уже унесённый — особняком выделялся один рулон. Тончайший ярко-алый шёлк. Этот цвет совершенно не шёл Банся. Она подумала, что он мог попасть туда по ошибке, но это казалось странным: Чэнь, никогда не допускавший промахов, едва ли мог так ошибиться. Вот Аян — другое дело, от него вполне можно было ожидать такой невнимательности.

Увидев этот алый шёлк, Банся сразу подумала о Шоусюэ — ярко-алый ей наверняка к лицу. Ослепительно белая кожа, большие глаза, искрящиеся, точно влажный чёрный нефрит, алые губы... Вот почему Банся и отправила этот шёлк ей.

Стоило подумать о Шоусюэ, как перед мысленным взором вставало лицо отца. Писем от него больше не приходило. Он уехал в Хэчжоу без промедлений — прежде чем весть о беременности Банся привлекла бы к ней людей, ищущих расположения. Отец всегда был таким: держался подальше от столицы и защищал клан Ша Намай. Нисколько не заботясь о состоянии дочери, решившейся идти против его воли.

Он раз за разом выбирал клан Ша Намай. Банся же выбрала собственную волю. Вряд ли их пути когда-нибудь снова пересекутся.

Она провела рукой по животу. Он ещё не округлился заметно — и никак не верилось, что внутри растёт дитя. Придёт ли это ощущение, когда живот станет больше?

Даже если не было ощущений — ребёнок уже есть, и нужно думать о будущем. У неё не было никакого ориентира, кроме собственного суждения.

Банся выбрала несколько рулонов — небесно-голубой, бледно-зелёный, бело-синий, зелёно-голубой — и, передав их придворной даме, стоявшей позади, коротко сказала:

— Для Супруги Утки.

Хуанян, Супруга Утка, занимала высший ранг среди наложниц. Во время инцидента с «Госпожой в Тёмных Одеяниях» придворная дама Банся нанесла ей увечье. Ответственность за то, что Банся не смогла её удержать, лежала на ней самой. Извинения и дорогой шёлк уже были поднесены, однако с тех пор Банся продолжала поддерживать отношения с Хуанян. Она считала её человеком, на которого можно положиться.

«Увидеть бы Шоусюэ...»

То, что Шоусюэ вынуждена была затвориться в Зале Йемин, — вина отца Банся. Хотелось попросить прощения. Хотелось увидеть её лицо. По письмам Шоусюэ казалась прежней — но здорова ли она?

«Может, пробраться тайком?»

Эта мысль приходила к ней не раз, но придворные дамы, тревожась о беременной Банся, не отходили от неё ни на шаг — и так ничего и не вышло.

— Госпожа Банся, из Зала Йемин прибыл посыльный.

При этих словах Банся порывисто вскочила на ноги.

— Вставать так резко — опасно, госпожа...

Придворные дамы переполошились.

«Если упадёте — это будет большая беда», — твердили они ей до тех пор, пока она не устала слушать.

Банся, всегда отличавшаяся ловкостью, возразила: «Я не упаду от такого пустяка», — однако придворные дамы и слышать ничего не хотели. Её усадили обратно в кресло, и они сами провели посыльного.

— О...

Посыльным оказался симпатичный молодой евнух с загорелой кожей.

— Исыха, кажется?

— Да, — Исыха стоял на коленях с чрезвычайно серьезным видом, бережно прижимая к груди письмо. Он протянул его Банся.

— Письмо от Супруги Вороны.

— Большое спасибо. Супруга Ворона здорова?

— Да. — Исыха залился румянцем от волнения, и вид у него был такой милый, что хотелось тут же затискать его.

— Слушай, у нас же были сушеные финики, — Банся обернулась к придворной даме и снова взглянула на Исыху. — Ты любишь сушеные финики?

— А?.. Что? Мне?

— Тебе, тебе. Я заверну их — возьмешь с собой.

Банся вложила в руки растерянного Исыхи сверток с финиками и отпустила его, после чего развернула письмо.

Почерк у Шоусюэ был плавный, изящный — напоминал течение чистого ручья. Строгие, выверенные фразы будто раскрывали её внутреннюю суть — искреннюю и прямую.

Пробежав письмо глазами, Банся подняла голову — и снова опустила взгляд на страницу. Заметив её задумчивость, придворные дамы переглянулись:

— Что же пишет Супруга Ворона?

— Ничего особенного, — уклончиво ответила Банся и погрузилась в размышления. Удивительно, но в письме от Шоусюэ была просьба.

И довольно неожиданная.

«По делу, касающемуся Бай Лэя, мне нужна помощь брата Банся. Нельзя ли устроить встречу?»

———— ⊱✿⊰ ————

Таньхай вернулся из Управления Дунгуань с письмом от Цяньли. Шоусюэ прочла его. 

На то, что его именем воспользовались без спроса, Цяньли отвечал: «Поступайте, как сочтёте нужным», — и Шоусюэ невольно представила его мягкую улыбку. Далее он писал, что это дело тоже занимает его, и просил сообщить подробности, когда они прояснятся. 

Раз уж воспользовалась его именем — такую малость она сделает. Шоусюэ вспомнила, как Цяньли однажды объяснил, почему помогает ей: не ради неё самой и не из служебного долга Дунгуаня, а «из любопытства» — и слегка усмехнулась.

Цзюцзю вернулась из Зала Юаньян позже, чем Исыха из Зала Бохэ.

— Та служанка — дочь торговца чаем, не совсем из тех же мест, что Суннян, но она имела дела с торговцами лаком и знает одну странную историю.

— Странную?

— Не про род Чан Шао, а про лак.

— Вот как.

— Это предание. Говорят, с давних пор там растут особенно хорошие лаковые деревья — особенно в верховьях рек, в горной глуши. И вот…

Жил некий человек, промышлявший рыбной ловлей. Он занимался «ядовитым» ловом — пускал вниз по реке кору кустарника фудзи и других растений, от которой рыба цепенела; это был весьма жестокий способ добычи, губящий мальков и насекомых. Поначалу он собирал много рыбы и хорошо наживался, но когда власти это запретили — разом обеднел.

Однажды, когда рыба совсем не ловилась, он поднялся далеко вверх по течению и вдруг обнаружил на дне прозрачной воды скопление лака. Лаковые деревья, росшие по берегам, долгими годами источали смолу, и та скапливалась в выемке. С одного дерева можно получить всего лишь малость лака, потому он и стоит так дорого. Мужчина принялся жадно выгребать его. Лак действительно хорошо продавался, и с тех пор мужчина снова и снова добывал его со дна реки, никому не говоря и наживаясь в одиночку.

Но однажды, нырнув как обычно, он увидел, что в выемке, где прежде был лак, свернулась кольцами огромная змея с горящими глазами — и разевала алую пасть, желая его проглотить. Мужчина в панике бросился к берегу и кое-как выбрался. После того змея принялась буйствовать в реке, и наступила долгая засуха. Местные жители говорили, что змея — это речной бог, гневавшийся на мужчину за то, что он отравил воду и украл лак. Все винили его.

Чтобы умилостивить разгневанного бога, сельчане потребовали, чтобы мужчина принёс в жертву свою дочь. Та была замужем в другой деревне, но отец привёл её обратно и утопил в реке. Змея исчезла — однако в том месте, где дочь ушла под воду, рыба перестала ловиться, а лаковые деревья засохли.

— ...Вот такая история, — закончила Цзюцзю и вздохнула. — Даже если это просто предание — это довольно неприятная история.

— Дочь пострадала, не имея к тому ни малейшего отношения.

— Вот именно.

Цзюцзю злилась даже на предание.

— И всё же — жертвоприношение...

«Дело принимает кровавый оборот», — подумала Шоусюэ. Связь с родом Чан Шао пока была неясна.

Поблагодарив Цзюцзю, Шоусюэ взяла кисть — она намеревалась записать услышанное и передать Цяньли.

Писем приходилось отправлять всё больше, и дел неожиданно прибавилось. 

«Рука скоро заноет», — подумала она и уже собиралась попросить кого-нибудь написать вместо неё, как явился очередной посыльный евнух. «Интересно, откуда на сей раз?»

Оказалось, что письмо было из Дворца Нингуан, от Гаоцзюня.

Евнух принёс письмо. Шоусюэ узнала его — это был молодой евнух, уже бывавший здесь прежде. Письмо было ответом на то, что послала Шоусюэ, — то есть очередным ходом в партии го. Ход был обозначен так же, как у неё: цвет камня и число. Шоусюэ взглянула и нахмурилась.

— Господин велел передать: ответ не нужен срочно, можно и в другой раз.

— С чего это он решил, что ответить сразу невозможно?

Шоусюэ ясно представила самодовольное лицо Гаоцзюня — и из упрямства твёрдо решила ответить немедленно.

— Подожди здесь. Ты ведь приятель Исыхи? Можешь пока побыть с ним.

Она позвала Исыху, попросила принести с кухни гао и угостила обоих. Пока они ели, Шоусюэ смотрела на письмо с ходом Гаоцзюня и раздумывала над ответом. Поставишь здесь — откроется брешь там; поставишь эдак — через несколько ходов окажешься в безвыходном положении. Сколько ни думай — выхода нет. Тем временем Исыха с приятелем доели гао, потом разделили полученные от Банся сушеные финики.

Финики кончились. Мальчики заскучали. И тут Шоусюэ сдалась.

— ...Прости, но ответ всё же отложу на другой раз. Я задержала тебя без нужды. Воротишься так поздно — Вэй Цин отчитает. Я написала, что сама тебя задержала, — покажи ему.

Шоусюэ передала евнуху из Дворца Нингуан письмо. Тот, однако, улыбнулся.

— Всё в порядке, госпожа. Господин Вэй Цин сказал: Супруга Ворона непременно захочет ответить прямо сейчас — так что, если задержишься, ничего страшного.

«Вэй Цин...»

Он видел её насквозь.

После того как евнух ушёл, Шоусюэ дописала к письму Цяньли ход Гаоцзюня и попросила совета. Цяньли наверняка посмеётся.

———— ⊱✿⊰ ————

— Господин Вэй Цин.

Вэй Цин обернулся на оклик. Он сразу понял, кто позвал и зачем. Перед ним стоял евнух в тёмно-сером халате, ведавший ночными посещениями наложниц.

— Его Величество изволил сказать, что нынче тоже не нуждается в ночном обществе… Двое наложниц беременны — незачем особо настаивать.

— Да, но всё же...

Не дослушав, Вэй Цин прошёл вглубь Дворца Нингуан.

Услышав весть о беременности, Гаоцзюнь выглядел так, словно с плеч свалилась тяжесть. Конечно, ещё не было известно, мальчик это или девочка, и родится ли ребёнок благополучно. Но облегчение было несомненным.

Произвести наследника — долг императора. Без наследника после его смерти настанет хаос, а там и до разорения страны недалеко. Однако тому, кого так торопят, приходится несладко.

Лишь Вэй Цин знал, что Гаоцзюнь не жалует ночные посещения наложниц. Пожалуй, можно было бы даже сказать: испытывает к ним отвращение — так думал Вэй Цин, привыкший угадывать внутренние состояния Гаоцзюня за непроницаемым лицом. Неудивительно: тот вырос, видя и слыша, каким был гарем в царствование прежнего императора, когда там безраздельно правила императрица. Это оставило свой след.

Гарем — прекрасный сад императора, но распоряжаться цветами в нём надлежит императрице. Гарем есть крепость императрицы. Гаоцзюнь подорвал эту твердыню, создав подчиненную непосредственно ему Лэфанцзы, — но и это не что иное, как след когтей, оставленных императрицей прежнего государя.

Что бы то ни было, Гаоцзюнь будет и впредь перестраивать этот сад по своему усмотрению. Он чтит традиции, но не страшится перемен.

«Вот почему я волнуюсь…»

Именно потому, что Гаоцзюнь был таким, он и обратил взгляд на Шоусюэ, захотел её спасти. Но Вэй Цина не покидало ощущение, что впереди разверзлась глубокая пропасть.

Войдя в покои, он застал Гаоцзюня за книгами: одну за другой он раскрывал их стопки, сложенной на столике. Вэй Цин мельком взглянул на надписи на переплетах — записи партий го. На душе стало неспокойно. 

Гаоцзюнь переписывался с Шоусюэ, разыгрывая партию. Вэй Цину казалось, что они просто играют. И действительно, выражение лица Гаоцзюня в тот момент было лёгким и мягким. Это тревожило Вэй Цина ещё больше.

«Слишком опасно, если эта девушка станет для него опорой».

— Цин, отнеси это Шоусюэ, — Гаоцзюнь отобрал несколько свитков и отложил их в сторону. — Пригодится для изучения го.

— ...Если вы скажете ей «изучай го с этим» — она, пожалуй, обидится.

— Неужели?

Несмотря на свою заботу о Шоусюэ, Гаоцзюнь плохо понимал тонкости того, что могло её порадовать или испортить настроение. Вэй Цин разбирался в этом куда лучше.

— В таком случае, лучше воздержаться?

— Достаточно послать ей что-нибудь вкусное.

От этих слов Гаоцзюнь слегка улыбнулся.

— Ты хорошо знаешь Шоусюэ. Пошлю ей сладостей.

Вэй Цину казалось, что Гаоцзюнь с недавних пор жалеет Шоусюэ, вынужденную затвориться в Зале Йемин, ещё сильнее, чем прежде. Жалость рождает нежность — такова человеческая природа.

Долгие годы службы при Гаоцзюне научили Вэй Цина чувствовать неукротимую природу его эмоций. Он начинал чувствовать смирение, но в то же время собирался с духом.

То, что Шоусюэ приносит Гаоцзюню больше вреда, чем пользы, было очевидно. При определенном стечении обстоятельств она могла стать источником огромной опасности. Если дойдёт до такого — кого защищать, а кем жертвовать, было ясно без слов.

«Если до этого дойдёт, я убью эту девушку».

Даже если она была ему кровной сестрой.

Он прекрасно понимал это, и всё же шрам на лбу противно ныл. Это была рана, полученная, когда он прикрыл собой Шоусюэ — рана, которая давно должна была зажить.

«Зачем я тогда защитил её?»

То, что он сказал Шоусюэ о приказе Гаоцзюня, — было ложью. Если дожидаться приказа, то действовать было бы уже слишком поздно.

Жизнь Вэй Цина принадлежала Гаоцзюню — так было с тех пор, как он решил служить ему. И всё же в нём жило иное чувство, способное сдвинуть его с места.

Вэй Цину порой казалось, что зловещая сила Супруги Вороны отравляет его изнутри.

———— ⊱✿⊰ ————

На следующее утро Шоусюэ получила письмо от Цяньли.

Почерк у него был превосходный. Тонкие буквы — под стать его худощавому облику — ложились на бумагу уверенно и плавно, без колебаний и помарок. Содержание было непростым, однако слог — краткий и ясный, что говорило об остром уме и внимании к читателю.

«В этом предании есть странность», — писал Цяньли.

Шоусюэ читала дальше.

«Меня смущают засуха и жертвоприношение.

История о лаке на речном дне — это распространенное предание в краях, где добывают лак, и данная история в целом следует ему. Человек находит лак на дне реки, присваивает его единолично — потом является огромная змея. В одних вариантах она пожирает человека, в других — лишь пугает, и лак на дне реки исчезает. Примеры, где змея считается речным богом, редки, но встречаются. Однако предание о жертвоприношении — и не самого виновника, а почему-то выданной замуж дочери — мне больше нигде не попадалось.

Кроме того: гнев речного бога выражается в половодье или пересыхании реки. Засуха — это кара бога солнца или бога дождя. Приносить жертву речному богу из-за засухи — противоречит всякой логике».

И правда: в предании, со слов Цзюцзю, говорилось, что речной бог разгневался — и настала засуха, отсюда и жертва… Мысль о том, что это не имеет смысла, очень типична для Цяньли.

«Скорее всего, предание дошло в искаженном виде или смешалось с другим».

Искажение или смешение. Письмо продолжалось.

«Род Чан Шао — это люди, которые издавна жили в Учжоу? Или же они переселились туда из других земель?

Дело в том, что в нижнем течении реки Сышуй, протекающей через провинцию Учжоу, на южном берегу области Цзичжоу есть местность под названием Чан Шао, где издавна живёт множество людей, имеющих такую фамилию».

Цяньли и впрямь был широко образован. Болезненный от природы, он много читал, впитывая из них знания.

«Связано ли это со шкатулкой — пока неизвестно, но я продолжу разбираться».

Так заканчивалось письмо. В самом углу, скромно было добавлено: «Чёрный, 4—8». Ход в го, о котором Шоусюэ просила совета.

— Вот как... этот ход.

Цзюцзю обернулась на её бормотание.

— Вы что-то узнали о шкатулке?

— Хм, нет... то есть — да, можно и так сказать.

— Ах, это же го, верно? Вам подсказали хороший ход. Это жульничество!

— Это не жульничество.

Когда Шоусюэ отвернулась, Цзюцзю весело рассмеялась. 

Шоусюэ поспешно сложила письмо и убрала в шкатулку. Взамен достала другой лист бумаги.

— Это...?

— Это кое-что, что Вэнь Ин расследовал для меня прежде.

На листе было расследование связей между служанками и евнухами во время инцидента с «Госпожой в Тёмных Одеяниях». Некоторые были связаны по месту рождения, поэтому места происхождения тоже были записаны. Среди них было слово «Цзичжоу» — служанки из Зала Бохэ и Зала Юаньян были оттуда.

— Ты знаешь этих служанок?

Цзюцзю ткнула пальцем в имя из Зала Юаньян.

— Вот эту — знаю. Она всегда добра ко мне, когда я прихожу за черновой бумагой.

Цзюцзю ходила в другие залы за использованной бумагой — для упражнений Исыхи в письме.

— Значит, на этот раз мне нужно расспросить эту девушку о роде Чан Шао?

— Да. Меня интересует всё, что связывает Чан Шао, лак, засуху и жертвоприношение.

— Как во вчерашнем предании. Поняла.

Цзюцзю действовала быстро — она выскочила из покоев почти сразу. Шоусюэ не могла покидать Зал Йемин, и Цзюцзю с остальными то и дело ходили за неё с поручениями. Шоусюэ вышла на ступени и вздохнула.

— Госпожа!

Исыха подбежал к ступеням снизу.

— Пришёл посыльный от придворной дамы Госпожи Ласточки. Спрашивает: как обстоят дела с просьбой?

Шоусюэ, увлеченная историей со шкатулкой, совсем забыла сообщить придворной даме Хуанин о том, как всё прошло.

— Скажи, что всё прошло благополучно.

— Да, — сказал Исыха и лёгкими шагами побежал к задней части павильона.

Шоусюэ посмотрела на небо.

«Стоит ли разузнать, являлась ли к Чан Шао Суннян красная женщина прошлой ночью? Нет, если спрошу я сама — это будет выглядеть странно. Тогда можно сказать, будто бы Цяньли спрашивает...»

— ...Вэнь Ин.

Едва она произнесла это вполголоса, как тут же рядом отозвалось: «Да».

Вэнь Ин стоял на коленях во внешней галерее.

— Как чувствует себя Чан Шао Суннян? Не мог бы ты сходить в Зал Фэйянь?

— Я уже послал туда Таньхая, чтобы проверить. Кажется, прошлой ночью ничего не случилось.

Неизменная предусмотрительность Вэнь Ина всякий раз снова поражала Шоусюэ.

— Ты бы сделал блестящую карьеру, став приближенным Гаоцзюня.

«Незачем чахнуть в этом неприметном зале», — думала она.

— При господине есть Вэй Цин, — немедленно ответил Вэнь Ин, не изменившись в лице. — Я служу при вас, госпожа.

Услышав такие слова, Шоусюэ почувствовала в груди странное щекотание. Она ощутила, как напряжение постепенно спадает с плеч.

— Я говорила не затем, чтобы испытать тебя.

— Я знаю.

Осеннее солнце лилось сверху и белым светом озаряло лицо Вэнь Ина, стоящего на коленях.

———— ⊱✿⊰ ————

Шоусюэ растирала тушь, намереваясь написать Гаоцзюню, когда пришло письмо от Банся. Она взглянула на него, затем продолжила растирать чернила, погруженная в размышления.

— Вы уже слишком много растёрли, госпожа, — окликнула её Цзюцзю, и Шоусюэ вдруг опомнилась и остановила руку.

— Если бы дождались моего возвращения, я бы сама растёрла.

— Тушь я и сама могу приготовить.

— У меня получается лучше.

«Разве есть разница — умело или нет растирать тушь?» — подумала Шоусюэ, однако нужная густота — дело тонкое, это правда.

— Узнала что-нибудь?

По лицу Цзюцзю было видно, что она ходила не зря. Шоусюэ отодвинула тушечницу и усадила Цзюцзю в кресло напротив.

— Я спросила у той служанки из Цзичжоу. Она не знает, живут ли там люди рода Чан Шао, но сказала, что в нижнем течении реки Сышуй испокон веков есть лаковые рощи и живут искусные лаковые мастера. Говорит, есть много разных мастеров: одни наносят лак, другие делают инкрустации, третьи расписывают. Видно, им удобно жить рядом друг с другом. Ещё говорят, что в последнее время наряду с казёнными хозяйствами даже влиятельные роды и торговцы устраивают большие лаковые сады и привлекают к себе умелых мастеров.

Служанка знала и предание, связанное с теми краями.

— Она говорит, что слышала эту историю от бабушки в детстве, поэтому могла вспомнить неточно — но история была такой печальной, что не забылась. — Цзюцзю помолчала. — Это тоже о засухе и жертвоприношении.

И она начала рассказывать.

Давным-давно более трёх лет подряд не шли дожди. Реки пересохли, лаковые деревья погибли, а следом и все посевы сгинули без остатка. Запасы зерна иссякли, и доведенные до отчаяния люди решили принести жертву богу солнца, умоляя о дожде.

Жертву богу солнца сжигали в огне, чтобы дым поднимался высоко и молитва достигла небес.

Сначала сожгли свинью. Дождя не было. Затем — быка. И снова ничего. Тогда люди решили: гнев бога, должно быть, особенно велик.

Было решено сжечь вужо. Вужо — женщина, служащая богу. Выбрали дочь одного человека. Та уже была выдана замуж в другой дом и имела детей. Люди говорили: это её вина — вот отчего гнев бога, вот отчего нет дождя. В тех краях издревле вёлся обычай: старшая дочь в семье не выходила замуж и оставалась хранительницей домашнего святилища. Выбранная же в жертву нарушила этот запрет — хотя и была старшей дочерью, вышла замуж. Бог покарал её за это, — говорили люди, — и потому не даёт дождя.

Девушку сожгли на костре из сложенных дров. Её маленький ребёнок плакал, звал мать, — и она, горя в огне, улыбалась ему, чтобы успокоить. Алое пламя вздымалось, казалось, до самого неба, дым затянул небосвод, и мало-помалу обернулся чёрными тучами, хлынул дождь.

Дождь шёл три дня и три ночи без остановки. Река вышла из берегов и поглотила людей. Из всех выжил лишь ребёнок той женщины. Повзрослев, он стал искусным лаковым мастером.

— ...Вот такая история, — Цзюцзю прижала руку к щеке и вздохнула. — И вчерашняя, и эта — обе нехорошие.

Шоусюэ немного подумала, затем встала и достала из шкафа шкатулку Суннян.

— Огонь.

— Что?

— Этот красный узор — изображение огня.

Шоусюэ смотрела на женщину, нарисованную красным лаком, и на узоры вокруг неё. Треугольный орнамент окружал женщину. Женщина улыбалась. Красным лицом.

— Узоры вокруг — это пламя. Женщина красная, потому что она озарена огнем. Это — женщина, горящая в огне.

Произнеся это вслух, Шоусюэ сама почувствовала холодок. Цзюцзю застыла с широко открытыми глазами и не могла вымолвить ни слова.

Кто же создал эту вещь? Не ребёнок ли той женщины — тот, что вырос и стал лаковым мастером?

Запечатленный в детской памяти образ матери — жестоко сжигаемой, но не перестававшей улыбаться, — был сохранен вот таким образом. Было ли это осуждением людей, убивших мать? Или скорбь по ней? Неизвестно.

— Трудно представить, чтобы тот ребёнок остался жить в краях, где сожгли его мать. Тем более если река вышла из берегов — деваться было некуда, кроме как уйти в другие земли.

— И переселился в провинцию Учжоу?..

— Вместе с людьми пришло и предание о жертвоприношении. В конце концов, оно, верно, смешалось с местными легендами.

Род Чан Шао — потомки того ребёнка?

«Тогда красная женщина, являющаяся к Суннян...»

— Но роспись на шкатулке не выглядит как изображение чего-то страшного, — Цзюцзю взглянула на шкатулку. — Скорее — нежная и трогательная.

Она была права. Дело было не только в улыбке женщины — сами мазки лаковой кисти были мягкими, без тени обиды или ненависти.

— ...И Суннян тоже не выглядела испуганной, — пробормотала Шоусюэ, глядя на роспись. Ни рисунок, ни та, что являлась, — ничто в них не было страшным.

Цзюцзю, смотревшая на шкатулку с женщиной, сказала:

— Она смотрит вперед.

— Что?

— Эта женщина — она ведь смотрит прямо вперед? На ребёнка. То есть не просто смотрит — улыбается ему. Потому, наверное, и кажется доброй.

«Вот оно что».

Лицо, улыбающееся собственному ребёнку. Здесь нет ненависти — только сердце, исполненное нежности. Мастер, создавший эту вещь, запечатлел материнскую любовь, направленную к нему самому.

— ...Красная женщина, являющаяся к Суннян, возможно, является духом-хранителем рода Чан Шао.

— Дух-хранитель?

— Сама ли это та женщина, принесённая в жертву, или нечто, рожденное из чувств и мастерства лакового мастера, — не знаю...

Вероятно, это было что-то не подвластное искусству Супруги Вороны.

— Попрошу Цяньли написать несколько слов, что никакой опасности нет, — и вернем шкатулку Суннян.

Шоусюэ иронично усмехнулась.

— Посылала вас с поручениями, полагалась на знания Цяньли, а сама в конечном счёте ни к чему и не пригодилась.

— Госпожа!

Цзюцзю округлила глаза.

— Если мы оказались полезны, значит, и вы полезны.

— Какая же в этом логика?

— Так ведь мы действуем ради вас, госпожа.

В словах Цзюцзю не было ни лести, ни преувеличения. Она говорила это как что-то само собой разумеющееся.

Шоусюэ моргнула и долго смотрела ей в лицо.

— И я — тоже буду действовать ради вас.

Цзюцзю весело рассмеялась.

— Знаю.

———— ⊱✿⊰ ————

Таньхай отнёс письмо с изложением всего происшедшего Цяньли — и вернулся с ответом. Похоже, Цяньли и сам в это время писал Шоусюэ. В конверте оказались два письма: то, о чём она просила, — несколько слов для Суннян, — и отдельное, о предании, связанном с принесённой в жертву женщиной. То же самое предание, со слов Цзюцзю, и впрямь существовало в области Цзичжоу, в бассейне реки Сышуй. Цяньли сообщал, что оно было записано прежним Дунгуанем Сюэ Юй-юном.

«Господин Юй-юн собирал и записывал множество местных преданий».

Цяньли прежде упоминал, что сохранилось немало записей, оставленных Юй-юном, и среди них есть то, что тот изучал в связи с Супругой Вороны. Цяньли намеревался разобрать эти записи и посмотреть, что можно из них извлечь.

«Местные предания я прежде считал никак не связанными с Супругой Вороной — однако, принимая во внимание историю с утраченной половиной У Лянь Няннян, возможно, это не так».

Утраченная половина Няо покоится на морском дне. Скорее всего — в Восточном море.

Цяньли писал, что намерен изучить местные предания: не укажут ли они на место, где скрыта утраченная половина Няо.

«Место, где находится утраченная половина Няо...»

Если Няо обретет утраченную половину — Шоусюэ, быть может, будет освобождена.

— Госпожа, отнести письмо Суннян?

Цзюцзю указала на письмо и шкатулку, лежавшие на столике.

— Да...

Шоусюэ, не отрываясь от второго письма, ответила рассеянно.

— Но если соседка по комнате снова станет возражать — что тогда? Вернем шкатулку — и красная женщина снова явится.

Шоусюэ вдруг подняла голову и взглянула на Цзюцзю. Та склонила голову набок.

— Что-то не так, госпожа?

— Нет... ты права. Снова явится...

«Зачем?»

Почему вообще дух стал являться к Суннян? Быть может, он был рядом и прежде — просто та начала его замечать? Или же дух намеренно показывает себя? Ночь за ночью — у изголовья.

«Если бы он приходил и раньше — она бы заметила его давно. Значит, то, что он является теперь, — не случайно».

Шоусюэ поднялась.

— Госпожа?

Не отвечая на оклик, она схватила шкатулку и выбежала из покоев.

———— ⊱✿⊰ ————

Снаружи уже смеркалось. Шоусюэ бежала в сгущающихся сумерках.

«Она ещё не должна спать».

Цзюцзю бежала следом, задыхаясь. Таньхай легко обогнал её и оказался рядом с Шоусюэ.

— Что происходит, госпожа? Куда вы идете?

Вэнь Ин тоже, верно, был где-то неподалеку. Шоусюэ заговорила громко — чтобы оба слышали.

— Иду в Зал Фэйянь. Кто-нибудь один пусть бежит вперед и вызовет Чан Шао Суннян.

— Позвольте мне.

Из-за деревьев, окружавших Зал Йемин, донёсся голос Вэнь Ина. В тени стволов его силуэт был почти неразличим. Мелькнул звук — точно ветер прошелестел в низкой траве — и смолк.

— А дозволение покинуть Зал Йемин?

— Нет, — ответила Шоусюэ коротко на вопрос Таньхая. — Выговор приму потом.

— Чан Шао Суннян грозит опасность?

— Не знаю. Лучше бы это оказалось напрасной тревогой.

Шоусюэ прижала шкатулку к груди.

«Дух является так внезапно и так настойчиво — не потому ли, что торопится предупредить о надвигающейся беде?»

Эта мысль не давала ей покоя.

Осенью тьма сгущается быстро. Когда Шоусюэ добралась до Зала Фэйянь, вокруг уже стояла густая синева ночи. Здесь, в отличие от Зала Йемин, под крышами галерей ярко горели фонари — однако в задней части, куда Шоусюэ зашла в обход, огней почти не было. Чёрное одеяние растворилось в темноте, лицо и руки слабо белели в ночи.

— Госпожа.

Вэнь Ин стоял у галереи. Подбегая к нему, Шоусюэ спросила:

— Суннян?

— Сейчас её позовут, — сказал Вэнь Ин, и в тот же миг из глубины павильона торопливым шагом появилась Суннян с недоуменным выражением на лице.

— Супруга Ворона, чем могу служить?

Шоусюэ уже открыла было рот — и тут откуда-то сверху донёсся неприятный звук: словно скрипела и прогибалась древесная ветвь. Шоусюэ подняла голову, ища источник звука. Остальные сделали то же самое.

В следующий миг раздался оглушительный грохот — точно ударила молния. Земля задрожала под ногами. Таньхай, стоявший вплотную, мгновенно бросился к Шоусюэ, притянул её к себе и прикрыл своим телом. Порыв ветра и облако пыли ударили в лицо — Шоусюэ закашлялась.

Грохот постепенно стих. Едва она подумала, что всё кончилось, как совсем рядом раздались слабые женские крики.

«Молния? Но небо было ясным...»

Шоусюэ подняла голову. И Таньхай, и Вэнь Ин, хмурясь, смотрели на ближайший павильон. Она тоже взглянула в ту сторону: в ночной темноте клубилась поднятая пыль.

— ...Это...

Суннян протяжно охнула и осела на землю. Цзюцзю, побелев, вцепилась в Шоусюэ.

За пылью виднелась обрушившаяся почти на половину кровля павильона.

— Госпожа, отойдите подальше. Черепица может упасть.

Шоусюэ послушалась Вэнь Ина и отошла вместе с Цзюцзю. Цзюцзю крепко сжимала её руку.

— Это покои служанок?

Павильон находился в задней части — значит, там живут служанки или евнухи, решила Шоусюэ и обратилась к Суннян, всё ещё сидевшей на земле. Та ещё дрожала, но кивнула.

— Да... там как раз моя комната...

Не успела она договорить, как из зала с обрушенной кровлей выбежали служанки — одна за другой, спотыкаясь. Из соседних залов тоже начали сбегаться служанки и евнухи. Вокруг поднялась суматоха.

— Госпожа, нужно немедленно возвращаться в Зал Йемин. Это может кончиться неприятностями.

Таньхай говорил торопливо, подталкивая Шоусюэ в спину. Она всё ещё держала в руках шкатулку Суннян. Увидев напряженное лицо Таньхая, Шоусюэ промолчала и быстрым шагом покинула Зал Фэйянь.

Обитатели зала молча смотрели вслед чёрному силуэту, растворявшемуся в ночи.

———— ⊱✿⊰ ————

— Говорят, из-за протечки прогнила балка — и в ту ночь наконец сломалась.

Спустя несколько дней Таньхай принёс объяснение произошедшего.

— Балка рухнула прямо на одну из кроватей служанок. На кровать Чан Шао Суннян. Если бы она спала в это время, то погибла бы. Но госпожа решила навестить её и спасла жизнь.

Несколько человек, впрочем, всё же получили ранения. К счастью, никто серьёзно не пострадал.

— Значит, женщина на лаковой росписи являлась, чтобы предупредить Суннян?..

— По всей видимости, — ответила Шоусюэ на слова Цзюцзю.

Вот почему она каждую ночь появлялась у её постели, предупреждая, что спать там слишком опасно.

— Я слышала, что из-за этого обрушения переезд Супруги Ласточки в Зал Цюэфэй, скорее всего, ускорится.

Таньхай собирал информацию обо всём на свете.

— Раз у служанок нет жилья, значит так тому и быть.

— Нет, нет, не поэтому, — Таньхай помахал рукой перед лицом. — Говорят, это нехорошее место.

— Нехорошее?

— Знаете, крыша не каждый день падает.

— Но ведь и Зал Цюэфэй считался нехорошим, потому что там погибли люди.

Шоусюэ слегка удивилась. Если там нехорошо и здесь нехорошо — где же тогда жить?

— Зал Цюэфэй — это другое: вы же совершили там обряд, госпожа. Стало быть, теперь всё в порядке.

Вот как. Шоусюэ смотрела на шкатулку, стоявшую на столике.

— Надо бы вернуть её Суннян.

В Зале Фэйянь было неспокойно, и вернуть шкатулку всё никак не выходило.

— Я схожу. Всё равно я беспокоюсь за подруг.

Цзюцзю подняла руку. Она прежде служила в Зале Фэйянь и, конечно, думала о тех, с кем там сдружилась. Шоусюэ уже собралась передать ей шкатулку — и тут раздался голос Исыхи:

— Госпожа, Чан Шао Суннян из Зала Фэйянь просит принять её.

«Как раз вовремя».

Шоусюэ взяла шкатулку и вышла из комнаты. Суннян стояла, укрывшись в тени зала.

— Я как раз собиралась идти к тебе, чтобы вернуть это.

— ...Как эта шкатулка оказалась у вас, Супруга Ворона?

Суннян тревожно смотрела на шкатулку. Шоусюэ вспомнила: по уговору, шкатулка была передана Дунгуаню.

— Дунгуань вернул её. Никакой опасности в шкатулке нет — можешь хранить спокойно.

— Вот как...

Суннян приняла шкатулку, однако стояла, опустив голову, с мрачным видом.

— У Дунгуаня есть письмо об этом. Подожди, сейчас принесу...

— Супруга Ворона.

Суннян подала голос, не поднимая головы.

— Той ночью, когда обрушилась кровля... почему вы пришли ко мне?

Её лицо, опущенное вниз, было не разглядеть.

— Вы знали, что кровля упадёт?

— ...Нет.

Настолько много она не знала.

— Некоторые говорят, что Супруга Ворона прибегла к своему искусству.

— Что?

— Те, кто видел вас той ночью, говорят: не вы ли разрушили павильон? 

Шоусюэ потеряла дар речи. 

«Какая чушь».

— Я... я сама так не думаю. Но...

Суннян пятилась, не поднимая лица.

— Если станет известно, что я связана с Супругой Вороной — не знаю, что тогда обо мне скажут. Причин навещать меня у вас больше нет, правда? Вы ведь больше не придете ко мне?..

Суннян сунула руку за пазуху, извлекла сверток и вложила его в руки Шоусюэ. Что-то твёрдое — звякнул металл. Монеты.

— Это благодарность за то, что вы попросили господина Дунгуаня помочь мне.

Суннян поклонилась, неловко развернулась — и убежала прочь, точно спасаясь.

Шоусюэ стояла и смотрела прямо перед собой — на рощу деревьев. Ветер качал верхушки. Зал Йемин окутывал лишь холодный звук ветра, гулявшего в ветвях.

— Вот это называется неблагодарностью, госпожа, — сказал Таньхай.

Шоусюэ обернулась на его голос. Он стоял на ступенях и усмехался.

«Понятно. Вот что Таньхай называл неприятностями».

— ...Ей приходится жить среди людей, как и всем остальным.

Одним словом «неблагодарность» Шоусюэ отделаться не могла.

— Госпожа, это её дело, а не ваше. Вы были вправе рассердиться. Я бы на вашем месте отвесил ей хорошего пинка.

— Госпожа — не ты, братец Таньхай.

Цзюцзю высунула голову из-за двери.

— Я сейчас испеку лепешки. Давай позовем братца Вэнь Ина — и поедим все вместе.

Шоусюэ поглядела на Таньхая и Цзюцзю — и её лицо согрела лёгкая улыбка.

— Хорошо.

———— ⊱✿⊰ ————

Ночью пришла гостья.

— Госпожа...

В голосе Вэнь Ина, доложившего о визите, звучало то же замешательство, что и при появлении придворной дамы Супруги Ласточки.

— Что, снова пришла служанка из Зала Фэйянь?

Шоусюэ открыла дверь. За спиной Вэнь Ина стояла женщина в тёмно-синем шёлковом платье — видно, нарочно выбрала тёмный цвет, чтобы не привлекать внимания. Её лицо было знакомым.

«Разве это не Чан Хуанин?»

Госпожа Ласточка. На вид ей было около двадцати пяти, но облик у неё оставался по-девичьи хрупким. При прошлой встрече её жесты и речь казались Шоусюэ несколько детскими и неуверенными.

Нынешняя Хуанин, стоявшая перед ней, немного осунулась. Над бровями залегала какая-то тень, прежняя беспомощность никуда не делась — однако появилось и нечто новое: тихое спокойствие.

Хуанин, оказавшись перед Шоусюэ, потупилась с застенчивым видом.

— Я хотела лично поблагодарить вас за обряд...

Голос у неё был тонкий и мягкий — лёгкий, как звон колокольчика.

— Подношения от твоей придворной дамы я уже получила. Большего не нужно.

Днем от имени Хуанин были доставлены шёлк, золото и драгоценности.

Шоусюэ мельком взглянула за спину Хуанин. У подножия ступеней с погашенными фонарями стояли несколько придворных дам и евнухов — все в тёмных одеждах, чтобы не выделяться. Той немолодой придворной дамы, что приходила в прошлый раз, среди них не было.

— Ты вышла из Зала Фэйянь тайком от своей надзирательницы?

— Она сказала, что мне нельзя сюда приходить!

Хуанин произнесла это с детской обидой. В этом капризном тоне мелькнула прежняя девочка.

— Твоя придворная дама права. Я в затворничестве — сюда приходить нельзя.

Когда Шоусюэ строго повысила голос, Хуанин поникла.

— Вы тоже браните меня, Супруга Ворона?

— ...Я не браню.

— Меня всегда все бранят. Когда сказала, что не хочу переезжать в Зал Цюэфэй, меня снова отругали: «Нельзя быть такой своевольной». Но мне же страшно! Я думала, вы поймете...

— ...Ну, со страхом ничего не поделаешь.

Если дело душевное — бранить бесполезно.

— Правда?

Хуанин улыбнулась — легко, без тени притворства, с почти детской открытостью. 

«Вот в чём её достоинство», — подумала Шоусюэ. «Интересно, Гаоцзюнь тоже так думает?»

Ей одновременно и хотелось спросить его, и не хотелось спрашивать. Странное ощущение.

— Я ценю твою благодарность. Теперь ступай скорее. Осенний ночной ветер студит сильнее, чем кажется.

Шоусюэ махнула рукой — показывая, что разговор окончен, — и Хуанин вдруг взяла её руку в свои.

— Супруга Ворона... мне было так страшно. И жить там, где погибла Супруга Сорока... и то, что кто-то растёт внутри меня...

Шоусюэ смотрела на её лицо. Длинные опущенные ресницы дрожали. Возможно, страх перед неизвестным был гораздо сильнее, чем те «страшно, страшно», что она повторяла вслух, и уже находился на пределе, где его невозможно было сдерживать.

— Как хорошо, что вы были здесь, Супруга Ворона. Спасибо вам.

Эти слова поразили Шоусюэ. Они медленно оседали в самую глубину сердца.

Хуанин ушла в сопровождении придворных дам. В темноте покачивались огоньки фонарей, и Шоусюэ смотрела им вслед.

Рука, которую держала Хуанин, всё ещё хранила тепло.

———— ⊱✿⊰ ————

Была одна вещь, о которой Шоусюэ совершенно забыла.

Та, забытая вещь, в конце концов потеряла терпение и явилась сама.

Ещё до наступления сумерек Таньхай ворвался в комнату, торопливо крича: «Госпожа!»

— Что случилось?

— Его Величество прибыл — тайно.

Шоусюэ поглядела на него. Не похоже, чтобы он шутил.

«Срочное дело?»

С тех пор как случился инцидент с «Госпожой в Тёмных Одеяниях», Гаоцзюнь не посещал Зал Йемин. Тот, кто сам повелел ей затвориться, открыто навещать её, разумеется, не мог. Вместо этого он исправно присылал письма и угощения.

Цзюцзю с Хунцяо бросились готовить чай; Исыха принялся прибирать в комнате. «Всё это лишнее», — сказала Шоусюэ, но Цзюцзю на неё рассердилась, сказав, что это не так.

Гаоцзюнь, которого она давно не видела, ничуть не изменился.

— Всё хорошо?

Он говорил спокойно, как и всегда.

— Всё хорошо. Почему ты здесь?

— Ты совсем не отвечала на письма. Думал, что заболела.

— Конечно нет. — Она склонила голову набок, потом вдруг спохватилась. — Ах!

Она забыла написать ответный ход в го. А ведь Цяньли специально подсказал ей.

«Точно — я уже собиралась написать, но пришло письмо от Банся...»

Пока думала, вернулась Цзюцзю — и всё вылетело из головы.

— Забыла, — сказала она честно.

Гаоцзюнь всё так же ровно произнёс: 

— Вот как.

Будь здесь Вэй Цин, он бы снова сверлил её сердитым взглядом. Но сейчас он стоял за дверью.

Шоусюэ почувствовала некоторую неловкость.

— Раз уж ты пришёл, можем сыграть здесь.

Она велела приготовить доску для игры. 

Они сели напротив друг друга у маленького столика возле окна.

— Я не потому не ответила, что не могла придумать ход. Просто пришло письмо от Банся — и прибавилось дел, над которыми нужно было подумать.

Шоусюэ расставляла камни и объяснялась.

— ...Письмо от Супруги Журавль?

Гаоцзюнь перевёл взгляд с доски на лицо Шоусюэ. Она этого не заметила и продолжала расставлять камни. Поставила ход, подсказанный Цяньли, и, казалось, осталась довольна.

— Старший брат Банся, верно, ещё в столице. Я попросила узнать, нельзя ли с ним встретиться.

— Брат... зачем?

— Из-за Бай Лэя.

Шоусюэ подняла глаза. Её взгляд встретился с взглядом Гаоцзюня.

— Старший брат Банся, быть может, знает, где Бай Лэй. Братья думают иначе, чем отец, — не правда ли? Тогда, если объяснить как следует, — не согласятся ли они помочь?

Гаоцзюнь опустил взгляд и помолчал.

— ...Хотя брат Супруги Журавль и мог бы помочь. Но Бай Лэй — нет.

Его голос был тихим, но твёрдым.

— Нет?

— Ты хочешь привлечь Бай Лэя как шамана, чтобы разрушить барьерные чары Сян Цян?

Шоусюэ кивнула. Гаоцзюнь с бесстрастным лицом слегка покачал головой.

— Он несколько раз пытался тебе навредить. Трудно поверить, что он согласится помочь. Я против.

Для него это было редкостью — прямо отвергать её суждение. Шоусюэ не стала возражать. То, что говорил Гаоцзюнь, было совершенно разумно.

— ...Есть слабость, которую можно использовать

— Слабость?

— Ради этого и нужно переговорить с ним или обменяться письмами.

Гаоцзюнь чуть нахмурился и уставился в доску.

— Встречаться — не стоит. Если и есть план — лучше переговорить письмом.

Шоусюэ была того же мнения. Будет хлопотно, если он при встрече снова наложит на неё какое-нибудь проклятие.

— Брат Супруги Журавль не станет просить о чем-то, не понимая намерений другой стороны.

— Именно затем и нужно с ним встретиться — чтобы разузнать.

Гаоцзюнь снова умолк, но тут же заговорил:

— И что же ответила Супруга Журавль?

— Если ты дашь дозволение — она готова переговорить со старшим братом.

Гаоцзюнь скрестил руки и опустил взгляд. Должно быть, обдумывал — но выражение лица не давало угадать, что именно.

— Зал Хуши... нет, пожалуй, Восточный двор.

Он пробормотал это — и взглянул на Шоусюэ.

— Вызову старшего брата Супруги Журавль в Восточный двор. Я и сам хотел с ним поговорить.

— Ты тоже?

— Да. Если старший брат и впрямь думает иначе, чем Чаоян...

Гаоцзюнь не договорил. Ша Намай Чаоян, глава клана, был союзником Гаоцзюня — но врагом Шоусюэ. «Враг» — слово, пожалуй, слишком сильное, однако союзником он ей точно не был. И если уж говорить начистоту: сам Гаоцзюнь по своей природе тоже не должен был быть союзником Шоусюэ.

Ведь она — Супруга Ворона, которую надлежит держать в заточении в гареме, и последняя выжившая из прежней династии.

«Этот человек всегда выбирает самый трудный путь...»

Иногда ей хотелось понять, что скрывается в глубине его сердца. Искренность? Долг? Ненависть? Или всё сразу?

У сердца есть основа, есть очертания. Шоусюэ до сих пор не понимала даже очертаний сердца Гаоцзюня.

Взгляд, которым он смотрел на неё, всегда был таким спокойным. Глядя в его глаза, она думала о снеге — о том, как он беззвучно ложится на землю.

Гаоцзюнь опустил голову и небрежно поставил белый камень на доску.

— Хм?

Шоусюэ моргнула и подалась вперед.

— Продолжаем с этого места, верно?

— ...Да.

Шоусюэ нахмурилась и уставилась в доску, услышав его спокойный ответ.

— Может отправить гонца к Цяньли? Я не против.

Он сразу раскусил её просьбу о совете.

— Не нужно.

— В каждом ходе есть своя линия. Если она сбивается — сразу видно, что ход придуман другим.

Гаоцзюнь любезно пояснил — ни единым движением лица не выдав насмешки, что было особенно досадно.

— Твои ходы прямые, ходы Цяньли — искусные. Лучше не смешивать, иначе потеряешь нить.

Шоусюэ не нашлась что ответить. Похоже, ей дают понять, что следует воздержаться от мелких уловок.

— Я хотел переслать тебе записи партий, но Вэй Цин отговорил. Сказал — рассердишься.

— Вовсе... не рассержусь.

— Вот как. Тогда пришлю.

Гаоцзюнь неторопливо поднялся.

— К следующему моему приходу придумай ответный ход. Мне пора возвращаться.

Какая суета… Впрочем, у него, наверное, и не бывает времени, чтобы спокойно отдохнуть у неё.

У двери Гаоцзюнь обернулся и взглянул на Шоусюэ.

— Хорошо, что ты здорова. Я думал, ты совсем загрустила из-за невозможности выйти.

— Письма приходят со всех сторон, на все нужно отвечать — тосковать некогда.

— Вот как.

Взгляд Гаоцзюня потеплел. В такие мгновения Шоусюэ казалось, что она ненадолго проникает в его душу — чувствует мягкое прикосновение. Но оно тут же рассеивалось, и он снова становился непонятен. Гаоцзюнь уже отвернулся и зашагал прочь — с одним лишь Вэй Цином в сопровождении.

Солнце начинало клониться к закату. Золотой свет, окрашивавший облака, ложился и на спину Гаоцзюня.

———— ⊱✿⊰ ————

С приходом глубокой осени ветер становился холоднее и суше. В Зал Хуши, окутанный пеленой сумерек, тоже врывался этот сухой ветер, заставляя огни светильников мерцать. Золоченые бронзовые знамена, опоясывавшие покои по кругу, тёрлись друг о друга и тихо шелестели — точно прибой, снова и снова набегающий на берег. Закрой глаза — и почудится, что стоишь у моря.

Гаоцзюнь открыл глаза. Молодой человек, вошедший в комнату, тут же опустился на колени рядом с ним. Это был Линху Чжицзи.

— Мне нужно, чтобы ты съездил в одно место, — тихо сказал Гаоцзюнь, безо всяких предисловий.

— Слушаюсь... — совершив почтительный поклон, Чжицзи всё же не сумел скрыть недоумения на мягком лице.

— В Цзичжоу.

Будучи проницательным человеком, Чжицзи сразу догадался, о чём речь.

— Соль? В Цзичжоу есть Ян Шэ — богатый клан, торговцы солью.

— Именно.

С Чжицзи было легко разговаривать, потому что он сразу переходил к сути. Впрочем, слишком острый ум тоже бывает неудобен — в зависимости от обстоятельств.

— Насколько я знаю, Ян Шэ попали в опалу ещё при прежней династии и покинули двор...

Гаоцзюнь кивнул.

— Тогда у них возникли разногласия с императором по вопросам соляной политики. Я хочу привлечь Ян Шэ ко двору.

Он говорил коротко. Чжицзи опустил глаза на пол, словно погруженный в размышления.

Соль была государственной монополией. Государство управляло ей и извлекало из этого прибыль. Соль необходима для жизни, продавец у неё один — государство, — а значит, цену можно назначать любую. Сколько бы она ни стоила, народ вынужден платить. Для государства это всё равно что денежное дерево: правитель, стремящийся к лёгкой наживе, неизбежно задирает цену.

В конце прежней династии стоимость соли резко выросла. С приходом нынешней поначалу упала, ограничения на солеварение были смягчены. Но при прежнем императоре цены снова поползли вверх — в иные времена достигая пятидесяти, а то и нескольких сотен прежних значений. Это был возмутительный поступок со стороны фракции прежней императрицы. Тех, кто осмеливался возражать, казнили одного за другим — и сколько крови было пролито, никто не считал.

— Вы, Ваше Величество, привели цены на соль к разумным значениям и передали солеварение в руки торговцев. Я считаю это мудрым решением.

— Я лишь отчасти воспользовался суждениями Ян Шэ, которые мне передал Юнь Юндэ.

Прежний первый министр Юнь Юндэ в бытность Гаоцзюня наследным принцем служил ему Великим наставником. Гаоцзюнь многому научился у него. Именно Юндэ говорил о Ян Шэ: «Жаль будет, если такой ценный человек так и останется простым торговцем солью».

— Значит, вы хотите вновь призвать Ян Шэ ко двору...

Лицо Чжицзи слегка омрачилось.

— Я не собираюсь оказывать торговцам солью особых милостей.

Гаоцзюнь упредил его опасения. Соль приносит огромную прибыль — а значит, разжиревший соляной торговец способен поднять мятеж. В прошлом подобное случалось. Государственный контроль над солью был нужен в том числе для того, чтобы держать солеторговцев в узде.

— Вы, Ваше Величество, достаточно хорошо понимаете меру вещей, так что тут я не тревожусь. Но дело в другом...

Опасения Чжицзи лежали в иной плоскости.

— Ян Шэ вступили в разногласие с тогдашним императором и оставили службу — однако разве не были они верными подданными прежней династии, из тех, что служили ей с давних пор?

Это было правдой.

Выражение лица Гаоцзюня осталось неизменным, а Чжицзи выглядел так, словно на него легла тяжёлая ноша.

— Вы действительно намерены приветствовать возвращение подданных прежней династии?...

Чжицзи издал низкий болезненный стон. И на этот звук наложился шелест знамён — будто рябь, бегущая по воде.