Онлайн чтение книги Искупление графа Ноттингема The Redemption of Earl Nottingham
1 - 5

Мэдлин в возрасте двадцати четырех лет

С того часа, как Мэдлин Роэнфилд раскрывала глаза утром, и до той минуты, когда снова забывалась сном, ее жизнь была заключена в зыбкое, тревожное безмолвие.

Если не считать садовника мистера Харрисона, слуги, суетившиеся по особняку, словно были бестелесными. Хотя она почти не видела ни одной живой души и тем более ни с кем не разговаривала, ей подавали изысканные блюда, горячий чай и застилали удобную постель. Все было устроено с безупречной заботой, чтобы она не знала даже самого малого неудобства.

Мэдлин нередко сравнивала себя с Психеей из греческого мифа. Психея, отданная в жертву жестокому чудовищу, тоже жила в волшебном дворце, где ей служили невидимые духи. Подобно ей, Мэдлин находилась под заботой незримых теней особняка, бесшумно скользивших из комнаты в комнату.

Из глубин памяти всплывали и другие мифические образы — например, Критский лабиринт с его обширными, зловещими пространствами и бесчисленными покоями. Бродя по извилистым коридорам поместья, она воображала себя Тесеем. И как в центре лабиринта скрывался Минотавр, так в самом сердце особняка пребывал граф Ноттингем со множеством тайн, к которым ей не следовало прикасаться.

Этаж, где ее муж проводил свои дни, был запретной территорией, доступной лишь немногим избранным слугам. Несмотря на то что Мэдлин была его женой, она ни разу туда не ступала. Граф не запрещал ей входить туда прямо, однако в этом месте ощущалось нечто давящее. Всякий раз, когда она смотрела наверх, ей казалось, что тени вокруг кабинета ложатся на нее тяжелым грузом, предупреждая не подходить ближе.

Подобно тому как супруг не вмешивался в ее повседневную жизнь, Мэдлин усвоила негласное правило Ноттингемского поместья: не вмешиваться в дела графа.

Помимо запретного этажа, в доме было еще немало такого, что притягивало взгляд и звало к исследованию. Поместье казалось настоящим пиршеством богатства, славы и истории, которые теперь вместе предавались тлению. Повсюду сохранялись воспоминания, которым суждено было исчезнуть под слоями пыли, в том числе многочисленные портреты на стенах. Иэн Ноттингем был десятым графом, и потому род его тянулся через века; об этом говорили поблекшие картины с суровыми мужчинами и женщинами в одеждах тюдоровской эпохи.

Но сильнее всего ее завораживали именно фотографии. Если вглядеться, рядом с величественными портретами прежних графов можно было обнаружить маленькие черно-белые снимки. На одном из них был мальчик в матроске; ветер растрепал его густые черные волосы. Лицо его светилось озорной улыбкой и заключало в себе всю невинность юных лет. Этот светлый, беззаботный образ резко выделялся среди торжественно-суровых портретов.

Только спустя три года после того, как она поселилась в поместье, Мэдлин узнала, что мальчик на снимке — Эрик Ноттингем, младший брат ее мужа. Ей открылась и его скорбная судьба: в двадцать лет он отправился на войну и погиб в Бельгии. Должно быть, именно в окопах Иэн Ноттингем услышал эту страшную весть.

Рядом с фотографией мальчика висел снимок прекрасной женщины. В ее лице холодная красота соединялась с отчужденностью, а горделивый нос и туго сжатые губы словно говорили всему свету о ее чувстве собственного достоинства.

Это была Изабель Ноттингем, сестра Иэна.

Будь она жива, то была бы ровесницей Мэдлин, но и ее постиг преждевременный конец. Мэдлин слышала, что Изабель погибла, когда ехала со своим возлюбленным и их автомобиль перевернулся. Трагедия произошла незадолго до того, как разразилась война. Это она знала точно, однако в полумраке высшего света продолжали жить перешептывания — слухи, с годами почти обретшие характер легенды. К примеру, говорили, будто Изабель Ноттингем нарочно вывернула руль на мосту и отправила машину в реку.

Череда несчастий, завершившаяся смертью брата и сестры Ноттингемов, в некоторых кругах стала предметом самых оживленных пересудов. Гибель обоих нередко приписывали тому или иному проклятию. Одни утверждали, что проклято само поместье, другие винили католические гробницы, оскверненные предками Ноттингемов. Никто, разумеется, не осмеливался заговорить об этом с Мэдлин напрямую, однако ее отсутствие в свете лишь сильнее разжигало слухи.

Сама Мэдлин не считала их смерть чем-то сверхъестественным, но это не делало ее менее значительной. Всякий раз, когда она смотрела на эти фотографии и мысленно представляла, какой могла бы быть их судьба, ее охватывало сострадание к графу.

И все же, скитаясь без цели по запутанным коридорам этого лабиринта, Мэдлин не была Тесеем. Ее чудовище так и не было повержено. И она сама потерянно блуждала, как некогда те герои древних времен.

***

Любопытство Мэдлин угасло не сразу. В первые месяцы брака она искренне стремилась стать преданной женой и помочь мужу исцелиться. Позднее ей предстояло понять, что это было лишь фантазией, но до тех пор, пока тень смерти, нависшая над поместьем Ноттингем, не омрачила и ее душу, в ней жила решимость, свойственная юности.

Вскоре после свадьбы она бродила по поместью, всматривалась в портреты и фотографии и позволяла воображению устремляться ко всем возможностям, которые еще могли перед ней открыться. Мэдлин даже тайком поднималась на третий этаж, где граф держался особняком, потому что была уверена: чтобы помочь мужу, она должна сперва его понять. Но расспрашивать домочадцев не имело смысла. На ее вопросы дворецкий и прочие слуги всякий раз давали один и тот же ответ, повторяя те же три фразы: «Да», «Разумеется», «Прошу прощения». И потому у нее не оставалось иного выхода, кроме как самой добраться до истины.

Она переходила из комнаты в комнату, всматриваясь в предметы, свидетельствовавшие о жизни, когда-то наполнявшей эти стены. Одни помещения хранили загадки, которые она не могла разгадать, другие же позволяли без труда догадаться, кто некогда был их обитателем. Комната с моделями самолетов и глобусами, к примеру, почти наверняка принадлежала Эрику Ноттингему.

Однако больше всего Мэдлин любила комнату с роялем. По кремовым обоям, изящному концертному инструменту и изысканным картинам в стиле рококо она предполагала, что это была комната Изабель. Стоя там, Мэдлин чувствовала, что они с Изабель могли бы стать подругами. С тихим вздохом о том, чему не суждено было сбыться, она села за рояль.

Когда-то Мэдлин мечтала стать пианисткой.

Эта мечта не была пустой прихотью: с детства она преданно занималась музыкой. Любовь к красоте побуждала ее разучивать гаммы и проводить часы за ежедневной практикой. Мэдлин Роэнфилд почитала художников романтического направления и с искренним интересом беседовала с отцом об искусстве.

Кажется, ей тогда было семь. Да, примерно так. Ей нелегко было забыть, как один из музыкантов Королевского оркестра долго расхваливал ее абсолютный слух. Тогда даже прозвучало слово «вундеркинд». Но при всем том, как хорошо ей запомнились эти похвалы, слова отца отзывались в памяти куда отчетливее.

Если бы не его скептицизм, она, возможно, избрала бы путь музыканта.

Он утверждал, что ее дар в лучшем случае весьма зауряден и что ей никогда не достичь даже подобия подлинного величия. Говорил, что ей следует оставить всякие мысли об искусстве, потому что подобные занятия только внесут смятение в сердце той, кому предстоит стать благородной леди.

Мэдлин Роэнфилд было всего семь лет, когда отец впервые сломил ее дух. Теперь, оглядываясь назад, она понимала, что в основе его критики лежала зависть. И хотя со временем она оправилась от потрясения, ее страсть к музыке заметно угасла.

В сущности, отец оказался прав.

Будь она подлинным дарованием, не отказалась бы так легко от мечты. То, что она прекратила занятия тогда, служило доказательством недостаточности ее таланта.

Отогнав горькие мысли, Мэдлин машинально положила пальцы на пыльные клавиши. Годы запустения расстроили инструмент, но он все же отозвался мелодией. Когда в комнате зазвучали «Таинственные баррикады» Франсуа Куперена, все за ее пределами словно исчезло. Она так погрузилась в игру, что перестала помнить, где находится.

И тогда это произошло.

Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. Мэдлин поспешно отдернула руки от клавиш и, обернувшись, увидела в дверях графа: он тяжело дышал, а его землистое лицо было искажено яростью.

— Уходите.

В его холодном приказе не было места возражениям.

Девушка побледнела, пальцы задрожали.

— Вы меня не слышали? Уходите, — прорычал граф. Когда она осталась неподвижной на скамье, он, прихрамывая, двинулся к ней; несмотря на сгорбленную спину, его массивная фигура подавляла. С каждым тяжелым шагом грудь Мэдлин сжималась все сильнее.

— Мне самому вас вытащить?

— Что я сделала не так? — вымолвила она дрожащим голосом.

Граф наконец остановился. Вздохнув, он отвел взгляд, и в нем мелькнуло колебание.

— Вы ничего не сделали…

Впервые она увидела в нем проблеск подлинного человеческого смятения. Но это мгновение исчезло так же быстро, как возникло, и в следующую секунду он снова отдал приказ.

— Никогда больше не входите сюда без разрешения. Понятно?

Мэдлин смогла лишь испуганно кивнуть.

На следующий день дверь в комнату с роялем оказалась заперта. Стоя перед ней, отрезанная от крошечной крупицы радости, которую успела для себя отвоевать, она почувствовала, как унижение навсегда отпечатывается в ее душе. Мэдлин разрывали противоречивые желания — немедленно подняться на третий этаж и потребовать объяснений или же никогда больше не видеть его ужасного лица. Даже мысль о странно противоречивом выражении графа Ноттингема заставляла ее вспыхивать от праведного возмущения.

Но вскоре гнев угас. Его место заняло смирение, тяжелым грузом опустившееся на прежде легкую душу.

***

Неделю спустя ее разбудила легкая суета в переднем саду поместья. Редкий звук жизни заставил ее выйти наружу, чтобы узнать, в чем дело. Под ослепительным солнцем рабочие заносили в дом концертный рояль. Лакей Чарльз стоял рядом и руководил ими, стараясь, чтобы при переноске не пострадала остальная мебель.

— Что это? — спросила она.

— Рояль, миледи.

— Я вижу, что это рояль. Я спрашиваю, зачем он здесь, — ответила Мэдлин. Граф что-то задумал, и ей нужно было понять, что именно.

Чарльз неловко склонил голову.

— Его светлость… — начал он и, приблизившись, понизил голос, будто доверял ей тайну. — Его светлость велел доставить его в дар вам, миледи.

Его светлость. Граф Ноттингем. Ее муж.

Его поведение оставалось загадкой, хотя в нем прослеживался определенный порядок, каким бы странным он ни был. За вспышкой необузданного гнева неизменно следовал подарок. Сначала щенок — Цезарь, теперь рояль.

Мэдлин почувствовала, как ее растерянность становится глубже.

Так он пытался просить у нее прощения? Возможно, но извинения произносят лицом к лицу. Здесь чувствовалось нечто иное. Ей почти начинало вериться, что супруг обращается с ней как с нежеланным питомцем, которого не решается выставить за дверь.

У ее ног заскулил Цезарь, встревоженный присутствием чужих людей и незнакомых запахов. Подняв щенка на руки, она неожиданно поймала себя на желании, чтобы и ее кто-нибудь так же прижал к себе и укрыл от всего происходящего.