Онлайн чтение книги Ворона в гареме Raven of the Inner Palace
Глава 3 - Тушь не лжёт

Гаоцзюнь аккуратно опустил палец на доску го.

— Если сейчас не сыграешь здесь, этот камень не спасти.

Шоусюэ указала на другое место.

— А если сыграть здесь…

— Потеряешь ещё больше камней, территория будет лишь убывать. Суть этой игры — захват территории, нельзя играть наугад. Нужно видеть наперёд и двигаться шаг за шагом.

Шоусюэ нахмурилась. Играть в го сложно.

— Я не знаю, сколь далеко надлежит просчитывать.

— Дело в практике и интуиции. Привыкнешь — придёт само.

Шоусюэ откинулась на спинку кресла.

— Ко времени, как привыкну — непременно состарюсь.

Гаоцзюнь слегка улыбнулся.

— Ничего. Будем играть вместе и в старости.

— …Надо думать, прежде того возраста мне тебя не одолеть.

— Как знать…

«Хочешь сказать, и в старости не одолею?!» 

Гаоцзюнь, вопреки своему безмятежному облику, очень не любил проигрывать. Уверенный в том, что Шоусюэ его не обыграет, он всегда сохранял спокойствие.

«Даже когда я состарюсь, да?»

Раньше она никогда не думала о старости — да и не хотела думать. Ей казалось, что, даже дожив до тех лет, она найдёт там лишь страдания.

— Чай готов.

Цзюцзю вошла в комнату, принеся с собой освежающий аромат чая. Шоусюэ и Гаоцзюнь перешли от подоконника, где стояла доска, к столику. Подвески-рыбки на их поясах покачивались в унисон.

— Это чай из провинции Учжоу, подаренный нам Его Величеством. Аромат и правда чудесный!

Благоухание, поднимавшееся вместе с паром, действительно было ярким и исключительным. В ночной прохладе тепло чая успокаивало. На столике были приготовлены лепешки с начинкой из фиников: их принёс Гаоцзюнь. Он так и не избавился от привычки являться с угощением.

— Ты, кажется, любишь семена лотоса — я колебался между ними и финиками. Стоило взять с лотосом?

— Я люблю семена лотоса, но и финики по-своему хороши.

Начинка из лотоса получалась воздушной, финиковая была кисло-сладкая. Обе поистине восхитительны. 

Глядя на то, как Шоусюэ с нескрываемым аппетитом ела, Гаоцзюнь, казалось, был доволен. 

Шоусюэ раздражало, что она реагировала именно так, как хотел Гаоцзюнь, но вкусная еда — это вкусная еда, так что она ничего не могла с этим поделать.

— Остаток отдадим Цзюцзю и остальным. Исыха уже спит, так что получит свою порцию завтра.

Когда Шоусюэ хотела попросить убрать поднос, Гаоцзюнь произнёс:

— Их долю я уже отослал на кухню отдельно.

— Как предусмотрительно.

— Здесь ведь прибавилось людей.

Гаоцзюнь обвёл взглядом покои. Сейчас здесь было только три человека, но днём становилось куда оживлённее.

— Людей прибавилось и по твоей вине тоже. Сам твердил, что прислуги должно быть больше.

— Для подобных покоев этого всё равно мало… Рук хватает?

— Хватает. Таньхай не унимается, твердит, что надобно больше телохранителей, — но это просто повод потакать собственной лени. Вэнь Ин же говорит, что и двоих вполне достаточно. По его словам, многочисленность стражи сама по себе не есть достоинство.

— Вот как.

Гаоцзюнь посмотрел на Шоусюэ с лёгким удивлением.

— Что такое?

— Просто… ты куда свободнее держишься с телохранителями, чем я ожидал. Ты ведь противилась тому, чтоб брать новых людей, — вот и удивился.

Шоусюэ отвела взгляд. 

Не держать ни служанок, ни евнухов — таков был завет Ли Нян. Супруга Ворона должна пребывать в одиночестве. Нарушив это правило, она чувствовала себя неловко.

Но…

— …Раз уж позволила им быть рядом, я решила, что буду защищать их, как подобает госпоже. Ты ведь и сам говорил — коли протянул руку помощи, то надлежит заботиться до конца.

Когда-то, когда Шоусюэ колебалась, принять ли Исыху в Зал Йемин, Гаоцзюнь сказал ей:

«У тебя тоже может быть кто-то, кому ты даришь любовь. Один, двое, сколько угодно».

Смысл этих слов постепенно открывался ей лишь теперь.

«Вот же…»

— Я думала, что, окружив себя людьми, стану слабее. Но это не так.

Слуги не защищают господина — они делают его сильнее. Чтобы защищать их, Шоусюэ должна быть сильной. Непоколебимой, подобно могучему дереву, не гнущимся ни под какими ветрами.

Гаоцзюнь прищурился, словно ему в глаза ударил свет.

— Хорошо, что ты пришла к этому. Хотя… немного грустно, пожалуй.

— Грустно? Отчего же?

— Даже не знаю… — Гаоцзюнь склонил голову с бесстрастным видом. — Наверное, это как смотреть на птенца, покидающего гнездо.

— Кто здесь птенец, а кто — гнездо?

— Нет, это не совсем верно. Если подумать… — он погрузился в задумчивость с неожиданной серьёзностью. — Должно быть, мне просто… беспокойно наблюдать, как у тебя появляется всё больше близких людей, помимо меня…

Шоусюэ долго и внимательно вглядывалась в его лицо.

— Беспокойно?

— Такое чувство, будто у меня что-то украли.

— Я не вещь.

— Знаю. Но я действительно так чувствую, ничего не могу с этим поделать. А ты сама никогда не испытывала ничего подобного?

— Ни…

Она собиралась ответить «никогда», но остановилась. 

«Нет, погоди. Эта смутная грусть… и нечто похожее на досаду…» 

Внезапно в мыслях всплыло чьё-то лицо.

Линху Чжицзи.

— …

Увидев молчание Шоусюэ, Гаоцзюнь извинился:

— Нет, это я сказал что-то бессмысленное. Прости. Сам толком не понимаю, что имел в виду. Пожалуйста, забудь.

Прежде чем Шоусюэ успела облечь в слова смутное беспокойство, охватывавшее её при мысли о Гаоцзюне и Чжицзи, тот уже поспешно сменил тему.

Наступила тишина. Она казалась странно долгой. Вдали мерно гудели барабаны, объявляющие наступление нового часа.

— …Пожалуй, мне пора уходить. Когда приду в следующий раз — есть что-нибудь, чего тебе хотелось бы?

Гаоцзюнь поднялся с кресла.

— Нет.

— Людей стало больше, значит, и нужды будут возникать. Если понадобится что-либо — напиши, я пришлю.

— Почти всё приносит Хуанян. Книги, кисти, благовония — прежде чем я успеваю и слово молвить.

— Ах, вот оно что… Она опережает меня. В этой чуткости мне с Хуанян не тягаться. Не знаю даже, как быть.

— Соперничать здесь незачем.

— Выходит, из всего, что в моих силах, только и остается, что приносить угощения.

Он произнёс это с бесстрастным лицом, однако в голосе сквозило что-то похожее на огорчение. 

«Странный человек», — подумала Шоусюэ.

Вместо того чтобы беспокоиться о ней, мог бы поднести цветы кому-нибудь из других супруг.

— Еда — лучшее из даров.

Услышав эти слова, Гаоцзюнь улыбнулся.

— Вот и хорошо.

Когда он открыл дверь, снаружи ждал Вэй Цин. В последнее время тот всё чаще оставался за порогом, не заходя внутрь. По какой причине — Шоусюэ не знала. Не удостоив её взглядом, Вэй Цин опустился перед Гаоцзюнем на колено. Когда тот произнёс: «Возвращаемся во Дворец Нингуан», — Вэй Цин зажёг ручной фонарь и двинулся вперёд.

Шоусюэ осталась стоять на месте, провожая взглядом их удаляющиеся спины. Всякий раз, когда Гаоцзюнь уходил, у неё как-то сама собой появилась привычка смотреть вслед гаснущему во тьме огоньку.

«Будем играть вместе и в старости…»

Глядя на покачивающийся вдали огонек, Шоусюэ перебирала в памяти слова Гаоцзюня.

«Даже когда мы станем стариком и старухой, мы всегда будем вместе».

Слова, произнесённые им столь естественно, осветили ей путь вперёд. Так было всегда. 

В непроглядной тьме, казавшейся Шоусюэ непреодолимой, мало-помалу начала проступать тропа.

Огонь ручного фонаря, в неверном свете которого угадывались силуэты Гаоцзюня и Вэй Цина, постепенно исчезал вдали.

Летнее тепло уходило, ночи делались холоднее, и темнота словно становилась прозрачнее и острее. Той густой, вязкой летней тьмы уже не было. Воздух — чист, но за этой чистотой скрывался всё тот же мрак. Оттого он казался ещё первозданней, ещё плотнее. С каждым вздохом, смешиваясь с ночным воздухом, он просачивался внутрь, оседая в груди.

Когда огонек окончательно погас, одеяние Шоусюэ потяжелело, вобрав в себя темноту ночи.

———— ⊱✿⊰ ————

Пламя ручного фонаря трепетало. И в душе Вэй Цина тоже что-то колебалось, пока огонь освещал ему путь.

— Вэй Цин, можешь не оставаться снаружи. Мы ни о чём тайном не беседуем.

— Да, но…

Гаоцзюнь говорил так, но Вэй Цин попросту не знал, как держаться рядом с Шоусюэ, и чувствовал себя неловко. Он не думал, что когда-нибудь окажется в подобном положении. Всего лишь предположение, что она может быть его единокровной сестрой, тяжело давило на его сердце.

«Неужели кровные узы так сильны?»

Вероятно, всё дело в том, что он евнух. Его отец и мать умерли, и в будущем не было тех, с кем бы он делил кровь. Всю жизнь Вэй Цин считал себя человеком, которому кровное родство недоступно. У него был господин — Гаоцзюнь, ради которого стоило отдать всё. Но стоило лишь выйти за пределы своей роли верного слуги — и неизменно возникало ощущение, будто в этом мире он совершенно один.

«Сестра…»

Душа Вэй Цина металась, точно волны в штормовом море.

«Для господина эта девушка — лишь угроза».

И не только потому, что она Супруга Ворона. Она — последняя уцелевшая из прежней династии.

Гаоцзюню не следует слишком сближаться с ней. Даже дружба кажется сомнительной, но что, если…? Этот страх не отпускал Вэй Цина, гнездился в груди, не давая покоя.

Он украдкой бросил взгляд назад. Знает ли Гаоцзюнь? Понимает ли, что Шоусюэ видит на его лице выражение, которое не видел никто другой? В нём таилось нечто невероятно огромное — что-то, что уже нельзя было назвать ни дружбой, ни любовью, — и от этого Вэй Цину становилось по-настоящему страшно.

———— ⊱✿⊰ ————

Затхлый запах туши обладал странным свойством успокаивать. Чжицзи вынул с полки свиток из бамбуковых дощечек и медленно вдохнул этот запах.

Палата летописцев при Академии Хунтао состояла из большого зала и нескольких малых покоев — все они служили книгохранилищами. Кроме того, в стенах императорского дворца существовали и другие палаты летописцев, так что дворцовая библиотека насчитывала великое множество томов. 

Одни палаты занимались прежде всего составлением исторических хроник, другие собирали семейные предания, местные истории и описания краев со всей страны, третьи хранили старые государственные документы. Все эти книги изначально собирались для нужд летописания, однако прочно укоренился принцип, унаследованный ещё от прежней династии: книги суть бесценное достояние — и потому их продолжали собирать, невзирая ни на происхождение, ни на жанр.

Говорили, что начало собиранию книг положил первый император прежней династии, повелев особым законом доставлять ко двору описания краев и занимательные предания со всей империи. Тем, кто приносил книги, жаловали в награду шёлк — а значит, собирание велось с немалым усердием и размахом.

В этой Палате летописцев хранилось всякое: от старых законодательных сводов до красочных рукописей из зарубежных стран. Помимо бумажных книг, были здесь и свитки из бамбука и дерева, и записи на шёлке. Всё это было разобрано по видам и распределено по отдельным хранилищам. Особой ценностью отличался труд, предпринятый стараниями одного из императоров прежней династии: тогда собрали ветхие документы, пылившиеся по углам книгохранилищ, переписали их заново и составили из них свод — источник бесценных сведений о древних обычаях.

— Господин Линху, господин Хэ, новый Главный секретарь, просит принести и это.

Ученик-стажер подошёл к Чжицзи и протянул ему лист бумаги. Недавно вступивший в должность Главного секретаря Хэ Мин Юнь безжалостно загружал людей работой. Поскольку именно Чжицзи лучше всех знал, какая книга в каком хранилище находится, поручения, как правило, сыпались на него. Именно Мин Юнь рекомендовал Чжицзи на должность ученого и приютил его в своем доме, поэтому перечить ему Чжицзи не мог. Он намеревался при первом удобном случае перебраться в другое жилье, однако Мин Юнь не отпускал его, говоря, что комната всё равно пустует.

«Он держит меня при себе и следит, чтобы я не натворил чего лишнего».

Вероятно, Чжицзи так и не заслужил полного доверия. Его подозревали в связях с Ша Намай Чаояном.

На самом деле, Чжицзи просто использовали.

Его отравил дядя Чаояна, и Чжицзи бежал из провинции Хэчжоу. Если бы Чаоян действительно захотел, он никогда бы не покинул Хэчжоу живым. То, что ему удалось спастись, объяснялось просто: Чаоян хотел, чтобы подозрения в отношении клана Ша Намай достигли столицы. Когда пришёл час разделаться с дядей, огласка оказалась весьма кстати. «Его Величеству известно и о попытке отравить заместителя наместника», — как бы невзначай дал понять Чаоян.

«Мерзкий человек», — подумал Чжицзи. «Едва не погиб — а теперь оказался под подозрением. Хуже некуда».

Но был ли Чаоян связан с Учением Восьми Истин? Или же связь была только у его дяди?

«Бай Лэй из Учения Восьми Истин».

При одной лишь мысли об этом человеке ледяная тень сковывала сердце Чжицзи. Тёмная ненависть поднималась из самых глубин. По вине этого человека погибла его названная сестра Сяомин.

Предшественником Учения Восьми Истин было Учение Лунной Истины. Семья, в которую вошла Сяомин, была его последователями. Люди этой семьи забили её насмерть — и их научил этому Бай Лэй. Всех родственников мужа казнили, но Бай Лэй и поныне живёт, ни о чём не тревожась. Всякий раз, когда перед глазами Чжицзи вставало изувеченное тело Сяомин, ярость сотрясала всё его существо. Никакой ненависти не было бы достаточно.

Он вздрогнул и взглянул на свою правую руку. Бледная рука сжимала его рукав. Тонкая, слабая женская рука. Рука Сяомин. Чжицзи закрыл глаза, выдохнул и снова посмотрел на рукав. Рука исчезла.

Эта рука появилась в такие моменты, как сейчас, словно упрекая его в ненависти. Пока Чжицзи ненавидел Бай Лэя, душа сестры не могла перейти в райские земли. Он хотел даровать Сяомин покой — но не мог погасить в себе ненависть.

«Почему ты не позволяешь мне ненавидеть?»

Чжицзи тяжело привалился к полке. Путь казался закрытым с обеих сторон — и впереди, и позади.

— …Простите… вы в порядке?

Чистый женский голос заставил его обернуться.

Перед ним стояла прекрасная женщина в нефритово-зелёной рубахе и юбке сине-зелёного цвета. Супруга Утка — Юнь Хуанян. Позади неё стояли придворные дамы и евнухи. Она порой приходила сюда за книгами — и Чжицзи уже встречал её однажды в этих стенах.

— Прошу простить меня, госпожа Супруга Утка.

Чжицзи опустился на колени в поклоне. Хуанян произнесла с участием:

— Прошу вас, встаньте. Вам нехорошо?

— Нет-нет, всё в порядке. Просто немного не выспался.

— Недостаток сна вреден. Так и здоровье подорвать недолго. Не стоит говорить, что недосып — пустяк. Вам следует выпить отвар для хорошего сна.

— Благодарю вас…

Он сложил руки в поклоне, ожидая, когда Хуанян уйдёт. Однако сине-зелёная юбка перед ним не двигалась. Хорошо была видна вышитая серебряной нитью жемчужная отделка. Будучи старшей из супруг, Хуанян избегала излишней пышности — изящно сдержанное убранство красноречиво говорило о её уме. Но почему же она медлит? Может быть, нужна помощь с поиском книги?

— Вы, кажется, родом из провинции Личжоу? Как долго вы там прожили?

Недоумевая, зачем она спрашивает, Чжицзи ответил:

— До двадцати лет. После этого служил местным чиновником в разных местах.

— Вот как…

Хуанян, казалось, проглотила слова, готовые было сорваться с губ. Чжицзи припомнил, что когда-то говорил Гаоцзюнь: она потеряла кого-то близкого в провинции Личжоу.

«Неужели во время восстания последователей Учения Лунной Истины?»

Так он подумал, но спросить напрямую не мог, поэтому промолчал. 

Учение Лунной Истины, распространившееся по провинции Личжоу, в конце концов было сметено восстанием собственных последователей. Несколько лет спустя расцвело Учение Восьми Истин, на этот раз в Хэчжоу — и оно тоже распалось, когда его наставник Бай Лэй был изгнан из провинции. Но Чжицзи был уверен: рано или поздно Бай Лэй создаст нечто подобное снова.

— Я хотела бы взять «Записки о чудесах края морей» — не знаете, где они?

Хуанян спросила так, словно никакого прежнего разговора не было. Чжицзи тоже сделал вид, что ничего не говорил.

— Это сборник преданий, составленный в эпоху прежней династии. Прошу сюда.

Чжицзи провёл её в глубь книгохранилища. В тишине плыл запах туши, и заколка с подвесками в волосах Хуанян тихонько позванивала на ходу. 

«Такая же прохладная, как этот звук», — подумал Чжицзи. 

А ещё — отчего-то печальная. Причину этому он не знал.

— Ах…

Позади раздался едва слышный возглас. Чжицзи обернулся с вопросом — и увидел, что Хуанян остановилась, вглядываясь в глубину стоявшей сбоку полки.

— Что-то случилось? — повторил он.

— …Мне показалось, там стоит кто-то из ученых, — она склонила голову. Подвески тихо звякнули. — Должно быть, почудилось.

— Да.

Чжицзи тоже посмотрел в глубь полки.

— Вы видели его? Ученые часто его видят.

Хуанян пристально взглянула на него.

— Что вы имеете в виду?

— Блуждающий дух. Он появляется здесь время от времени.

Она была удивлена спокойным ответом Чжицзи.

— Никакого вреда от него нет, — добавил он. — Говорят, он ищет свои записи. Правда ли это — не знаю; я сам слышал об этом лишь от других ученых.

— Свои записи?

— Он был переписчиком при прежней династии. «Записки о чудесах края морей» — из того же времени: тогда по высочайшему повелению ветхие старые документы переписывались заново. Те, кто занимался этой работой, именовались кёсэй — писцами-переписчиками. Этот дух тоже был из их числа. Рассказывают, будто он присвоил казённые кисти или бумагу — и был казнен. Поскольку нельзя было оставлять труды преступника, всё переписанное им уничтожили. Он не смирился с этим и с тех пор бродит по книгохранилищу — ищет, не сохранилась ли где-нибудь хоть одна написанная его рукой страница.

Чжицзи впервые увидел этого призрака около месяца назад. Он работал в книгохранилище и вдруг, обернувшись, обнаружил его. Тот стоял спиной, прильнув к полке, и неподвижно смотрел на свитки. Что перед ним не живой человек, стало понятно сразу. Отчасти потому, что одеяние его было не сине-зелёное, как у ученых, а соломенно-жёлтого цвета, — но главное, он явно не выглядел живым человеком.

Возможно, это было потому, что Чжицзи всё ещё позволял сестре держать его за рукав. Так или иначе, Чжицзи затаился и наблюдал. Дух медленно развернулся, опустил голову и побрёл прочь, еле переставляя ноги. Лицо его скрывала тень — хотя, казалось бы, в такой близи даже в темноте что-то должно было быть различимо, но нет: черты оставались совершенно невидимы. Одеяние духа было безнадёжно испорчено — на груди, по подолу, на обоих рукавах темнели пятна туши. Было очевидно, что при жизни он занимался письменным трудом. Он брёл понурившись и мало-помалу растворился в воздухе.

С тех пор Чжицзи видел его ещё трижды. Поскольку он сам почти не выходил из книгохранилища, встречи случались часто. Среди других ученых находились такие, кто не встречал духа ни разу.

— Бедный дух, — сочувственно произнесла Хуанян.

Чжицзи промолчал и двинулся дальше меж полок. Нашёл нужный свиток и вернулся. Хуанян всё ещё смотрела в ту сторону, где видела духа.

— Может, мне стоит рассказать об этом Супруге Вороне? — пробормотала Хуанян.

— Простите?

— Я просто думала, не попросить ли Супругу Ворону о помощи. Это ведь не дела гарема, так что, быть может, мне не следует вмешиваться самовольно? Но и беспокоить этим Его Величество тоже не стоит.

— Да, пожалуй…

— Нет, я всё же поговорю с ней сама.

Придя к решению, Хуанян удовлетворённо кивнула.

— Этому духу будет лучше, если Супруга Ворона ему поможет.

— Не знаю… Вряд ли.

Чжицзи сам не понял, почему ему захотелось возразить. Хуанян, видно, не ожидала несогласия — и широко открыла глаза.

— Но почему же?

— Не лучше ли позволить ему искать столько, сколько нужно? Незачем насильно отправлять его в райские земли.

— Насильно — слишком сильное слово… К тому же, сколько бы он ни искал, из его записей ничего не осталось, не так ли?

— Нельзя утверждать с уверенностью, что совсем ничего. Меня там тогда не было. Может быть, что-то и сохранилось.

— Вот как, — Хуанян чуть склонила голову, словно задумалась. Подвески снова тихо зазвенели. 

Этот звук не хотел уходить из его памяти. 

— Вы не хотите, чтобы дух перешёл в райские земли?

Чжицзи мельком взглянул на свой правый рукав.

— …Дело не в этом.

Если б можно было отпустить — он бы отпустил. Но… 

— Не всё поддается решению. Не каждому дано спокойно перейти в райские земли.

«Вот оно что. Меня гложет вина».

Вина за то, что из-за него Сяомин не может уйти туда.

— …Простите меня. Я немного робею перед Супругой Вороной.

— Неужели! — Хуанян, кажется, была удивлена по-настоящему. — Вы робеете перед ней? Вы с ней знакомы?

— Да. Это… личное дело.

Хуанян, услышав «личное», понимающе кивнула и не стала расспрашивать. Безмолвную просьбу «не спрашивайте» она уловила верно.

— Понимаю. А ведь она такая добрая и милая.

— Что она добра — я знаю. Именно потому…

Чжицзи умолк.

«Именно потому я чувствую себя так, словно меня обвиняют».

Почему я ненавижу? Почему, удерживая Сяомин в этом мире, не в силах отпустить ненависть?

То, что жило в его душе, Шоусюэ не осознала бы. Они не могут понять друг друга.

Он прекрасно знает, что неправ — правда на стороне Шоусюэ. Он должен освободить Сяомин. Но…

— Я поняла, что вы хотели сказать, — мягко, однако твердо произнесла Хуанян. — Но это и судьба здешнего духа — вопросы разные. Я всё же спрошу Супругу Ворону. Она не станет принуждать ни к чему против воли, так что не тревожьтесь.

Хуанян взяла из рук Чжицзи свиток.

— Это и есть «Записки о чудесах края морей»? Благодарю вас.

Хуанян передала свиток евнуху, стоявшему позади, и улыбнулась Чжицзи.

— Пожалуйста, берегите себя. Вы выглядите так, будто страдаете.

Она резко повернулась. Подвески снова качнулись, рассыпав прохладный звон. 

Этот звук долгое время оставался в ушах Чжицзи.

———— ⊱✿⊰ ————

— А-мэй*, ты знаешь о духе в Академии Хунтао?

Хуанян пришла в Зал Йемин со свитком в руках и задала этот вопрос Шоусюэ. 

Она ласково называла её «А-мэй» — младшей сестрицей.

— В Академии Хунтао?.. Нет, не знаю.

— Там в книгохранилище бродит дух. Я и сама только что его видела.

Хуанян говорила спокойно, без малейшего признака страха. Как и следовало ожидать от старшей из супруг.

— Выходит, они не только в гареме, но и по всему дворцу. Им нет числа.

— Дворец остался от прежней династии — потому и духов, успевших в нём поселиться, немало. Слишком много крови пролито здесь.

Казни, чистки, тайные убийства, смерти от колдовства… Сколько людей нашли конец в этих стенах? А ведь бывало, что истребляли целые роды до последнего человека — накопившаяся за века обида должна быть поистине безмерной.

— Так что же это за дух в Академии Хунтао?

— Говорят, он из времен прежней династии. Ты знаешь ученого из Академии по имени Линху Чжицзи?

Шоусюэ, уже поднёсшая было чашку к губам, остановилась.

— …Знаю. Он из новых ученых. Прежде служил заместителем наместника в провинции Хэчжоу.

— Это он мне рассказал. …Одинокий человек.

Шоусюэ вспомнила облик Чжицзи. Мягкие, располагающие черты — такие бывают у сыновей состоятельных купеческих семей, — но в глазах залегала чёрная тень.

«Похож на тенистое место ранней весной», — вспомнилось ей. Думаешь: тепло — и вдруг вздрагиваешь от неожиданного холода.

— …В нём была какая-то тень.

Человек, способный в любой момент оступиться и рухнуть в тёмную бездну — такое чувство он оставлял.

— И этот Чжицзи рассказал тебе о духе?

Шоусюэ подумала, что Хуанян пришла за книгой, и они разговорились. И действительно, всё так и было.

Хуанян поведала о духе, скитающемся в поисках собственных записей. Выслушав её рассказ, Шоусюэ задумалась.

— Ищет написанное им самим… Если искал столько времени и не нашёл — значит, ничего уже нет.

И всё же продолжает искать. Несчастная душа…

— Если эта история правдива, было бы жаль оставлять всё как есть… Академия Хунтао, да? Если я буду действовать там без дозволения, это может быть хлопотно для Гаоцзюня.

В гареме она была в своем праве, но своевольничать за его пределами — значит нанести ущерб достоинству императора.

— Хо-хо, — Хуанян засмеялась с видом искреннего веселья. — Подумать только, ты начала беспокоиться о Его Величестве. Обязательно расскажу ему при случае.

Шоусюэ нахмурилась.

— У Гаоцзюня есть лицо, которое следует блюсти. Я тоже об этом думаю, пусть и не всегда.

— Хо-хо… А-мэй, отчего бы тебе не написать письмо? Попросишь у Его Величества дозволения — и тогда никто не окажется в неловком положении.

«Хотя даже с дозволением это может создать лишние хлопоты», — мелькнула у Шоусюэ мысль, однако она всё же решила принять предложение Хуанян.

— Вы ведь обычно переписываетесь с Его Величеством?

— Иногда.

— Как хорошо.

— Он прислал бумагу в подарок. Так что я пишу, потому что было бы расточительно ею не воспользоваться. 

— Вот как, — Хуанян кивнула с улыбкой. — Пишите и впредь. Уверена Его Величество, очень рад.

Она говорила как старшая сестра, беспокоящаяся о младшем брате. Должно быть, с давних пор отношения между Хуанян и Гаоцзюнем были именно такие.

— А-мэй, я думаю переписать этот свиток. Когда перепишу — подарю тебе. Исыхе пока, пожалуй, трудновато, но со временем он научится.

Хуанян часто думала об Исыхе — это было её искренней заботой.

— Благодарю, — сказала Шоусюэ.

Хуанян засмеялась с радостным видом.

— Это я должна благодарить: появился смысл стараться. Учить ребёнка — большая радость.

Напоследок она сказала, чтобы Шоусюэ не стеснялась просить черновую бумагу, если понадобится, и ушла. Эти слова, несомненно, были искренними. Хуанян жила, храня память об умершем возлюбленном, но будет ли она жить так и впредь? Судить об этом было, разумеется, не Шоусюэ.

«Если ей нужен смысл — быть может, стоит почаще советоваться с ней о воспитании Исыхи». 

С этой мыслью Шоусюэ направилась к шкафчику, где хранились листы плотной бумаги и тушечница, и принялась за письмо.

———— ⊱✿⊰ ————

В письме от Шоусюэ говорилось о призраке в Академии Хунтао. Она задала два вопроса: можно ли установить, существовал ли в действительности казнённый переписчик, — и можно ли посетить Академию Хунтао, чтобы увидеть призрака. Письмо было кратким, в нём лишь указывалась цель, но Гаоцзюнь, читая его в своих покоях, едва заметно улыбнулся.

Для Шоусюэ было необычно просить позволения. Видимо, это оттого, что дело выходило за пределы гарема. Прежде, когда речь заходила о чём-то за его стенами, она тоже всякий раз присылала письмо. 

Делала вид, что ей нет дела до воли императора, — и в то же время проявляла внимательность в таких вещах. Это было в её духе.

— Вэй Цин, отправь гонцов в Зал Йемин и Академию Хунтао.

— Да, господин.

Вэй Цин почтительно поклонился.

— Шоусюэ передай, чтобы она делала, что хочет. Она поймет. А Чжицзи скажи, чтобы проверил по записям, существовал ли в действительности переписчик, о котором идёт речь.

Если человека казнили, в государственных документах непременно должна была остаться запись. Официальные бумаги прежней династии сохранили как ценный источник информации. Если поискать, это должно найтись.

Вэй Цин вышел, чтобы отправить гонцов. Не успел он вернуться, как в комнату поспешно вошёл один из младших евнухов.

— Господин Ша Намай Чаоян просит об аудиенции.

— …О.

Гаоцзюнь выдержал паузу.

— Проводи его в Зал Хуши.

«Чаоян явился сам. Что ему нужно?»

———— ⊱✿⊰ ————

Зал Хуши располагался на самом краю внутренних покоев. Это было тихое убежище императора, а не дворец для приема гостей, потому устроен он был весьма скромно. Впрочем, по периметру его окружала дворцовая стена, и вход защищали ворота с черепичной кровлей. Путь к единственному строению был вымощен гладко отполированными булыжниками; на концах кровли виднелись украшения в виде старца, восседающего на огромной черепахе, а с карнизов свисали фонари с ажурным узором волн. Сада не было — лишь белый песок устилал двор вокруг небольшого павильона. Должно быть, он изображал море.

Паланкин с Гаоцзюнем миновал ворота и остановился у ступеней. Когда он вышел и поднялся по ступеням, то увидел внутри стоявшего на коленях Чаояна. Прохладный ветерок пробегал по комнате и звенел медными пластинками на знаменах, стоявших вдоль стен. Каменный пол был украшен инкрустацией звезд и созвездий. Замысел явно был связан с колдовством или гаданием, однако значение его оставалось неизвестным. Гаоцзюнь сел на кушетку и взглянул на склонившегося перед ним Чаояна.

— Когда мне нужно поговорить без лишних ушей, я обычно прихожу сюда.

Уголок губ Чаояна едва заметно дрогнул.

— Обойдёмся без церемоний. В чём дело?

— …Слушаюсь.

Чаоян опустил голову, слегка отвёл взгляд и заговорил.

— Тогда позвольте мне сразу перейти к делу. Почему Ваше Величество оставляет Супругу Ворону в живых?

Слова были столь неожиданными, что Гаоцзюнь на миг замешкался с ответом.

— …Не твоего ума это дело.

Голос, упавший на пол, был тише и холоднее, чем он ожидал.

— Я вполне сознаю, что позволяю себе лишнее. Однако, как я уже говорил, я намерен служить Вашему Величеству всей душой. Потому, даже рискуя навлечь на себя гнев, я обязан сказать. Дочь прежней династии — не что иное, как семя бедствий.

Гаоцзюнь затаил дыхание. Он догадывался, куда пойдёт разговор, едва прозвучал вопрос.

«Откуда это просочилось?»

Он предполагал, что при дворе есть шпионы. Но… Зал Бохэ?

— Это не твое дело. Знай свое место.

Холодный, высокий голос на мгновение заставил Чаояна замолчать, но затем он снова заговорил. Сдержанный, приглушённый голос разнёсся по залу.

— Дозвольте сказать ещё немного.

— …Говори.

— Я не знаю, что такое Супруга Ворона в подлинном смысле. Наложница, сведущая в колдовстве, — это странно и подозрительно. Должно быть, в гареме есть свои старые установления, восходящие к давним временам, — я не возьмусь судить об этом. Но нынешняя Супруга Ворона слишком опасна.

Взгляд Чаояна был острым. Не таким, как тонкий клинок, а устрашающе острым, словно копье.

— Она несёт в себе кровь прежней династии, а кроме того — быть может, в силу самой природы Супруги Вороны, — у неё, говорят, немало почитателей. Не слишком ли это опасное существо? Я не верю, что Ваше Величество этого не замечает. Лучше всего заключить её под стражу или устранить, пока не поздно.

Гаоцзюнь молчал.

Неужели он в самом деле не понимает, что такое Супруга Ворона?

«Быть может, он не знает?»

Не знает, что Супруга Ворона есть Владычица Зимы, и что без неё император — Владыка Лета — не может оставаться императором.

Или же знает — и притворяется, что не знает? 

«Будь я Чаояном», — размышлял Гаоцзюнь, — «я бы не стал открывать противнику, как далеко простирается моя сеть осведомителей. Показал бы лишь те сведения, которые выгодно раскрыть сейчас, — и замолчал».

В любом случае…

Покуда Чаоян ничего не раскрывал, надлежало говорить соответственно.

— Ты легко произносишь слово «устранить», но это невозможно. Тому есть причина. И причину эту я тебе не назову. Если пользоваться твоими же словами — это «старые установления».

Чаоян молчал, неподвижно глядя на колени Гаоцзюня, — должно быть, обдумывал услышанное.

— То есть вы оставляете её в живых… из-за установлений…

— Не совсем так, — произнёс Гаоцзюнь.

Даже без всяких установлений он не убил бы Шоусюэ. И само установление он намеревался упразднить. Но это Чаояну знать было незачем.

Выражение лица Чаояна было непроницаемо. Он поднял взгляд на Гаоцзюня.

— Неужели это установление важнее опасности хаоса, который может вызвать дитя предыдущей династии?

— Верно.

Краткая пауза возникла оттого, что, по правде, Гаоцзюнь никогда прежде не взвешивал одно против другого. То, что Шоусюэ несла в себе кровь прежней династии, и рядом не стояло с тяжестью утраты Владычицы Зимы. Но это было — в некотором смысле — лишь предлогом. Щитом, защищавшим жизнь Шоусюэ.

И этот щит он сам намеревался разрушить. Разрушить — чтобы освободить её от участи Супруги Вороны.

«Путь к спасению Шоусюэ ведёт туда же, куда ведёт путь, грозящий её жизни».

Он почувствовал, будто камень застрял у него в горле.

— Я понимаю, — Чаоян склонился в глубоком поклоне. — Я сказал необдуманно. Прошу прощения.

— Хм…

«Этот человек…»

Отпустив Чаояна, Гаоцзюнь откинулся на спинку кушетки и долго смотрел на медные знамена, окружавшие зал. В комнату ворвался ветер, и они отозвались чистым, высоким звоном.

По всей видимости, Чаоян задел слабое место в сознании Гаоцзюня — место, которого он бессознательно избегал, хотя и знал о нём с самого начала.

Опасность, сокрытую в самом существовании Шоусюэ.

«Нет. Я прекрасно это знаю».

Зная об опасности, он всё равно протянул ей руку. Предложил ей дружбу. 

Он не мог не сделать этого — даже понимая, что это может быть ошибкой.

———— ⊱✿⊰ ————

Банся посетила Зал Шамэнь, где остановилась делегация Ша Намай, и ожидала отца. Хотя она всё ещё оставалась в пределах императорского дворца, это был первый выход за пределы гарема с тех пор, как она вошла в его стены. 

С юго-западной стороны строения раскинулся пруд, над которым нависала каменная терраса. На ней стояли круглый стол из красного дерева и несколько кресел; чай был уже приготовлен. Но Банся так и не притронулась к чашке, и чай давно остыл. Служанок и слуг она отпустила, и заменить его было некому. Ни лазурное небо, отражённое в глади пруда, ни узловатые ветви садовых сосен Банся не замечала.

Она тихо вздохнула — и тут же замерла, услышав из внешней галереи шаги и шорох одежды. Шаги были быстрыми и размеренными, но неторопливыми, а шорох очень тихим. По этим шагам она узнала отца.

Банся поднялась. 

Из галереи появился Чаоян. Он бросил на неё короткий взгляд и сухо произнёс:

— Тебе следовало подождать внутри.

Скудные слова для встречи с младшей дочерью, которую он не видел несколько лет.

— Рада видеть вас, отец.

— Почему ты не выполняешь мои приказы?

Чаоян не терпел лишнего. Именно поэтому с близкими людьми он обходился без необязательных слов — без привычных приветствий, без светских разговоров. Не видел в них ценности. Даже простого «всё ли было благополучно?» — и того не прозвучало.

«Я знаю… и всё же…»

Банся тихонько прикусила нижнюю губу.

— О каком именно приказе вы говорите?

Чаоян нахмурился.

— Не нужно отговорок. Это пустая трата времени. Я велел тебе не иметь дел с Супругой Вороной.

— …Я не имею с ней дел.

— Тайком выбираться из павильона и ходить к ней — это ты называешь «не иметь дел»?

Донесла, скорее всего, одна из придворных дам Банся. Всё, что она делала, было как на ладони.

— Почему вы запрещаете мне это?

— Потому что эта девушка — потомок прежней династии.

От этих небрежно брошенных слов, Банся похолодела. Потомок прежней династии? Шоусюэ?

Кажется, тех, в ком течет кровь прежней династии, ловят и казнят…

— Государь недавно отменил указ об истреблении рода прежней династии, посчитав его ненужным. Ради Супруги Вороны, должно быть. Его Величество чрезмерно к ней привязан.

На лице Чаояна лежала тень тревоги.

— Это не подобает справедливому императору, каким он слывет. Как ни посмотри, от неё одни проблемы. Оставить так — и прежде, чем мы успеем оглянуться, всё рухнет изнутри. Если из-за этой Супруги Вороны вспыхнет мятеж — вина падёт и на тех, кто был близок к ней. Вот почему я говорю тебе не вмешиваться.

— …Потомок прежней династии… Не может быть…

— Ты сама написала мне об этом. Белые или серебряные волосы — точно не помню — и что Супруга Ворона красит их. Я проверил твои слова через нужных людей. Если сосредоточить расследование на её волосах — проверить нетрудно. Достаточно раздобыть несколько выпавших волосков. Волосы Супруги Вороны — серебряные.

— Серебряные волосы — свидетельство крови прежней династии, — прибавил Чаоян.

Банся побледнела. Она выросла в Хэчжоу, далеко от столицы, почти не выходя за пределы усадьбы. Прежняя династия была для неё не более чем сказанием о далеком чужом крае. Вот почему она не знала, что серебряные волосы — доказательство происхождения от предыдущей династии.

Если бы она знала — стала бы писать отцу?

Банся уставилась на давно остывший чай. В нём ничего не отражалось. Нигде не было ответа.

— Повторяю. Не связывайся с Супругой Вороной. Это в твоих интересах — и в интересах Ша Намай.

С этими словами Чаоян покинул террасу. Прислушиваясь к удаляющимся шагам, Банся продолжала смотреть в чашку.

— Что случилось? Отец вызвал тебя?

Банся подняла голову на бесцеремонный голос. У галереи стоял средний брат. За ним виднелся и старший. 

Аян — так звали среднего брата — шагал широко, без всякого стеснения. В отличие от отца, его шаги и шелест одежды были шумными. Старший брат Чэнь шёл иначе — неспешно, тихой, скользящей поступью, говорившей о его осторожном нраве.

— Давно не виделись. Отец мог бы и сказать, что ты здесь. Он уже ушёл?

— …Он уже вернулся внутрь.

— Что? Он почти не уделил тебе внимания? Зря только чай приготовили.

Аян всегда был таким. Банся смерила его взглядом.

— Отец занят.

— Даже если он занят, для гостей отец всегда находит время. Просто тебя он не считает достаточно важной.

Банся плеснула в него чаем.

— Холодно же! Всё такая же дура…

— Прекратите оба. Вы уже не дети — постыдились бы, — сказал Чэнь холодным тоном.

Аяна он упрекнул — «не буянь так, только потому, что давно не виделись», Банся — «разве так ведёт себя супруга императора?»

«Он стал ещё высокомернее, чем несколько лет назад», — подумала она. 

Поскольку Чаоян почти не разговаривал с детьми, старший брат с давних пор взял на себя роль наставника для младших. По-своему ему пришлось нелегко. Но этот надменный тон всякий раз вызывал в ней невольное сопротивление.

Аян отвернулся. Банся надула губы. Чэнь смотрел на неё, сузив глаза от недоумения.

— Ты выглядишь немного бледной. Нехорошо себя чувствуешь?

— Нет, всё в порядке.

— Нет, что-то не так. Ляг, отдохни немного, — добавил Аян.

— Мне уже нужно возвращаться.

Банся поднялась. Аян удивился:

— Уже?

— Нельзя надолго оставлять гарем.

Паланкин ждал. Раз дело с отцом было кончено, задерживаться не было смысла.

— Приходи ещё. Мы побудем здесь какое-то время.

— Если отец позовет — приду.

— Ну ты и…

Не слушая его ворчания, Банся покинула террасу.

«Что я могу сделать?»

Сказать отцу, что Супруга Ворона — вовсе не опасный человек?

«Но отец не станет слушать меня…»

———— ⊱✿⊰ ————

Получив от Гаоцзюня разрешение действовать по своему усмотрению, Шоусюэ направилась в Академию Хунтао. Чтобы не пугать ученых обликом Супруги Вороны, она переоделась в одеяние евнуха. Её сопровождали Вэнь Ин и Таньхай, так что со стороны казалось, будто трое евнухов идут по своим делам.

Чжицзи ожидал у входа в строение, однако при виде евнушеского наряда, казалось, слегка удивился. Шоусюэ мельком взглянула на его правый рукав. Белая рука по-прежнему держалась за него.

— Книги по иностранной естественной истории, законодательные своды, высочайшие указы, календари и прочие сочинения, связанные с управлением государством, всегда нуждаются в переписке, — потому работа переписчиков в Академии Хунтао продолжается и по сей день. Не угодно ли взглянуть?

— Угодно, — кивнула Шоусюэ.

На самом деле, она понятия не имела, как ведётся это дело.

— Прошу сюда.

Чжицзи отворил дверь в одну из комнат. Стены небольшого помещения были сплошь заставлены полками со свитками. Посредине тянулись длинные столы, за которыми молодые люди в испятнанных тушью халатах неотрывно водили кистями по бумаге. На вошедших они даже не взглянули — должно быть, лишнее движение грозило испортить процесс письма.

— В работе переписчиков есть несколько должностей: мастера подготовки бумаги, собственно переписчики и сверщики — все они относятся к младшим ученым. В прежние времена брали способных писцов из ведомств или нанимали временных работников. В этой комнате трудятся переписчики. Порядок работы таков: сначала мастера подготовки бумаги подбирают листы для письма. В зависимости от вида переписываемой книги её оформляют свитком или сшитой тетрадью, хотя свиток по-прежнему встречается чаще. Чтобы получился свиток, листы соединяют один за другим — как правило, около двадцати на свиток, — затем разглаживают, чтобы кисть не цеплялась, и проводят направляющие линии для ровного письма. На эту бумагу переписчик копирует текст, а сверщик проверяет готовую копию на ошибки. Если вкратце — порядок таков.

Стало быть, дух, о котором шла речь, был переписчиком — тем, кто непосредственно копировал тексты.

— Жалование переписчиков зависит от выработки. Допустишь ошибку или пропуск — вычтут. Поэтому все работают с предельным вниманием.

«Тогда не стоит мешать», — решила Шоусюэ и поспешно вышла из комнаты. Копировать текст — не значит просто писать буквы. Переписывание текста без ошибок требует огромного напряжения.

— Нелёгкий труд, — сказала Шоусюэ.

— Да, — коротко отозвался Чжицзи. 

Казалось, он был доволен тем, что Шоусюэ поняла это. Видимо, перед встречей с духом-переписчиком он нарочно показал ей работу вживую, предвидя, что она не знает, как всё это устроено на деле. Он был человеком, который понимал порядок вещей.

— А вот это — книгохранилище, где появляется дух.

Чжицзи отворил другую дверь. В нос ударил запах — не то плесени, и не то старой туши.

— По велению Его Величества я проверил, был ли в действительности казнен некий переписчик.

Шоусюэ обвела взглядом хранилище.

— И что же?

— Был, — ответил Чжицзи без промедления.

— При пятом императоре прежней династии. Именно этот государь повелел переписывать и составлять в своды ветхие старые документы. Переписчика звали Цзи Чжун. Он был казнен за присвоение жёлтой бумаги, предназначенной для письма.

— Смертная казнь за кражу бумаги?

— Бумага для письма красится в жёлтый с помощью коры бархатного дерева, что отпугивает насекомых-вредителей. Бумага эта весьма дорогостояща. К тому же переписка старых документов велась по высочайшему повелению, а значит, кража материалов была равносильна краже императорского имущества. За это полагается смертная казнь. Выданная бумага строго учитывалась в особых книгах расхода, и хищение обнаруживалось немедленно.

— Вот как, — произнесла Шоусюэ и медленно двинулась вдоль полок.

Краем глаза она вдруг уловила чью-то фигуру. Обернувшись, она увидела юношу в соломенно-жёлтом халате, стоявшего спиной к ней и прильнувшего к полке. Он, казалось, внимательно разглядывал свитки, один за другим, начиная с крайнего.

Шоусюэ подошла к нему.

— Нашёл ли ты свои записи?

Юноша замер, затем медленно обернулся. Лицо было бледным и болезненным, под глазами — тёмные круги. На вид ему было около двадцати пяти. Рукава халата и вся нижняя часть груди были густо залиты тушью. Исыха, упражняясь в письме, тоже пачкался, но никогда так сильно. Халаты молодых ученых, которых она видела недавно, тоже были в пятнах — но всё же не до такой степени. Должно быть, он очень усердно работал.

Взгляд юноши бесцельно блуждал, словно он искал источник голоса. Шоусюэ произнесла его имя:

— Цзи Чжун.

Взгляд юноши мгновенно сосредоточился на её лице.

— Нашёл ли ты свои записи?

Шоусюэ повторила вопрос. Цзи Чжун с отсутствующим видом медленно покачал головой.

— Я не могу найти.

Голос его был сухим. Он опустил голову и тяжело вздохнул.

«Похоже, с этим духом можно разговаривать», — отметила про себя Шоусюэ и продолжила:

— Почему же ты ищешь?

— Как несправедливо. Сжечь все свитки, которые я переписал…

Разговор, казалось, должен был завязаться, но этого не происходило. Шоусюэ молча ждала, когда призрак продолжит.

— Что же я такого сделал? Я только и делал, что переписывал — день за днём. Вглядывался в ветхие бамбуковые свитки, где тушь почти стерлась, обливался потом, не находя времени даже выстирать одежду… А меня обвинили в краже жёлтой бумаги. Я ничего не крал. Ошибок в моих копиях было меньше всех, ни единого листа бумаги я не потратил впустую. И всё равно… всё равно…

«Не крал?»

Шоусюэ переглянулась с Чжицзи. Дух оспаривал свою вину. Чжицзи нахмурился и едва заметно кивнул ей. «Проверю», — прочла она в этом кивке.

— Тебя казнили за преступление, которого ты не совершал?

— Как несправедливо. Я вкладывал всю душу в их переписывание каждый день…

Лицо Цзи Чжун исказилось от боли и обиды. Странно, но, кажется, его терзала не столько сама казнь, сколько утрата результатов его труда.

— Я собрал множество свитков со всех дворцовых хранилищ, где они лежали, засыпанные пылью, бережно очистил их и переписал… Эти свитки содержали драгоценные древние обряды, которые теперь утрачены. Для меня было огромной честью участвовать в такой прекрасной и значимой работе по сохранению их для потомков. Это несправедливо.

Цзи Чжун закрыл лицо руками и горько заплакал. Пальцы, ногти — всё было черно от туши. Должно быть, он писал очень усердно.

«И всё же — казнен по ложному обвинению, а всё переписанное им сожжено…»

Непостижимо. Что же произошло?

— Как это вышло? Что ты думаешь об этом?

— Как несправедливо. Я только переписывал, изо дня в день. А мне говорят — похитил бумагу…

Разговор снова ускользал в сторону. Но было ясно, что и сам он тоже не понимал причины.

— Написанные мной свитки должны здесь быть. Они здесь. Я чую запах своей туши. Они здесь, непременно здесь… должны быть здесь…

Цзи Чжун качнулся и побрёл вперёд. Цепляясь за полки, он бормотал — «нет… не то… и это не то…» — и вглядывался в свитки, словно пытаясь впитать их взглядом. Тихо стеная, он двигался вдоль полок — и по мере того, как шёл, образ его становился всё прозрачнее. Когда он скрылся за дальней полкой, его фигура исчезла без следа. Похоже, так он и бродил здесь — бесконечно долго.

Шоусюэ обвела взглядом хранилище. Полки, уставленные свитками — и бамбуковыми, и бумажными, — стояли вплотную друг к другу. В глубине комнаты тянулся длинный стол, отгороженный от входа ширмой. Хранилище было невелико — не чета большому залу. Но свитков в нём хранилось великое множество.

— …Цзи Чжун утверждает, что его записи здесь.

— Странно. Если так — он должен был найти их.

— Он убежден в этом. Скажи — книги, переписанные им, хранятся в этом хранилище?

— Вы имеете в виду копии, сделанные по указу пятого императора предыдущей династии? Да, здесь. На днях Супруга Утка брала один из таких свитков.

— Ах, вот оно что.

— Есть и другие. Целая полка.

— Так много?

— Исходных документов, должно быть, было ещё больше — переписка и составление сводов потребовали огромного труда. Ведь это книги, собранные первым императором со всей страны.

— Со всей страны?

— Да. Был издан указ: доставлять ко двору книги из частных собраний для нужд Палаты летописцев. Принёсшим жаловали в награду шёлк. И чем необычнее было описание края или предание — тем щедрее была награда. Со временем всё это осело по углам хранилищ, погребённое под пылью. Пятый государь вновь оценил их значение и решил сохранить для потомков.

Чжицзи подвёл Шоусюэ к нужной полке. Бумажные свитки были уложены в ней вплотную. Он снял ближайший и протянул ей. Оправа и стержень были простыми, без дорогих материалов — но добротными и тщательно сделанными. Похоже, приоритет отдали содержанию, а не внешней роскоши.

Шоусюэ осмотрела полку.

— Если всё здесь, Цзи Чжун должен был найти свои записи.

— Должен был… но…

Но их не было. Ни одной переписанной им страницы.

Значит, они и вправду не сохранились? Но Цзи Чжун утверждал обратное — «они непременно здесь».

— …Поверим ему. Будем исходить из того, что написанное его рукой всё ещё здесь — давай поищем.

— Но как искать?

Чжицзи был в замешательстве. Искать было невозможно. Никто не знал, каким почерком писал Цзи Чжун.

— Если он сам искал столько времени и не нашёл — значит, написанное им трудно опознать. Есть какие-нибудь соображения?

— Трудно опознать… Первое, что приходит в голову, — повторное использование черновиков.

— То есть?

— Оборотная сторона бумаги, признанной негодной из-за ошибки или ненужности. Её пускали в дело снова.

— Ах да, — вспомнила Шоусюэ. — Бумагу для письменных упражнений Исыхи тоже берут такую — черновики из других дворцов.

— Да, но в таком случае на обороте остаются чужие записи… Однако в этом хранилище подобная бумага не применялась. Здесь хранятся занимательные сочинения — предания, описания краев. Черновики идут в дело для книг расхода и подобных бумаг, где просвечивающие с оборота знаки не помеха. Такие документы хранятся не в Академии Хунтао, а в ведомственных хранилищах. Самое давнее и многочисленное собрание — в Палате летописцев Центрального секретариата. Там, возможно, что-то и найдётся, но в этом хранилище — нет.

— А вдруг то, чего здесь не должно быть, всё же есть?

— Вы намерены проверять каждый свиток?

Чжицзи обернулся к полкам. Свитки, свитки, бесчисленное множество свитков.

— Примерно половина — бамбуковые и деревянные. Их можно сразу исключить. Равно как и всё, что относится ко временам прежде Цзи Чжуна. Как считаешь?

Чжицзи задумчиво протянул что-то неопределённое.

— В таком случае… около трети.

— Вот из этой трети и будем искать свитки с записями на обороте. Вэнь Ин, Таньхай.

Вэнь Ин ответил: «Слушаюсь». Таньхай же скривился:

— Тьфу ты, и нам тоже придётся?

Чжицзи поднял руку, останавливая его.

— Со свитками нужно обращаться бережно. Мы займемся этим сами. Как только что-нибудь найдётся — я дам знать.

«Боится, что порвут или испачкают», — поняла Шоусюэ и решила положиться на него.

— Супруга Ворона.

Когда она уже направлялась к выходу, Чжицзи окликнул её. Шоусюэ остановилась, но он медлил, подбирая слова. Рука его машинально поглаживала правый рукав.

— …Вы не гневаетесь на меня?

— Гневаюсь? За что?

— За то, что я не могу отпустить Сяомин… не могу отправить её в райские земли.

Чжицзи опустил взгляд. На его лице проступало страдание.

— Вы не говорите вслух, но, верно, осуждаете меня. Если бы я уступил, Сяомин обрела бы покой…

Шоусюэ нахмурилась.

— Если тебя гложет вина — отпусти Сяомин в райские земли как можно скорее. Не перекладывай на меня причины своей вины.

Она произнесла это резко и вышла из хранилища. В груди повисло неприятное чувство.

— Вы были на редкость суровы, — заметил Таньхай.

Шоусюэ промолчала.

Она сама понимала, что слова прозвучали слишком холодно. 

При виде Чжицзи у неё возникало ощущение, будто горькое лекарство всё никак не сходит с языка. Будто нерастворившаяся горечь царапает и царапает его. Она чуть не сказала: «Обратился бы к Гаоцзюню». Причем вдруг здесь Гаоцзюнь — она и сама не могла понять.

Нахмурившись от раздражения, Шоусюэ быстрым шагом покинула Академию Хунтао.

———— ⊱✿⊰ ————

— Обвинение переписчика Цзи Чжуна в хищении вызывает немало сомнений.

В одной из комнат Академии Хунтао Гаоцзюнь выслушивал доклад Чжицзи. Комната была небольшой — ни одной полки, лишь красный лакированный шкаф. В нём хранились древнейшие хронологические своды и гадательные книги, доступные лишь избранным, — наиболее ценные из всего собрания. Посетители редко бывали здесь.

— Его схватили по обвинению в хищении жёлтой бумаги и казнили в тот же день. Признал ли он вину — неизвестно. Куда делась похищенная бумага — никто не выяснял, и следов судебного разбирательства в Управлении наказаний не обнаружено. Книг расхода того времени, разумеется, не сохранилось, так что проверить число листов не представляется возможным… Но есть кое-что ещё, что меня настораживает.

— Что именно?

— В «Записях о деяниях» зафиксированы поступки тогдашнего императора…

«Записи о деяниях» — летопись слов и действий императора в его государственных делах. Её вели писец при Императорской Канцелярии и летописец при Палате цензоров.

— Есть запись о том, как император посетил комнату переписчиков — по всей видимости, чтобы убедиться в качестве их работы. Цзи Чжун был схвачен и казнен на следующий день.

— Вот как…

— Более того, услышав об обвинении Цзи Чжуна, император пришёл в ярость, немедленно повелел отрубить ему голову и распорядился сжечь всё переписанное его рукой. Это император казнил Цзи Чжуна и уничтожил плоды его труда.

Гаоцзюнь провёл пальцем по подбородку.

«Император велел убить Цзи Чжуна. Зачем?»

Была ли у него причина, требовавшая смерти переписчика? Но обвинить в преступлении и казнить — это очень долгий путь. Казалось бы, самый быстрый способ — расправиться с провинившимся прямо на месте.

«Нет, легко устроить такое мог только тиран».

В действительности, это не так просто сделать. Даже Гаоцзюнь — начни он рубить головы направо и налево из одного лишь раздражения — вызвал бы страшный скандал. В летописях нет свидетельств, что пятый император династии Луань был тираном. Если император, никогда в гневе не поднимавший руки на подданных, вдруг поступает именно так — это неминуемо привлекает всеобщее внимание.

«Он не хотел привлекать внимания».

Он хотел, чтобы всё выглядело как обычная казнь за преступление.

— «Сжечь всё переписанное его рукой…»

«Вот оно».

— Нашлись ли записи Цзи Чжуна? Вы говорили, что будете проверять обороты листов.

Чжицзи покачал головой.

— Ничего. Проверили даже то, что относится ко временам прежде Цзи Чжуна, — совершенно ничего.

— Но где-то они должны быть?

— Об этом утверждает лишь дух… Супруга Ворона сказала, что верит ему.

— Раз так — значит, они есть.

Чжицзи удивлённо моргнул.

— Но…

— На этот раз вряд ли получится воспользоваться умением Шоусюэ разыскивать утраченное. Она не в силах искать то, что связано с людьми прежней династии. Как же она выйдет из положения?

И всё же ему казалось, что Шоусюэ справится.

Чжицзи смотрел на улыбающегося Гаоцзюня с лёгким замешательством.

———— ⊱✿⊰ ————

Доклад Чжицзи о том, что свитков с записями на обороте не нашлось, обманул её ожидания. 

«Что же делать?»

В такие минуты следовало обратиться за советом.

— Идем в Управление Дунгуань.

Цзюцзю с воодушевлением принялась было наряжать её, но Шоусюэ отказалась и по обыкновению собралась идти в одеянии евнуха. Тут Таньхай заметил:

— Бывают случаи, когда наряд супруги создает меньше хлопот.

— В одеянии евнуха двигаться куда удобнее.

— Управление Дунгуань дальше, чем Академия Хунтао. Если в дороге привяжется какой-нибудь чиновник, будет неприятно.

— Неужели привязываются?

— Такие находятся, когда видят евнуха. А вот связываться с супругой — себе дороже.

— …Понятно.

В гареме евнухи — дело привычное, но во внешнем дворце всё иначе. 

«Быть может, с ним случалось что-то неприятное, когда он там работал?» — подумала Шоусюэ. Не лучше ли было вовсе не брать их с собой во внешний дворец?

Почувствовав беспокойство Шоусюэ, Вэнь Ин тихо вмешался:

— Госпожа, о нас не стоит беспокоиться. 

Затем он повернулся к своему напарнику.

— Таньхай, не болтай лишнего.

— Но ведь заранее обдумать, как избежать опасности, тоже необходимо, разве нет?

— Даже если кто привяжется — чиновник нам не противник.

— Если отмутузить — потом хлопот не оберешься.

— Тот, кто лезет, приняв нас за слабых, угомонится, если немного припугнуть.

— …О…

Когда Вэнь Ин это сказал, это не прозвучало как шутка. Или это и не было шуткой?

— Тогда, госпожа, позвольте вас переодеть.

Цзюцзю в радостном расположении духа умчалась за полог. Было решено последовать совету Таньхая. Она выбрала рубаху цвета виноградной кожуры с вышивкой из цветов и птиц, и тёмно-зелёную юбку с набивным узором из сдвоенных рыб*. Голубовато-сиреневый пояс Шоусюэ выбрала сама. 

[*Набивной узор из сдвоенных рыб — традиционный орнамент, символизирующий гармонию и супружеское согласие. Его появление на одежде Шоусюэ в момент, когда она собирается действовать самостоятельно, выглядит иронично.]

«Надо выглядеть как настоящая супруга!» — приговаривала Цзюцзю, вставляя в волосы шпильки и заколки с подвесками одну за другой. Когда она потянулась за гребнем с нефритом, Шоусюэ остановила её: «Довольно». Голова становилась невыносимо тяжелой.

— Что ж, я пойду.

Произносить эти слова на прощание тоже давно вошло в привычку.

Цзюцзю провожала их у дверей. Исыха занимался с Хунцяо письменными упражнениями. Рядом они были похожи на мать и дитя.

— Надо бы завести побольше евнухов и служанок и ходить с настоящей свитой, госпожа, — говорил Таньхай, шагая позади.

— В Зале Йемин столько людей не разместить.

— А желающих служить госпоже, думаю, нашлось бы немало.

— Не может быть!

Шоусюэ рассмеялась, но Таньхай, вопреки обыкновению, был серьезен.

— Я не шучу. Гостей в Зале Йемин прибавилось, и даров тоже стало больше, ведь правда?

И верно — в последнее время находились люди, приносившие фрукты или шёлка безо всякой просьбы. Шоусюэ всякий раз отсылала обратно, но всё же.

«Это стоит обдумать».

Не слишком ли много она берется помогать? Но прогонять тех, кто приходит в отчаянии, — совесть не позволяла.

Размышляя об этом, она направилась в Управление Дунгуань.

———— ⊱✿⊰ ————

Управление Дунгуань на краю императорского дворца по-прежнему было безлюдным и дышало запустением. Кое-где отполированные камни дорожки потрескались и выкрошились, медные фонари покрылись зеленоватой патиной. Однако знамена над Храмом Звездной Вороны были заменены новыми, и фонари на карнизах тоже обновились. Из большой курильницы поднимались струйки благовонного дыма. Судя по всему, на починку наконец начали выделять средства. Двор был подметен так же тщательно, как прежде, и чистый от пыли храм ярко сиял в осеннем солнечном свете.

— Удивительно, что Ведомство финансов, которое, говорят, скупится даже на лист бумаги, выделило средства на ремонт.

Шоусюэ в шутку сказала это вышедшему встречать её Дунгуаню Дун Цяньли. Тот улыбнулся, и его тонкие щеки расплылись в стороны.

— Деньги пришли не от Ведомства финансов. Его Величество лично пожертвовал их. Мы планируем постепенно привести всё в порядок.

«Хорошая идея», — подумала Шоусюэ. 

Обращение к чиновникам всё усложняет и занимает много времени. Пожертвование — дело простое и быстрое. Гаоцзюнь, как и всегда, был внимателен к таким вещам. Возможно, дело в его трудолюбии. …Хотя в женском сердце разбираться он так и не научился.

— Прошу, сюда.

Цяньли сам проводил Шоусюэ внутрь. Тёмно-серый халат хорошо смотрелся на его высокой, худощавой фигуре. Перья из хвоста утки-морянки — именуемой также «белым дымом», — вставленные в его головной убор, покачивались при ходьбе. Цяньли нередко болел, но сейчас выглядел хорошо. Дело было, пожалуй, не в пожертвованиях, а в том, что спала жара. Он явно чувствовал себя лучше — глаза, казавшиеся острыми из-за худобы лица, стали немного мягче.

— Вы хорошо выглядите.

— Да. В эту пору мне лучше всего.

Отвечал он мягким, приятным голосом. Вопреки своему образу проницательного и строгого чиновника, на деле Цяньли был спокоен и прост в обхождении.

Её провели в одну из комнат — у окна на маленьком столике стояла доска для игры в го. Шоусюэ взглянула на неё, и Цяньли спросил:

— Не угодно ли сыграть партию?

— Нет, сегодня я…

Она начала было отказываться, но передумала.

— …На днях я играла с Гаоцзюнем. Хотелось бы узнать, как бы ты поступил на моем месте. Он говорит, что все мои ходы никуда не годятся.

С этими словами Шоусюэ начала расставлять камни на доске, восстанавливая ту партию с самого начала.

— Вот, я поставила сюда — и тогда…

— Здесь, пожалуй, лучше было бы вот так.

— …Ну а дальше? Если поставить вот здесь —

— Нет, скорее вот сюда.

Шоусюэ сердито опустила камень.

— Ты говоришь то же самое, что Гаоцзюнь.

— …

— Ха-ха… Мог ли я придумать ход лучше, чем Его Величество? Если Его Величество говорит именно так — значит, это и есть лучший ход.

— Я хотела найти такой ход, о котором он сам не догадался бы.

— И ради этого вы обратились ко мне?

— В такой малости обмануть его ведь не грех?

Цяньли засмеялся открыто и весело.

— Понял вас. Буду хранить молчание перед Его Величеством.

Цяньли было за сорок, и в разговоре с ним Шоусюэ ощущала себя совсем ребёнком, что было вполне естественно. Отчасти это было его свойством. Называя её «Супруга Ворона», он на деле обращался с ней не как с Супругой Вороной, а скорее как с обычной девушкой.

— Вы ведь пришли сегодня с каким-то вопросом?

Предложив ей чай, принесённый слугой, Цяньли произнёс это негромко. Шоусюэ кивнула и отпила. Здешний чай всегда подбирался с пользой для здоровья Цяньли. Сегодняшний отличался приятной горчинкой и сладостью. Оказалось, что в нём было смешано поджаренное зерно, кедровые орешки и финики.

Потягивая этот необычный чай, Шоусюэ рассказала о духе из книгохранилища.

— Значит, дух утверждает, что переписанное им непременно там?

Цяньли сделал глоток и задумчиво провёл рукой по узкому подбородку.

— Ученый из Академии Хунтао всё проверил, но свитков с записями на обороте не нашлось. Где тогда ещё искать — я не могу придумать. Ты человек сведущий, вот я и подумала — быть может, тебе что-нибудь придёт на ум.

— Пожалуйста, не переоценивайте меня.

Цяньли слегка усмехнулся, но всё же ответил:

— И всё же, кое-что, пожалуй, приходит в голову.

— Мысль об оборотной стороне листов — верная. Написанное им не найдено в обычном виде — потому и сам он не может отыскать его.

— Есть ещё что-нибудь?

— Черновая бумага служит не только как оборотная для письма. Ученые, быть может, и не думают об иных применениях… Но вот, например: такую бумагу используют как оберточную, когда кладут хрупкие вещи в ящик, — или как прокладку. Или как обертку для лекарственных трав. В неё же заворачивают пигменты для живописи.

— Понятно. Однако в том хранилище были одни книги.

— Вот как. Тогда…

Цяньли немного подумал, затем поднял голову.

— Может быть, нижняя подклейка?

— Нижняя подклейка?

— При изготовлении ширм под лицевой рисунок наклеивают слои бумаги для укрепления основы. Вот на эти слои и идёт черновая бумага.

— Вот как. И на такое тоже?

Шоусюэ коснулась кончиком пальца подбородка и мысленно восстановила облик книгохранилища.

— …Хорошо, что я пришла к тебе.

Она улыбнулась.

— Я был для вас полезен?

— Очень.

Цяньли тоже улыбнулся. 

С ним отчего-то было спокойно. Один из немногих, рядом с кем не нужно было держаться настороже.

— Вы, кажется, не задаетесь этим вопросом, — произнёс Цяньли, когда оба допили чай и немного помолчали. — Но меня кое-что беспокоит.

— Что же?

— Почему был казнен этот переписчик?

— Да… и вправду…

Поскольку сам Цзи Чжун был поглощён не поиском причины своего ложного обвинения, а местонахождением своих работ, Шоусюэ и не думала разбираться в этом. Её заботило одно — отправить духа в райские земли.

— Должна быть очень веская причина, чтобы была необходимость так быстро избавиться от него…

Цяньли устремил взгляд на решетчатое окно, погрузившись в раздумье. Шоусюэ молча потягивала чай.

— Кстати, — он снова обернулся к ней. — Вы встретились с Фэн Иханом?

— Нет, ещё не успела. Говорят, он уже поправляется.

Из-за истории с золотой чашей и других тревожных событий встреча ещё не была назначена.

— Тогда могу ли я просить позволения присутствовать при вашей встрече?

— Разумеется, отчего же нет… Но…

— О временах прежней династии я знаю кое-что со слов моего предшественника Юй-юна, однако неясного остается куда больше, чем понятного. Потеря шаманов, изгнанных из дворца, и вправду была чувствительной. Те, кто имел доступ во внутренние покои, знали многое такое, что неведомо Дунгуаням.

— Я и сама так думала.

— Я со своей стороны продолжаю изыскания — прошу запастись терпением.

Цяньли изучал прежде всего то, что оставил после себя Юй-юн, занимаясь расследованием о сущности Супруги Вороны. 

Лишь бы не надрывался, превозмогая хворь.

Ни Цяньли, ни Гаоцзюнь на самом деле не были обязаны делать ничего ради Шоусюэ.

И всё же…

— Спасибо. …Вам следует беречь свое тело.

— Супруга Ворона, ваша забота излишня. Я занимаюсь этим вовсе не только ради вас. И не из чувства долга Дунгуаня.

— Тогда ради чего?

Цяньли тепло улыбнулся.

— Ради любопытства.

Шоусюэ невольно засмеялась в ответ.

— Вот как. Это в твоем духе.

———— ⊱✿⊰ ————

Вернувшись от Цяньли в Зал Йемин, Шоусюэ написала Гаоцзюню письмо с одной просьбой.

Ответ пришёл через несколько дней. Получив весть, Шоусюэ поспешила в Академию Хунтао.

Войдя в хранилище, она увидела в глубине Гаоцзюня. Рядом стоял Вэй Цин.

— Ты пришла.

— Нашёл?

Шоусюэ быстрым шагом подошла к нему. Ширмы в глубине комнаты не было — на столе были разложены листы бумаги.

— Это нижняя подклейка из ширмы, что стояла здесь. Я велел мастерам из Казначейского Управления снять её. Руки у них умелые, однако бумага побывала в подклейке, а потому сильно пострадала. Кое-где прочесть невозможно.

— Не беда, даже если не прочесть. Главное, что написанное нашлось.

Услышав от Цяньли о нижней подклейке ширм, она тут же вспомнила о ширме в этом хранилище.

«Лишь бы это оказалось написанным рукой Цзи Чжуна».

Листов набралось около тридцати. Пожелтевшие, местами почти бурые от времени. И вправду — в некоторых местах тушь осыпалась, текст не поддавался прочтению.

— Ширма состояла из шести створок, в каждой по пять листов, соединённых вертикально. Поверх них нанесено белое грунтовочное покрытие. Вот отчего бумага так пострадала. Но там, где текст поддается чтению, почерк явно один и тот же. Написано одной рукой.

Шоусюэ отступила от стола на шаг и обернулась. Колдовство не понадобилось — из-за полки плавно возник дух.

Цзи Чжун.

Он шёл, понурив голову, волоча ноги. Вдруг остановился и поднял глаза. Казалось, они вот-вот выкатятся. На бледном лице с тёмными тенями под глазами мелькнуло недоумение — и тут же он распахнул их широко-широко.

— О… о…

Со стоном Цзи Чжун шагнул к столу, пошатываясь. Склонился над разложенными листами, вглядываясь в каждый иероглиф, один за другим. Постепенно глаза его наполнились слезами.

— Да… без сомнения… моя рука…

До Шоусюэ донёсся слабый шепот. 

— Они были здесь…

Слезы падали одна за другой — но, не замочив бумаги, беззвучно исчезали. Казалось, они впитывались в написанные иероглифы. С каждой упавшей слезой образ Цзи Чжуна становился всё прозрачнее. Медленно, как расплывается тушь в воде, он колебался и таял. Пальцы духа обвели контуры написанных знаков. Вырвавшийся восхищённый вздох стал знаком — и образ растворился без следа.

— …Кажется, он обрёл покой.

Шоусюэ произнесла это и подошла к столу. Взяла один из листов. Все иероглифы были ровного размера и одинаковой толщины — видно, кисть вели с великой осторожностью: между чертами угадывались тончайшие волоски туши. Почерк был скрупулёзным, можно сказать — педантичным, однако чистым и собранным. В нём угадывалась душа Цзи Чжуна — человека, делавшего свое дело тщательно и аккуратно.

— Хороший почерк.

Шоусюэ от всей души похвалила его. Это также были слова соболезнования, обращённые к Цзи Чжуну.

— Но именно за эту переписку Цзи Чжун и был убит, — произнёс Гаоцзюнь и принялся медленно, лист за листом, собирать разложенные бумаги.

— Что ты имеешь в виду?

— Накануне того, как Цзи Чжуна схватили и казнили, государь посетил комнату переписчиков. По всей видимости, именно тогда он заметил: Цзи Чжун переписал нечто, что переписывать было нельзя.

— Нечто, что нельзя было переписывать?

Гаоцзюнь кивнул.

— Целью было не казнить Цзи Чжуна — а уничтожить то, что он успел переписать. Именно ради этого его обвинили и казнили.

«Император велел сжечь всё переписанное Цзи Чжуном…»

— Говорят, что император собрал старинные документы, истлевающие в дворцовых хранилищах, и повелел переписать их, чтобы сохранить для потомков. Но я думаю — всё было наоборот.

— Наоборот?

— Он собрал их, чтобы уничтожить то, что нельзя было оставлять потомкам. Именно с этой целью. Если вспомнить: первый император династии велел приносить со всей страны во дворец эти свитки — и даже раздавал за них награды. Быть может, он хотел тайно сосредоточить в стенах дворца то, чему не место в народе. Удалось ли ему уничтожить всё нужное, или что-то уцелело по недосмотру — неизвестно. Так или иначе, книги осели в хранилищах. А пятый император решил расправиться с ними окончательно. Но что-то пошло не так при отборе — и запретное попало в стопку к тем, что предназначались для переписки…

И по роковой случайности оно было переписано.

— …Но тогда достаточно было бы уничтожить попавший не туда старый документ и его копию. Зачем казнить человека?

— Именно это и привлекло бы внимание: что за старинный документ нельзя было переписывать? Потому всё и скрыли за казнью. Судя по «Записям о деяниях», император принимал все меры к тому, чтобы произошедшее выглядело естественно. По всей видимости, тот самый документ сожгли вместе с переписанным — смешав с ним, чтобы не было заметно.

Шоусюэ нахмурилась, глядя на лист в руках. 

«За это убили человека?»

Что же это за книга, ценою в человеческую жизнь?

— Цзи Чжуна, который не совершил никакого преступления, казнили по ложным обвинениям, но эти листы остались. Так было суждено.

Гаоцзюнь снова разложил собранные листы на столе и указал пальцем на один из знаков. Шоусюэ взглянула — и невольно задержала дыхание.

«龙» [Дракон]

«烏漣» [У Лянь]

Лист был испачкан, почти весь текст не поддавался прочтению. Но эти два слова были видны отчетливо. «Дракон» — быть может, имеется в виду бог Ао? Великая морская черепаха, некогда широко почитаемая в древности, затем пришедшая в забвение и ныне, судя по всему, вновь обретающая силу. Именно этого бога и чтило Учение Восьми Истин.

— Я велю тщательно изучить всё это. Неизвестно, сколько удастся извлечь из тридцати листов, — но не взяться за это нельзя. Ради Цзи Чжуна в том числе.

Шоусюэ на миг закрыла глаза, затем открыла.

— Тогда поручать это кому попало не годится. Попроси Цяньли.

— Дунгуаня?

— Цяньли так же, как ты, догадался, почему был казнен Цзи Чжун. Если дело касается У Лянь Няннян — лучше Дунгуаня никто не разберется.

Гаоцзюнь коротко кивнул и решил:

— Так и сделаю.

Шоусюэ ещё раз взглянула на листы.

«Что же здесь написано?»

———— ⊱✿⊰ ————

Поручив Шоусюэ передать бумаги Цяньли, Гаоцзюнь вернулся во внутренние покои.

Войдя в одну из комнат Дворца Нингуан, он опустился на стул и выдохнул. Вэй Цин готовил для него чай. Гаоцзюнь закрыл глаза и ждал, пока зашумит кипяток и аромат чая наполнит воздух.

Внезапно ему почудился шум волн. Он открыл глаза.

— …Цин, раковина.

— Слушаюсь.

Вэй Цин почтительно извлек из шкафчика большую раковину морского моллюска на подстилке из парчи и поставил на стол.

Раковина была тёмного, почти чёрного цвета. В зависимости от угла зрения она вспыхивала радужным блеском — за эту редкость её и поднесли в дар из Лангу, что в провинции Инчжоу. Говорят, что большой морской моллюск — вестник бога, порождающего Мираж Края моря — туман на краю океана.

И это действительно был посланник бога.

Гаоцзюнь прислушался и позвал.

— Сяо.

— А, Владыка Лета. Наконец-то мой голос дошёл до тебя, вот уж радость.

— Это я хотел сказать. Почему ты не зовешь меня чаще?

— Я в заточении, если ты забыл. Не требуй невозможного. К тому же, сейчас трудный период… Тебе что-то нужно?

— Разумеется, нужно. Я столько всего не понимаю, накопилось много вопросов.

— За один раз я могу сказать немного. Тюремщик рядом. Говори коротко.

«Вот ведь бессовестный», — думал Гаоцзюнь с раздражением, однако быстро собрался с мыслями. С чего начать?

— Кто такой бог Ао?

— Дракон?

В ответном голосе слышалось недоумение, затем — небольшая пауза.

— Дракон… Это тот, кого изрубили и отправили в изгнание из Дворца Ю?

Речь шла о боге, чьё тело стало землёй империи Сяо.

— Нет. Он тот, кого считают рождённым от этого бога.

По преданию, бог Ао — великая морская черепаха — произошёл из останков изрубленного и развеянного по водам бога-дракона.

— Ты о Белом Драконе? Я мало что знаю о нём.

— Почему?

— Он не из Дворца Ю. О тех, кто рожден на той стороне, я не ведаю.

— Что?.. Но бог Ао…

— Я не всесилен и не всеведущ. Кажется, я уже говорил об этом. Когда посылал вестника, когда явил эту раковину — чтобы вмешаться в ваш мир, нужны волны. Иногда всё ясно, иногда — нет. Знаю только, что Белый Дракон и Няо были в раздоре. Впрочем, там у вас не было никого, кто жил бы в ладу. Все грызлись между собой…

Снова пауза.

— Нет… подожди. Точно, это…

— Сяо?

Слышался шум волн. Голос Сяо становился далеким.

— Берегись Белого Ао. Он жаждет жертвы.

— Жертвы?

— Молодую девушку… потому что…

Голос Сяо угасал, как уходит прилив. Он затих и исчез.

«Он жаждет жертвы».

Это туманное пророчество, в отличие от голоса, растворившегося в тишине, не покидало его ушей.

———— ⊱✿⊰ ————

Бай Лэй спустился на берег, сел на выброшенное волной бревно и развернул письмо. Оно было из столицы — от Чаояна.

Жизнь на островах Бахуандао была такой, как и обещал Чаоян: рыба вкусная, фруктов было в изобилии, и ни в чём не было нужды. Слепота на один глаз почти не мешала. Поначалу трудно было определять расстояние, но со временем он привык.

Награда от Чаояна превзошла все ожидания, он даже предоставил убежище, что было весьма щедро. Само собой, всё это негласно побуждало оказывать услуги и впредь.

Заприметив Бай Лэя, наставника Учения Восьми Истин, державшего в своей власти провинцию Хэчжоу, Чаоян отправил его к своему дядюшке. Он рассчитывал, что тот подтолкнет дядю к гибели собственными руками. Доверчивый дядюшка Чаояна без труда поддался советам Бай Лэя и пришёл к краху.

Бай Лэй мало что знал о Чаояне, Чаоян тоже знал о Бай Лэе не всё. Удобные союзники — и только.

«У Лянь Няннян слабеет».

Через Иньнян — от Байяоцзы, связанной с богом Ао, — он узнал многое о У Лянь Няннян и о Супруге Вороне. Если У Лянь Няннян слабеет, то в существовании Супруги Вороны и вовсе нет никакого смысла. 

Так ему казалось. Что подумал об этом Чаоян, услышав те же слова, — Бай Лэй не знал. 

Но всё же…

Бай Лэй прижал ладонь к левому веку. Оно было закрыто повязкой. Это рана от проклятия, отражённого Супругой Вороной. Он не ожидал, что та сможет отразить смертельную магию. Впрочем, проклятие, направленное против жизни, было возвращено, но он остался жив. Значит, силы Супруги Вороны и в самом деле угасают.

Единственным зрячим правым глазом Бай Лэй смотрел на письмо. Он знал, что Чаоян отправился в столицу, однако цели его не знал. Бай Лэй подозревал, что дело не только в подношении семени шелкопряда. И, похоже, был прав.

В письме Чаоян приглашал его в столицу. Это не было приказом, но он наверняка был уверен, что Бай Лэй не откажет. Ведь именно Чаоян обеспечил ему это убежище на острове.

«Будь я один — даже если бы меня отсюда выгнали, я бы выкрутился, но…»

Бай Лэй мельком взглянул в сторону берега. Иньнян была поглощена сбором ракушек — занятие, которое ей, судя по всему, никогда не надоедало. Дом был уже завален собранными ею ракушками.

Он вздохнул и сунул письмо за пазуху. Письмо от Чаояна содержало лишь просьбу приехать в столицу.

Бай Лэй поднялся и подошёл к воде.

— Пора домой.

Иньнян, присевшая на корточки и полощущая ракушки в морской воде, обернулась.

— Сегодня попались не очень хорошие.

Она расстроенно показала ракушки на ладони.

— Ты собираешь их каждый день — вот и выбрала всё.

— Ракушки приносит море — каждый день новые. Они не кончаются.

Она надула щеки с недовольным видом. 

«Совсем ещё ребёнок», — подумал он.

В родном Иньнян Лангу дети зарабатывали на жизнь продажей ракушек в постоялых дворах. Он говорил ей, что больше не нужно их собирать, — но она не бросала привычку, видно, въевшуюся с детства.

— Завтра море принесёт новые — найдешь хорошие.

Иньнян просияла довольной улыбкой.

«Да, верно — нужно ехать в столицу».

Оставить её одну нельзя. Но с ребёнком дорога выйдет долгой и хлопотной.

— Инь…

Только он собрался рассказать про поездку в столицу, как со стороны левого причала раздался шум, словно верещала ватага детей. Он обернулся. Мальчики лет десяти — двенадцати носились по берегу. Нет, не просто носились. Похоже, они отняли у одного из них кошелёк и теперь дразнили его. В кошельке, судя по звуку, позвякивали монеты — звон раздавался всякий раз, когда его подбрасывали в воздух.

Мальчик был лет двенадцати — загорелый, худощавый, но с виду крепкий. Он смотрел на обидчика с кошельком злобным, пронизывающим взглядом. Одежда и прическа у него были другими, не как у здешних детей. Он был не с этого острова.

«Морской скиталец?»

Бай Лэй перевел взгляд в сторону открытого моря. Над водой виднелось несколько лачуг на сваях, у которых покачивались лодки. Морские скитальцы — люди без постоянного пристанища, кочующие с берега на берег. Они жили рыбной ловлей и знахарством, и местные смотрели на них со смесью страха и брезгливости. Но в глухих краях, где нет и намека на настоящего лекаря, их колдовство было единственным, на что приходилось полагаться. 

Хотя и говорили о колдовстве, но они применяли по большей части лекарственные знания и умение лечить, то есть врачебное искусство. С древних времен знахарей называли у-и — шаманами-лекарями, и магия с врачеванием шли одной дорогой. На окраинах они и поныне не разделились. Гадали о счастье и несчастье, давали снадобья вместе с заговорами, совершали тайные обряды.

Само собой, среди морских скитальцев было немало разных племен: в некоторых пользовались только истинной магией, и среди них встречались сильные колдуны. Такие люди иногда приносили несчастья…

Издав звериный рев, мальчик-скиталец бросился на обидчика с кошельком. Мгновенно придавив кошелёк, другой рукой он изо всех сил ударил противника по лицу. Раздался крик. Остальные мальчишки кинулись на него — принялись бить и пинать, — но мальчик-скиталец не прекращал колотить того, первого.

При схватке один против многих верный способ — быстро и основательно вывести из строя самого сильного. На остальных можно не обращать внимания. Когда падает сильнейший — у прочих пропадает воля к бою.

— Этот мальчик сильный, не так ли? — протянула Иньнян, рассеянно наблюдая за дракой.

Эта девочка, казалось, была практически безразлична ко всему вокруг. Её занимали только ракушки и родной дом.

Бай Лэй двинулся в сторону мальчишек. Несмотря на свою силу, он был в меньшинстве и явно быстро слабел. Дети не знают меры — чего доброго, забьют насмерть.

«Хлопотно, но нельзя просто оставить его умирать».

— Прекратите!

Одно слово — и Бай Лэй схватил мальчика-скитальца за руку, выдергивая его из толпы. При виде взрослого мальчишки опустили кулаки. Взглянув на лицо Бай Лэя, они шарахнулись назад с криками: «Колдун с мыса!»

— Тот, кто связывается с чужаками, накличет беду. Разве родители не говорили вам об этом?

Бай Лэй медленно обвёл взглядом каждого мальчика. Их лица побелели. Самый младший, стоявший позади, вдруг сорвался и припустил бежать — за ним, давя друг друга, умчались и остальные.

Бай Лэй посмотрел сверху вниз на мальчика-скитальца. Тот сжимал кошелёк в кулаке и сердито смотрел на него снизу вверх. Волосы, выгоревшие до рыжевато-бурого, были небрежно собраны в хвост. На нём была холщовая рубаха с короткими рукавами и короткие подвернутые штаны. Ноги были босые. На лодыжке, на тонком шнурке, болталось украшение из обточенной ракушки — обычная вещь у морских скитальцев. У разных племен форма ракушек и способ вязки шнурка различались. Старейшины рода нередко носили браслеты из крупных витых раковин или ожерелья из перламутра.

Внезапно взгляд мальчика смягчился. Он смотрел на запястье руки Бай Лэя, сжимавшей его.

— …Ты тоже морская ласточка. Из какого племени? Я из племени Шэгу.

Морские скитальцы называли себя «морскими ласточками» — птицами, свободно рассекающими море.

На запястье Бай Лэя был завязан шнурок с ромбовидной обточенной ракушкой. Он отпустил мальчика и опустил рукав.

— Мое племя было истреблено давным-давно. Ты всё равно ничего не слышал об этом.

Почему он так ответил? Бай Лэй никогда не рассказывал чужим о себе. И вообще — зачем он вмешался в эту мальчишескую потасовку, если это лишние хлопоты? Обычно он прошёл бы мимо.

Потому что этот мальчик был свой? Тоже из морских ласточек…

Бай Лэй кивнул в сторону лодки.

— Возвращайся к своим. И лучше бы вам перебраться на другой берег.

Ссориться с береговыми — себе дороже. Мальчик кивнул и побежал к лодке. Ловко орудуя веслом, он в мгновение ока оказался в море. Бай Лэй смотрел ему вслед — и не замечал, как рука сама потянулась к запястью. Пальцы тихонько коснулись ракушки на шнурке.