Онлайн чтение книги Искупление графа Ноттингема The Redemption of Earl Nottingham
1 - 3

Мэдлин в возрасте двадцати двух лет

Она не всегда презирала своего мужа.

Хотя она знала, что никогда не сможет по-настоящему его полюбить, ей хотелось быть хорошей супругой. В конце концов, любовь не обязательно служит основанием прочного брака. Существуют и иные пути. Ее личная мечта — в которой она теперь видела наивность — состояла в том, чтобы вернуть раненого мужа на правильный путь. Она стремилась стать верной и мудрой женой, которую все будут превозносить.

Ее скромная мечта, подобно игрушечной лодочке, собранной невинным ребенком, вскоре разбилась о каменистый берег действительности. Подобно маслу и воде, они были обречены существовать порознь.

В ночь после свадьбы граф даже не явился в ее спальню. Тогда Мэдлин разрывалась между облегчением и мучительным унижением. Мысль о супружеском долге пугала ее, но столь явное отвержение оставило горький осадок позора.

Его отчуждение не ограничилось брачной ночью.

Граф не желал проводить с Мэдлин ни единого мгновения. Он всегда обедал один в своем кабинете, и между ними никогда не было неспешных бесед за чашкой чая. Они никогда не играли вместе в теннис, не обсуждали хозяйственные дела и не разделяли ни одного занятия, какие обычно сближают супругов.

Лишь спустя месяц после свадьбы Мэдлин удалось заговорить с ним, да и то это скорее было столкновение, нежели разговор.

В конце концов она застала его в кабинете и не дала уклониться от разговора. Он откинулся в большом кресле и смотрел на нее так, словно перед ним стояло привидение.

— Вы забыли обо мне? — спросила она с негодованием. — О своей жене?

Его бледное, исхудавшее лицо зловеще мерцало в отблесках камина.

— Я не забыл, — ответил он усталым голосом.

Мэдлин прикусила губу от досады.

Этот его тон. Он насмехался над ней, словно весь их брак с самого начала был лишь издевкой. Ей хотелось обрушиться на него с упреками, но она понимала: стоит дать волю гневу — и ее отчаяние станет слишком очевидным.

— Мне совершенно нечем заняться.

Изобразить хрупкую леди, изнемогающую от скуки, было единственным протестом, на который она решилась. Когда граф не ответил, в сердце Мэдлин вспыхнул холодный страх. Его обращение с ней — равнодушное до бесчеловечности — всколыхнуло воспоминания о слухах, которые она слышала. Говорили, что в окопах войны он превратился во что-то, напоминающее чудовище Франкенштейна. И даже теперь она не исключала вероятности, что муж вскочит и задушит ее.

Но граф по-прежнему молчал, и это молчание длилось целую вечность; он смотрел на собственную жену немигающим, безжизненным взглядом, подобным стеклянным глазам охотничьих трофеев, украшавших стены. Затем он криво улыбнулся и повернулся так, что пламя осветило жуткие шрамы, изуродовавшие половину его лица.

Беззвучное движение заставило Мэдлин бежать из проклятой комнаты. Она стремительно понеслась по коридору, не сбавляя шага; глаза жгло от стыда. И все же она удержала слезы — она больше не была ребенком, который может плакать из-за чудовищ.

Как бы ни был велик ее страх, теперь от него осталось лишь глубокое унижение. Обратиться в бегство с такой детской поспешностью… Она и впрямь была трусихой.

На следующий день дворецкий Ноттингемского поместья преподнес ей щенка — поступок, который иначе как насмешкой над ее чувствами истолковать было невозможно. Ей казалось, будто она слышит мысли графа так ясно, словно он стоял рядом и, склонясь к ней, источал свой ядовитый шепот:

Если ваша жизнь столь пуста, вам следует искать утешения в этом щенке, а не ждать участия от мужа.

Его дар был заявлением.

Такой будет их жизнь, и ей придется с этим смириться.

Прижав дрожащего щенка к груди, Мэдлин закрыла глаза, желая исчезнуть из мира — раствориться, как слезы под дождем.

***

Мэдлин в возрасте семнадцати лет

— Тебе нехорошо?

В голосе отца отчетливо слышалось раздражение.

Он, должно быть, счел весьма кстати застать дочь на прогулке, учитывая его рвение снискать расположение Иэна Ноттингема. Случайная встреча позволяла представить прекрасную дочь раньше, чем это могло бы произойти при иных обстоятельствах, однако барон не подумал о том, сколь комично очевидными могли показаться гостю его действия.

С высоты прожитых лет и приобретенного опыта Мэдлин находила поведение отца по-детски наивным. Более того, размышляя о прошлом, она ясно видела, насколько далек ее нынешний мир от мира лорда Ноттингема.

И до войны, и после нее Ноттингемы пользовались высочайшим уважением. Их вложения в Америке процветали, а славу семьи укрепляло и то, что графа чествовали как героя войны. Хотя сама война в этот момент была лишь едва различимой тенью на горизонте, престиж их рода оставался непоколебимым.

Позднее, став грозным затворником, могущественный граф Ноттингем убедится, что подобное высокое положение — обоюдоострый меч. В обществе множились слухи, и шепотом передавались истории о том, будто он дергает за нити мировой политики, словно зловещий кукловод, скрытый за занавесом.

Нетрудно было представить, откуда зародились подобные рассказы. Семья Ноттингемов и их деловая империя обладали таким подавляющим богатством, что Мэдлин едва могла вообразить его пределы. Когда она была замужем за Иэном Ноттингемом, она могла иметь любые материальные блага — платья, сшитые по ее меркам, украшения по особому заказу, обувь всех фасонов и цветов. Но роскошь требует зрителя, способного ею восхищаться, и вскоре она наскучила ей, утомив своей пустотой.

Если же говорить о настоящем, то сам факт, что отец сопровождал Иэна Ноттингема в их поместье, был беспрецедентным. Да, Роэнфилды и Ноттингемы были знакомы, но их связь оставалась поверхностной и держалась главным образом на стараниях барона. Разрыв между двумя семьями был слишком велик: сходные по облику судьбы, они были несопоставимы по масштабу.

Брак Мэдлин с Иэном Ноттингемом до ее возвращения в прошлое стал возможен лишь потому, что тяжелые ранения, полученные им на войне, лишили его положения одного из самых завидных женихов. И даже теперь она не могла постичь, почему он выбрал именно ее, ибо даже в своем сломленном состоянии граф оставался человеком, стоявшим неизмеримо выше баронской дочери.

Погруженная в размышления, Мэдлин молчала, и отец нетерпеливо прочистил горло, стараясь вернуть ее внимание к насущной задаче — занимать беседой лорда Ноттингема. Прежде чем она успела собраться с мыслями, Иэн сам нарушил тишину.

— Я слышал, вы питаете особый интерес к верховой езде, лорд Роэнфилд.

Разговор неожиданно отступил от прежних рассуждений об Италии, но барон охотно подхватил новую тему.

Вскоре они уже спорили о достоинствах норфолькских рысаков (1) и чистокровных верховых лошадей, а также о том, какой тип седла следует считать наилучшим. В занятиях, требующих физической ловкости, отец не блистал, однако верховую езду ценил за ее изящество и внешний блеск. Иэн же, напротив, казался искренне увлеченным самим искусством езды.

Это открытие стало для Мэдлин неожиданностью, ибо она никогда не воспринимала его как человека деятельного. За годы их брака он почти не покидал поместья, уединяясь в своих покоях наверху, и разве что изредка выезжал по делам.

Пока двое мужчин обсуждали породы лошадей, Мэдлин вновь погрузилась в мысли, а карета тем временем стремительно приближалась к поместью.

***

Когда они вышли из кареты, главный дворецкий Роэнфилдов, Фредерик, почтительно поклонился.

— Надеюсь, ваше путешествие было приятным, милорд.

— Вполне, Фред. Более того, я встретил в Лондоне лорда Ноттингема. Оказалось, у него дела в наших краях, и я настоял, чтобы он посетил нас. Приготовьте, пожалуйста, все лучшее к чаю.

— Как прикажете, милорд.

Мэдлин попыталась удалиться, сославшись на недомогание, однако отец не пожелал слушать.

— Почему бы тебе не сыграть для нас на фортепиано? — спросил он, не сводя с нее настойчивого взгляда.

— Мне и впрямь следует прилечь.

— Тогда покажи лорду Ноттингему поместье, — предложил он тоном, в котором просьба звучала как приказ. — Ты ведь всегда стремишься продемонстрировать свои картины.

— В этом нет необходимости, — неожиданно вмешался Иэн, тем самым избавив ее от затруднения. Он держался так, словно ему было равно, но легкое раздражение семейной сценой все же сквозило в его спокойствии.

После столь прямого отказа со стороны молодого лорда барону не оставалось ничего, кроме как уступить. Он метнул в сторону Мэдлин резкий взгляд, безмолвно выражая недовольство, и удалился в гостиную.

Иэн Ноттингем не удостоил Мэдлин прощальным взглядом.

Поднимаясь по лестнице, она украдкой наблюдала за тем, как двое мужчин оживленно беседуют за чаем. Даже случайному наблюдателю было ясно, что разговор ведет отец.

Лорд Ноттингем выглядел утомленным дорогой. Его поза выдавала ленивую усталость, почти переходящую в скуку. Черные как смоль волосы качнулись, когда он слегка наклонил голову и скрестил длинные ноги; он лениво пошевелил пальцем, стараясь выглядеть заинтересованным, пока барон пространно рассуждал о лошадях.

Видеть бывшего мужа столь терпеливым было для нее непривычно.

И все же она не позволила его нынешнему облику поколебать себя. Мэдлин надеялась, что после этого краткого визита их пути больше никогда не пересекутся. Поднимаясь по лестнице, она вновь и вновь повторяла это желание.

Пусть мы больше не встретимся — даже во сне. Для нас обоих будет лучше, если мы останемся всего лишь знакомыми.

Еще до наступления ночи он уехал из поместья. Когда стук копыт и колес растаял в прохладном ночном воздухе, Мэдлин приготовилась ко сну. Однако, лежа в постели, она невольно задумалась, не ошибается ли. Теперь, когда ей дарована новая жизнь, возможно, следовало бы вмешаться в его судьбу и не позволить ему вновь ступить на тот же мрачный путь.

К счастью, эта мысль и сопутствующее ей чувство вины оказались мимолетными.

В этой жизни у Мэдлин не было ни средств, ни желания спасать Иэна Ноттингема. Она решила держать их пути раздельно и сосредоточиться на том, чтобы чинить собственную судьбу — стежок за стежком.

***

(1) Ха́кнэ, га́кне (англ. hackney) — английская упряжная порода лошадей, выделенная в 1883 году. Лошади этой породы известны характерным грациозным ходом и используются в прогулочных упряжках и спортивной езде в экипажах. Старое название породы — норфолькский рысак.