Онлайн чтение книги Искупление графа Ноттингема The Redemption of Earl Nottingham
1 - 4

Мэдлин в возрасте двадцати шести лет

Прошло четыре года. Четыре года брака с ним. Четыре года в этом мрачном особняке, где она оставалась словно вне времени, пока мир стремительно менялся. Каждый ее день был точной копией предыдущего.

Когда она читала газету, старательно отутюженную дворецким, каждая следующая страница вызывала у нее новый вздох изумления.

Жизнь в Лондоне лежала далеко за пределами того, что Мэдлин могла себе представить.

Американский джаз брал мир штурмом, увлекая за собой всевозможные неприличные веяния. Подумать только: женщины коротко стригли волосы, словно мальчишки, и расхаживали по улицам в юбках, открывавших колени! Уже одно это было вопиющим нарушением этикета. А уж то, как мужчины и женщины собирались вместе и в танце тесно прижимались друг к другу, и вовсе не укладывалось в ее представления о приличиях. Все это не шло ни в какое сравнение с исполненными достоинства бальными залами, которыми когда-то жило высшее общество.

Отец пришел бы в ужас от подобного, будь он еще жив. Однако он уже перешел за великую завесу, а живые продолжали идти своими путями — даже столь недобродетельными, как те, которыми шла лондонская молодежь.

Никто не в силах изменить ход времени, и исчезновение аристократии в анналах истории казалось неизбежным. Послевоенный мир двигался слишком быстро — он кружился, подобно вышедшей из-под контроля карусели, — и Мэдлин была неподвижна посреди этого бешеного вращения. Порой ей казалось, что она — зритель, оставшийся в пустом театре после того, как спектакль давно окончился. Не раз ей приходило в голову, что, быть может, она даже более одинока, чем сам Иэн Ноттингем. Он яростно восставал против мира, который так жестоко с ним обошелся, тогда как она сделалась покорной. Сама того не заметив, Мэдлин свыклась с пределами своей клетки. Но и слишком строго судить себя за это она не могла: что бы ни творилось во внешнем мире, ее жизнь по-прежнему оставалась устроенной и обеспеченной.

Вскоре после свадьбы Мэдлин начала ухаживать за розарием. Поначалу за этим занятием стояла наивная надежда. Ей верилось, что если удастся вернуть к жизни запущенный сад, то, возможно, и граф переживет подобное возрождение. В ее мечтах яркие розы проникали в холод его искалеченного сердца и извлекали оттуда радость, рожденную их чистой красотой и жизненной силой. Кто знает, может быть, они даже пили бы чай и говорили о цветах, находя в этом недолгое спасение от их общего страдания.

Но теперь она понимала это куда яснее. С самого начала все ее попытки были напрасны. Супруг проявлял полное равнодушие к ее увлечению. Иногда Мэдлин даже думала, что в том, как он оставлял без внимания все, что было ей дорого, проявлялась своеобразная, но удручающая доброта.

В конце концов сад стал для девушки личным убежищем, защищавшим ее от шума эпохи.

— Мистер Харрисон, — позвала она.

Бенджамин Харрисон был садовником Ноттингемского поместья и единственным слугой, которого Мэдлин наняла сама. Это было редким послаблением со стороны графа, желавшего держать всех слуг под строгим контролем. Он позволил ей эту малую свободу лишь потому, что в доме не было никого с опытом садоводства.

— Да, миледи? — мягко отозвался мистер Харрисон, подходя к ней.

При всей своей суровой наружности он оказался человеком неожиданно тонкой натуры. Достаточно было посмотреть, как его грубые руки обращаются с хрупкими бутонами, чтобы невольно исполниться к нему уважения.

— Что скажете? — спросила Мэдлин, приподнимая сломанный стебель. — Вам не кажется, что его переломили намеренно?

В руках она держала великолепную кремовую розу сорта «Мэнсфилд Парк». Один из тщательно взлелеянных стеблей был сломан, и в ее взгляде ясно читалась уверенность: это сделано умышленно.

— Похоже на то. Как жаль, — произнес мистер Харрисон, негромко щелкнув языком. — И все же странно. У других нет причины бывать в этой части сада. Кто бы мог это сделать?

Дело было не только в уединенности этого места; никто из живших поблизости не осмелился бы повредить розы Ноттингемского поместья, получившего прозвище «проклятый дом». Горожане пересказывали истории о призраках викторианской эпохи, якобы обитавших здесь, и о проклятии, нависшем над Ноттингемами и приведшем их к упадку. Подобные слухи, какими бы неправдоподобными они ни казались, удерживали жителей от того, чтобы ступать на их землю.

По правде говоря, Иэн Ноттингем был куда страшнее любого вурдалака или полтергейста. Самому графу, вероятно, это было совершенно безразлично, но по деревне о нем ходило множество жутких слухов. Поговаривали, будто он кровожадный еретик вроде Дракулы, а кто-то всерьез верил, что он постоянно беседует с духами своих покойных брата и сестры.

Учитывая такую зловещую репутацию, трудно было поверить, что кто-то осмелится проникнуть во владения Ноттингема лишь затем, чтобы сорвать цветок.

Но пропажа розы не огорчила Мэдлин; напротив, в ее сердце зародилась странная надежда. Если кто-то и вправду сорвал цветок — а она почти не сомневалась в этом, — то пусть он принесет тому человеку счастье, которого она сама была лишена.

***

Мэдлин в возрасте семнадцати лет

В семнадцать ей предстояло выйти в свет и предстать перед высшим обществом Лондона. Однако если все пойдет прежним путем, ее дебютный сезон окажется обречен: вскоре разразится война. Зная будущее и не имея силы его изменить, Мэдлин Роэнфилд металась между надеждой и отчаянием с той же неотвратимостью, с какой часовая стрелка в гостиной отсчитывала часы.

До того момента, когда волна войны накроет весь мир, оставались считанные месяцы, и она размышляла о том, что в ее власти изменить. Избегать Иэна Ноттингема было сравнительно легко, однако отцовское банкротство и последовавшее за ним самоубийство представлялись ей неизбежными при любом исходе.

Вернувшись сюда со знанием грядущего, она не могла не признать: Роэнфилды — динозавры. Подобно древним исполинам прошлого, их семье тоже было предназначено уйти в историю. Отец напоминал ребенка, зажавшего уши ладонями, — он предпочитал наслаждаться жизненными удовольствиями, сознательно отставая от времени. И если на него нельзя было положиться в том, чтобы изменить судьбу семьи, Мэдлин ничего не оставалось, кроме как самой искать способ помочь Роэнфилдам приспособиться.

Ночь за ночью она подсчитывала расходы и имущество семьи. Не зная принципов двойной записи в бухгалтерском учете, она составляла простые списки. В одной колонке записывала домашние расходы, в другой — имущество и средства. Итог был ясен сразу: чтобы выстоять, им предстояло пойти на суровые сокращения.

Если бы удалось продать дом и земли, вырученных денег, возможно, хватило бы на переезд в небольшой коттедж. Но прежде всего следовало найти покупателя. Не исключено, что успех принесла бы попытка предложить имение американцам: за вещь, которая приходилась им по вкусу, они, как известно, без колебаний переплачивали.

Однако важнее всего было обуздать отцовскую страсть к расточительству и азартным играм. Остановить войну было бы проще, но Мэдлин не могла выбирать, с чем ей сражаться, — во всяком случае, если она хотела создать более светлое будущее для себя и барона.

Отец застал ее сгорбившейся над письменным столом в гостиной, где она вела настоящую битву с бумагами.

— Мэдлин, дочь моя, — произнес он, и в его взгляде мелькнул странный блеск. Кому-то его лицо могло показаться приятным, но Мэдлин видела в этих чертах лукавство, почти злобу. — Не пора ли тебе выйти в свет?

Поначалу девушка не удостоила отца ответом. Она вовремя сдержалась и не произнесла того, что первым пришло на ум: что он появился очень кстати, потому что ей действительно нужно многое с ним обсудить, и дебют в свете в этот перечень отнюдь не входил.

— Обязательно ли нам ехать в Лондон? Высшее общество и без того стоит на пороге краха, — сказала она наконец.

Лицо отца исказило изумление.

— Что с тобой происходит в последнее время?

— Что вы имеете в виду?

— Целыми днями ты зарываешься в бумаги, а стоит мне показаться, как начинаешь твердить о сокращении расходов. Дочь моя, это на тебя не похоже. Ты рассуждаешь, как простолюдинка, и к тому же отказываешься от замужества? — Он подался вперед и шепотом спросил: — Ты ведь не решила стать аскеткой?

— Я вовсе не заявляла, что не собираюсь выходить замуж, — воскликнула она, глядя на него с отвращением.

Неужели его заботит только это?

— Отказ дебютировать в свете — это, по сути, отказ от замужества, неужели ты сама этого не понимаешь? Ты что же, думала, будто у нас уже припасен для тебя жених? Мэдлин, тебе пора смотреть на вещи трезво, — укоризненно сказал отец, но вдруг широко распахнул глаза, когда его осенила внезапная мысль. — Если только у тебя не появился любовник, и тогда...

— Отец! — воскликнула она, зажмурившись в попытке обуздать гнев. Как бы ни старалась она быть к нему снисходительной, он снова перешел черту. — Все совсем не так!

Но он не отступал.

— Я приобрел лондонский таунхаус ради тебя. Надеюсь, ты это понимаешь.

— Кстати об этом, — ровно ответила она, — я полагаю, нам следует его продать.

— Вздор! — вспылил он.

Однако и Мэдлин не собиралась уступать.

— И прошу вас отказаться от намерения инвестировать в вино.

Девушка ясно сознавала, что в глазах отца теперь окончательно лишилась всякого рассудка. Но если уж ей суждено было поступиться достоинством и благопристойностью, она решила идти до конца. Ее слова попали в больное место, и отец схватился за шею: в присутствии своей упрямой дочери он неизменно чувствовал, как у него поднимается давление.

— Откуда ты вообще об этом знаешь? — выдохнул он, багровея. — Я никогда не обсуждал с тобой дел.

— Мне известно больше, чем вы думаете, — ответила она уклончиво. — И это вложение обречено.

— Если ты тайком читаешь мою корреспонденцию, я глубоко разочарован. Как бы ты ни узнала, это не предмет для дамского внимания. Решение скоро примут через солиситора (1), мистера Мортона. Тут уже ничего не изменить.

Мэдлин резко поднялась, и стул со скрипом отъехал назад. Ей не требовалось зеркало, чтобы понять, каким жестким стало ее лицо.

— Отец, если вы вложите деньги в это винное предприятие, тогда я…

— Тогда что?

— Я никогда не выйду в свет, — сказала она и для пущей убедительности топнула ногой. — Никогда.

— Боже правый… — прошептал отец, отступая, будто его охватила слабость.

Слова дочери заставили барона учащенно дышать; он сверлил ее взглядом, будто между ними шло немое состязание. Той кроткой и благовоспитанной Мэдлин Роэнфилд, которую он когда-то знал и любил, больше не существовало. Теперь перед ним стояла молодая женщина, без тени снисхождения бросавшая ему вызов.

— Я и замуж не выйду, — сказала она. — Обещаю.

— Ты заходишь слишком далеко, Мэдлин! Слишком, слишком далеко!

Отец пустился в пространные объяснения о том, как он подыскал превосходное шато во Франции и насколько надежен виноградарь.

Мэдлин не желала этого слушать.

— Война уже на пороге, признаете вы это или нет, и очень скоро эти виноградники обратятся в пепел, — резко сказала она. — Если вы будете упорствовать, у меня не останется иного выбора, кроме как уйти в монастырь.

— Мэдлин Роэнфилд! — закричал отец, хватаясь за грудь. — Ты невыносима! Немедленно ступай наверх! Ты будешь сидеть в своей комнате!

— Запирайте меня сколько угодно, — крикнула она в ответ, устремляясь к себе. — Все равно у меня нет приданого.

Так началась ее двухнедельная голодовка.

Когда светский сезон уже маячил на горизонте, а дочь грозила постригом, барону все же пришлось уступить. Опасаясь, что Мэдлин приведет угрозы в исполнение, он отозвал свои инвестиции. Чтобы заставить ее снова есть, он сжег контракт у нее на глазах, а затем разослал письма, официально отказываясь от притязаний на долю в винном предприятии. 

При всех своих недостатках барон любил свою дочь. На этот раз именно эта слабость спасла его.

Что до Мэдлин, она не была так истощена, как старалась показать. Если бы не ночные вылазки в комнаты прислуги, где она тайком добывала себе немного хлеба, ей бы не удалось так долго выдержать этот протест и в конце концов добиться своего.

Предотвратив начало полного разорения, девушка почувствовала облегчение, хотя понимала, что это лишь первый шаг. Продажа поместья, дома в Лондоне и земель могла отсрочить банкротство, но чтобы обеспечить себе по-настоящему надежное будущее, ей все равно пришлось бы выйти замуж за состоятельного человека. Но стоило изложить этот план так прямо, как он начинал казаться пугающе пустым. Неужели ее жизнь можно было распланировать столь легко? И неужели один лишь подходящий мужчина действительно мог подарить ей долгое и счастливое будущее?

Подходящий человек…

Тревога медленно подтачивала ее изнутри.

Соберись, Мэдлин Роэнфилд. Ты никого не обязана спасать, тем более его.

Никакая логика не требовала от нее вмешиваться в трагическую участь Иэна Ноттингема. Однако, если события вновь пойдут прежним путем, он уйдет на войну, в окопах его настигнет шрапнель, а чудовищные ожоги оставят на нем шрамы на всю жизнь. В Англию он вернется тяжело искалеченным — не только телом, но и душой.

Если одно ее слово способно изменить это будущее, обязана ли она его произнести?

***

Солиситор (solicitor) — это квалифицированный юрист в Великобритании и странах с английской правовой системой, предоставляющий широкий спектр юридических услуг, консультирующий клиентов и подготавливающий материалы для дел. В отличие от барристеров (судебных адвокатов), солиситоры — первая точка контакта для клиентов, готовят договоры и представляют интересы в судах низших инстанций.