Он был богом жизни, поэзии и света. Владыкой Дельф, повелителем Тенедоса. Тот, кто претендовал на власть над всем сущим и над всем, чему суждено быть. Бог поющей лиры, смертоносного лука и нежного искусства врачевания. С каждым шагом, когда его пята вдавливалась в землю, игривые шёпоты гениев места поднимались озорным хором.

Обычно он мог бы уделить мгновение, чтобы насладиться проделками крошечных духов, но не сегодня. Сегодня у него не было досуга. Феб поднимался по склону горы с неумолимой, тихой поспешностью. Он не был ограничен хрупким телом смертного, да и не был строго привязан к этой физической форме.

Двигаться так, обременённый трудом и необходимостью эффективности, по его собственным бесконечным меркам было глупой тратой времени. И всё же, даже в пределах неизмеримого простора его вечности, смена дней и месяцев всё ещё имела значение. Он поднял взгляд, его глаза уже были полны глубокого, водянистого сапфира предрассветного воздуха, и устремил их на крутой склон горы.

Ближе к вершине виднелось каменное строение, маленькое и странной формы. Это было жилище одной из первых богинь — дочери Геи, Матери-Земли, и Урана, Отца-Неба. Обитель почти неприлично скромная для существа такого величия.

Он сократил оставшееся расстояние на одном, незаметном вздохе. Священный огонь храма погас много веков назад, и слава богини теперь была не больше, чем шёпот, носимый ветром. Но это зрелище не принесло нового опустошения его сердцу.

Богиня, по правде говоря, казалась вполне довольной своим упадком. А что касается его? Он просто обитал в более грандиозных, более славных руинах. Феб остановился у скромного дверного проёма.

─── ⋆⋅☽⋅☀︎⋅☾⋅⋆ ───

— Дочь Великой Матери.

Тишина.

— Ваш ученик желает говорить.

После его с трудом завоёванного восхождения дверь наконец уступила. Он вошёл в святилище, безмолвное и пустое, лишённое прислуживающих нимф. Он пересёк маленький дворик, где ждали лишь несколько синих птиц, и наконец достиг внутренней комнаты богини.

— Фемида.

Богиня Закона, её глаза были скрыты белой тканью, открыла объятия в знакомом, материнском жесте. Феб двинулся к ней, принимая объятие. Мимолётное тепло было неожиданным утешением.

— Мой Пифий.

Пифий. Это имя было его — он получил его, когда убил Пифона, змея-чудовища Парнаса. Это был титул, лишь недавно принятый смертными, знак того, что её слепота не означала, что она полностью оторвана от мира людей. Феб слегка, едва заметно пожал плечами.

— Вы всё ещё сохраняете живой интерес к неуклюжим драмам своего ученика.

— Ты поднял достаточно шума, Пифий. Твоя слава достигла даже уединённой долины этой старой женщины. Было бы трудно не знать.

— Ах. Да. Ваши духи довольно болтливы.

Феб заботился о ней, направляя её руку и подводя к простому трону. Родословная была долгой и священной: первое пророчество перешло от Геи к Фемиде, а от Фемиды — к нему, Фебу Аполлону. Так же как Фемида унаследовала Дельфы от Матери-Земли, так и Феб унаследовал их от Фемиды.

Сила, которой он владел, — ослепительный дар пророчества, ослепляющее сияние просвещения, — всё это сначала принадлежало Фемиде. Даже сейчас, хотя её слава угасла и её пророческое зрение померкло, казалось, что скрытые глаза богини пронзают фасад и проникают в самое сердце Феба.

Она была больше, чем просто предшественницей, уступившей ему свои владения. Всему, что он знал о мудрости, он научился у её колен. Не от своего могущественного отца Зевса, не от своей родной матери Лето. От Фемиды.

— И поэтому, твоя внутренняя суть для меня так же ясна, как линии на моей собственной ладони.

— Вы сохранили эту старую, ужасную привычку, — возразил он с ноткой сухой горечи в голосе. — Заглядывать в сердца других, как вам вздумается.

— Ты не можешь скрыть от меня ни одной тени, если только ты действительно не пожелаешь этого, — мягко сказала Фемида. Это было ложью. Феб навсегда оставался тем неловким, неуклюжим ребёнком в её присутствии.

Она была единственным советником, которого Зевс действительно слушал, хранительницей божественных указов, правительницей всех законов и обычаев, самой карательницей лжи. Никто, кто стоял перед Фемидой — даже сын Зевса, — не осмеливался предаваться грубому самообману.

Даже он сам.

— Ты прибыл в таком растрёпанном состоянии, Феб, — пробормотала она. — Полагаю, ты надеялся, что кто-то заглянет и найдёт ключ.

Фемида подняла руки, протягивая их, словно желая наконец ощутить реальность его формы. Её пальцы парили возле его лица. Под мягкой слепотой её век она разворачивала его разум, нанося на карту его скрытые очертания.

Это было ошеломляющее унижение для него, прославленного Бога Пророчества и Мудрости. Оракулы всего мира текли через него, и всё же он оставался совершенно слеп к своему собственному будущему — но это было только будущее.

— …Вы думаете: «Что мне делать с этим безнадёжным глупцом?»

— Ты так остёр.

— Перестаньте шутить, — вздохнул он, горечь ушла из его голоса. — Я лучше всех знаю, насколько глуп я сейчас.

Он был богом, но у него не было ясного понимания корня собственного безумия. Он жил день за днём, словно дрейфуя по бескрайнему океану, потеряв само знание о себе. Потерял себя. Это был абсурд — космическая шутка, — учитывая, что он хвастался, что все знания мира принадлежат ему.

Он просто проходил через движения. Солнце, восходящее и заходящее. Колесо колесницы, вращающееся, бесцельно описывая предсказуемый круг, тратя вечность, только чтобы вернуться в то же мучительное место. К ней. К сердцу, которое никогда не уступит.

— Там так густо, что я едва вижу сквозь туман.

Фемида убрала руки от его лица. Улыбка, которая приветствовала его, исчезла, теперь её губы были плотно сжаты в серьёзную линию.

— Ты уничтожишь всё, если продолжишь этот путь, Аполлон.

— Разве я уже не уничтожил? — пробормотал он, самодовольная усмешка исказила его черты.

Фемида издала резкий звук языком — жест, не допускающий веселья. 

— Слепота никогда не была твоей врождённой природой.

— Я не понимаю ваших слов, Фемида.

— Эта самая тупость и есть твоя новая природа, Феб. Знаешь ли ты, что совершил одну маленькую ошибку?

Феб прищурился, не в силах сразу уловить её смысл. Фемида внезапно издала резкий смех.

— Прежде чем ты расточал свою неразборчивую привязанность на бедную дочь Пенея, тебе следовало сначала увидеть суть самой слепоты.

— Я просто слишком сильно люблю её.

— Понимаешь ли ты, что эта чрезмерная, отчаянная любовь — это последствие твоего единственного акта пренебрежения к простому ребёнку?

Тишина. Мучительная, абсолютная.

Его выражение разбилось, мгновенно омрачившись. Воспоминание, острое и не такое уж давнее, поразило его, как молния.

— Любовь — величайшее провидение из всех, — пробормотал он.

Насмешка, резкая и быстрая, сорвалась с его губ, как вздох. 

— Ваша власть — провидение, как время.

— Она больше, чем время. Вечность — это всего лишь день, бесконечно повторяющийся. Даже верховные боги Олимпа подчинены времени, которым правит мой смиреннейший слуга, но какой бог скован вечностью твоей любовью?

— …Неужели это всё, что есть?

Фемида не дала ответа, просто подняла свои слепые глаза и устремила взгляд на него. Этот жест обычно был достаточен, чтобы успокоить беспокойную энергию внутри Феба, но теперь он был слишком потерян в акте насмешки над собственным падением.

Эта — эта унизительная, жалкая, всепоглощающая слепота — вышла из колчана незрелого юноши. Работа сверкающей, глупой игрушки. Фемида, единственная провидица, которая могла пронзить его душу, подтверждала это.

— Оружие в твоей руке — не великий лук, подобный твоему, Феб. И сила, которой ты владеешь, — всего лишь игрушка, как и его маленький игрушечный лук.

— Вы говорите мне, что то, что разрушает меня, — не что иное, как мелочная, детская шалость того мальчика?

— Любовь, — сказала Фемида, без жалости и осуждения. — По своей сути является игрушкой.

Фемида, ставшая свидетельницей полной дуги прошлого, просто пожала плечами и медленно поднялась со своего места. За окном небо Эос наконец уступало место истинному рассвету. У Феба оставалось мало времени.

— То, что ты проигнорировал в тот день, было не ребёнком.

Пауза.

— Это была «любовь», которая теперь сжимает твоё горло.

Феб встал, не бросив взгляда на небо. Он уже повернулся, чтобы покинуть святилище нетерпеливыми шагами, когда голос Фемиды остановил его, на мгновение взяв в плен.

— Феб. Это можно исцелить.

Он ждал, дыша неглубоко.

— Стрела Эроса оставила тебе рану, не больше. Нет целителя, к которому можно обратиться за раной, нанесённой богу, но тебе повезло. Ты держишь силу исцеления в своих собственных руках.

Тишина длилась, густая и тяжёлая.

— В конечном счёте, только ты можешь исцелить себя — и если ты потерпишь неудачу, никто в этом мире никогда не сможет этого сделать.

Феб стоял совершенно неподвижно долгое мгновение, лишённый дара речи. Затем он заговорил, вопрос был едва слышен.

— …Нужно ли это исцелять?

Фемида выглядела искренне удивлённой — реакция, которой он не ожидал. Феб полностью повернулся к ней лицом. В отличие от его лихорадочного состояния при прибытии, его самообладание теперь было полным, нежным и ближе к его истинной, возвышенной форме.

— Я уже поражён, — просто сказал он. — И у меня нет желания бежать от этой болезни.

Когда это было впервые?

Он внезапно увидел это снова: тот странный, влажный рассвет, когда она бежала в его владения. Как её фигура появилась, раздвигая ветви, мокрые от росы; быстрые, рваные вдохи, которые она делала из влажного воздуха; выражение полнейшего ужаса в её широких, растерянных глазах.

Была ли это просто любовь? Был ли это тот момент? Его сознание, теперь поразительно ясное, перебирало воспоминания гораздо более старые — мимолётные, но яркие.

— Хороша добыча?

— Что?

— Я спросил, удачной ли была сегодняшняя охота.

Её невинное лицо, устремлённое на испачканную кровью одежду под его взглядом. Уязвимая, тонкая шея, вспыхивающая румянцем, когда она заметила пятна звериной крови. Когда-то она испытывала перед ним стыд из-за таких вещей.

— Ты, на самом деле…

Он позволил предложению повиснуть в воздухе, тяжкому от обвинения.

— …смотришь на меня так уже очень долгое время.

Её ясные глаза, неспособные встретиться с его взглядом, смотрели прямо в пол, выдавая всё в своём отказе. Изысканное удовольствие наблюдать, как её лицо расцветает стыдом, словно постыдная, сокровенная вина была жестоко обнажена.

— Ты посвятила своё целомудрие моей сестре, — прошептал он, его голос был опасно низок. — И при этом питала вожделение ко мне, её брату.

Она не могла говорить.

— Так не значит ли это, что ты — притворщица?

В тот момент, когда её прекрасное лицо — лицо, закалённое упрямством и гордой преданностью Артемиде, — полностью рухнуло, это доставило обжигающее, искажённое удовольствие. Она никогда не была трудной женщиной. Даже её самонавязанная дилемма была всего лишь игрой изысканной отсрочки.

В моменты после этого, когда она не могла даже поднять подбородок, он чувствовал раздражающий зуд. Он находил способ заставить её поднять его снова. Он предлагал некоторую мягкую доброту, устремлял на неё свой взгляд — безмолвное внимание, невидимое ни для кого, кроме неё.

В тот момент, когда она наконец обретала решимость больше никогда не смотреть на него, он каким-то образом, неизбежно, заставлял её снова повернуться к нему. А затем, внезапно осознавая, что он не может по-настоящему обладать ею — не может даже украсть поцелуй, — необъяснимая вспышка разочарования заставляла его провоцировать её невинное лицо.

И когда её твёрдое самообладание наконец искажалось, ослабленное только им, он выхватывал крупицу тёмного удовлетворения и отворачивался. Словно он сумел вырезать огромную, зияющую дыру в том маленьком, яростно преданном разуме, где укоренилась Артемида. Он чувствовал, что полностью схватил её разум, обладал ею целиком, и гордо шествовал в своей победе.

Затем приходило осознание: это была временная иллюзия. И он начинал ненавидеть её невинное лицо с невыносимой яростью.

В первый раз. Это должно было случиться в один из тех бесконечных дней. В одно из тех бесчисленных, тайных столкновений их глаз. Это началось, когда он впервые пожелал, чтобы её взгляд следил только за ним — когда он входил во дворец Артемиды и искал её лицо прежде всех остальных.

— Ты, на самом деле, уже очень долгое время смотришь на меня так.

Он заметил её глаза, потому что наблюдал за ними очень долгое время. На самом деле, потому что он наблюдал за ней очень долгое время, следуя за её собственным неуловимым взглядом…

Потому что он, возможно, любил её очень долгое время.

Огромная пустота исчезла, смытая, как песок отступающим приливом. Его прославленная мудрость уже была слепа, но теперь, с подтверждением существования стрелы, последние остатки его колеблющегося разума просто улеглись.

Если бы стрела, выпущенная юным богом, превратила его в глупца, который внезапно посвятил всё своё существование беспочвенной, чужой любви, он был бы благодарен. Он бы с радостью исцелил себя. Но то, что Феб обрёл в тот день, было лишь жестоким пробуждением к тому, что он уже носил в себе.

И любовь — любовь была поистине монстром, пожирающим своего хозяина в тот момент, когда её признавали. Она всегда была там, всегда на месте, лишь меняя маску, обнажая зубы и ожидая, чтобы броситься.

— По указу Зевса, ложь никогда не укоренится в тебе. Ты потеряешь опору, если не будешь говорить правду. Так что говори свою правду, какой бы малой она ни была.

— Я не осмелился бы солгать перед вами.

— Феб, — предупредила Фемида.

— Это проклятие, — признался он, слова были небрежными. — Иметь рот, который не может произнести ни единой лжи.

Если бы это проклятие не принадлежало ему, он сказал бы ей давно, что его чувства прошли. Он сказал бы ей, что никогда не хотел её видеть, что не испытывает к ней никакого любопытства. Он поклялся бы исполнить любое её желание — даже если бы это означало, что она никогда больше не увидит его. Он сделал бы это охотно.

В залитом солнцем лабиринте галереи слабое эхо её удаляющихся шагов звенело в его ушах. Безразличные глаза, оглянувшиеся назад, губы, произнёсшие его отвержение, лицо, полностью охваченное ужасом. Если бы только я мог солгать тебе. Тогда он не увидел бы этих вещей. Он не позволил бы ей умереть в одиночестве. Он бы исчез. По-настоящему, он бы исчез. Он безмолвно давал тщетные обеты её удаляющемуся призраку, умоляя в лихорадочных глубинах своего разума: «Так что, пожалуйста, взгляни сюда».

Для некоторых гипотетические рассуждения — что было бы, если — с самого начала бессмысленны, особенно для бога, видящего будущее. Но разум Феба ухватился за другое воспоминание — момент, который казался почти счастливым. Вид её роскошных, вьющихся чёрных волос, спадающих до талии, увенчанных венком из белых цветов и бледно-голубых полевых цветов. Мгновение, когда Дафна была прекрасна — внезапный, ослепляющий шок, — и в следующее же мгновение, когда она бросила на него взгляд, полный глубочайшего презрения.

Он мог бы вырезать всё это идеально, каждую мельчайшую деталь, на стенах этого самого храма. И это не было бы трудной задачей. Слепота, которая теперь стала его недугом — слепота, столь же полная, как её ненависть, — была тем, что позволяло совершить такой глупый, грандиозный акт.

— Если это твой выбор, я не буду тебя останавливать. Однако, Феб, будет ли это воистину благословением для тебя?

— Если бы я хотел благословения, — ответил он, его голос был бесстрастен, — я бы не стал таким порочным человеком.

— Феб.

— Фемида. Я лишь прошу тебя убедиться, что я не отклонюсь от границ твоих законов.

С лицом, полным безмятежности, он попросил благословения у своей наставницы. Фемида вздохнула — звук, похожий на ветер над камнем, — и нарушила границу времени, открывая будущее, которое Феб никогда не мог увидеть для себя. Так же, как он когда-то сделал для своей наставницы.

— Так же, как это постигло тебя сейчас, Тихе — Судьба — однажды постигнет и этого ребёнка.

Он затаил дыхание.

— Возможность, которая никогда не будет дана твоей собственной рукой.

Как песок, ускользающий сквозь пальцы, Дафна в пророчестве тщетно ускользала из его хватки.