— И каков был окончательный приговор Зевса?
— Семь лет.
Тишина повисла между ними.
— Да, я знаю. Это позорно мало.
— А я думал, это… чрезмерно.
Поправка Эроса вызвала лёгкое, едва заметное приподнятие уголков глаз Афродиты — движение, которое всегда означало и великую красоту, и глубокое раздражение.
— Десять полных дней, Эрос. Этот бедный мир не мог увидеть даже проблеска света.
— Если десять дней — это стандарт, мать, то семь лет — несомненно, излишество…
— Деметра была так сокрушена последствиями, что предстала перед Фебом и заявила, что земля больше не доверяет солнцу.
Афродита отмахнулась от возражения сына, снимая украшение с запястья, прежде чем направиться к балкону.
Насколько знал Эрос, его мать никогда не была богиней, которая беспокоилась бы о земном голоде или неурожае. Нет. Её истинные привязанности лежали к девам, служившим ей — невинным или распутным, — к прекрасным смертным на земле, к городам, устраивающим пышные празднества в её честь, к его братьям, к нему самому и, иногда, к её совершенно глупому мужу.
Она не была божеством, склонным к негодованию по поводу дел смертных.
Эрос смотрел, как она удаляется, озадаченный.
— Она была настолько расстроена, что моя обычно горделивая мать отправилась прямо к Зевсу и умоляла его увеличить срок наказания Феба.
Тишина.
— Эрос, ты слушаешь?
Она говорила через плечо, уже вдалеке, но ожидая, что он последует за ней.
— Слушаю.
— Тогда почему молчишь? Он выглядел готовым отменить его в конце, но наказание свершилось. У него больше одного ребёнка. Почему Феб так уникально дорог?
Никакого ответа.
— Другие думают, что ты поражаешь его золотой стрелой каждые десять дней. Он такой ужасный любовник, так легко влюбляется в смертных и причиняет бесконечные несчастья! Семена распутства, которые он разбросал по миру, бесчисленны! Но среди всех его сыновей никто не любим так, как Феб.
Верно. Собственная история интриг Афродиты была легендой, но похождения Зевса оставались непревзойдёнными. Она, по крайней мере, изменяла мужу тихо. Его романы были частыми, грандиозными и оглушительно громкими.
Было вульгарно направлять такую колкость на правителя Олимпа, но насмешка достигла апогея; люди теперь открыто называли Зевса вечной мишенью для стрел Эроса.
Афродита, всё ещё раздражённая, повернулась к нему с изящным, широким жестом.
— И чьи руки куют его всемогущее оружие?
— …Вот оно что, да?
— Что именно?
— Это же всё о Гефесте, не правда ли…
— Ты с ума сошёл?
В тот миг, когда он произнёс благородное имя своего приёмного отца, лицо Афродиты окаменело, последние остатки улыбки стёрлись с него. Он задел за больное.
Все называли Эроса незрелым, но это его мать отказывалась взрослеть.
— Красота сама по себе никогда не стареет и не увядает, и любви нельзя достичь с ясной головой. Такова твоя мать.
Тёплые слова Гефеста об Афродите эхом отдались в памяти Эроса.
Услышав их, он ответил:
— Значит, моя мать совершенно безумна, поэтому она может любить так неустанно, господин Гефест.
Изумление честного бога-кузнеца тогда было полным.
— …Возможно, безумен я.
Голос его приёмного отца — слабый, горький шёпот — коснулся сознания Эроса, а затем призрак его руки, гладящей его волосы.
Была ли это любовь?
Гефест был самым порядочным, самым праведным богом, которого знал Эрос, далёким от любого безумия.
И всё же он назвал себя безумным, говоря о любви к Афродите.
— Если ты скажешь, что ненавидишь мой свет, я низвергну на мир вечную тьму. Я сделаю так, что солнце больше никогда не взойдёт. Если тебе не нравится моя оболочка, я надену любой ничтожный облик…
Да. Только полное безумие могло объяснить такие слова.
Юный бог устремил взгляд вдаль, мысли о Гефесте исчезли в тот миг, когда их сменило воспоминание об отчаянных мольбах Феба. Тепло в его глазах мгновенно сменилось холодом.
— Чтобы найти тебя, я оставил свою вечную обязанность, рискнул своим бессмертием и искал тебя. Я умолял зарю, поклявшись отречься от вечности, если не найду тебя. Весь мир был заперт в вечном рассвете на десять дней — всё ради тебя. И ради того, чтобы ты…
Тишина. Наполненная.
— …Чтобы заставить тебя полюбить меня, я отбросил свою божественность и умолял Афродиту, как простой смертный.
Если бы у Феба было хоть капля стыда, они могли бы хотя бы посмеяться над ним. Но бог разума в последнее время отбросил всякую его видимость.
Вероятно, поэтому он просто ответил нежной улыбкой и кивком, когда Деметра встретила его своими горькими, укоряющими словами.
Точно так же, как Дафна всегда отвечала после того, как пришла к нему.
— …В конце концов, Феб ничего не потерял, — щёлкнула языком Афродита с неодобрением.
— Он потерял сестру. Госпожа Лето в полном отчаянии от того, что они отдалились.
— Артемида дважды заявляла, что если он вернёт нимфу ей для наказания, она забудет все его грехи. Он просто проигнорировал её, женился на нимфе у сестры на глазах и даровал ей бессмертие.
Афродита закончила свою речь с весёлым, почти небрежным видом, словно их отчуждение было самым логичным исходом.
— Как ты думаешь, почему Артемида, как только взошла на Олимп, даже не взглянула на лицо брата и немедленно подала совместную жалобу с Деметрой?
— …Потому что вы подавали её вместе с ними, — парировал Эрос.
Афродита не дрогнула, её выражение было томным и невозмутимым.
— Возможности возвысить праведный голос рядом с добродетельными дамами так редки, не правда ли?
— Вы просто ненавидите Феба.
— Их отчуждение означает, что они полностью отказались от всякой сдержанности и разума. Это было зрелище. Как я могла не радоваться?
Разум и сдержанность. Любовь и удовольствие.
Они были естественной, неизбежной противоположностью. Но Эрос не мог отмахнуться от того, что его мать случайно раскрыла о своём приёмном отце.
Возможно, каждое существо — бог и смертный — жило, неся в себе такой осколок, совершенно не подозревая о его силе.
Афродита вышла на балкон, мгновенно жалуясь на солнце Гелиоса, глядя на небо. Эрос послушал мгновение, затем окликнул её.
— …Кстати, мать.
— Да?
— Феб действительно сделал это?
— Сделал что?
— То, о чём вы сказали, что он умолял вас. Чтобы заставить Дафну снова полюбить его.
— И ты до сих пор думал, что это была всего лишь метафора? — спросила Афродита, её слова были легки, как воздух.
Увидев изумление на лице сына, она позволила себе многозначительную, медленную улыбку.
— Он умолял. Как вор, без единой жертвенной козы, без каких-либо замысловатых обетов о том, что он сделает, если боги исполнят его желание.
— Тогда это не было молитвой.
— Этот высокомерный человек, который больше всего ценил мою власть, сделал это. Всё ради простой любви.
Мысль повисла между ними.
— Это было воистину жалкое, позорное зрелище. Невыносимое.
— Вы бы смотрели, не моргая.
Афродита пожала плечами, словно констатируя очевидную истину мироздания.
— Ты думал, такое зрелище повторится? Он не только умолял меня вернуть привязанность простой нимфы, но и ползал на коленях, как собака, посреди моего иллюзорного леса — обращая свои мольбы к нимфе, которую даже не мог видеть.
Признание осело.
— Это было действительно ценное подношение.
Более того, она намеренно заставила его ждать значительное время, даже после того, как согласилась помочь.
Даже Эрос, который среди всех её детей унаследовал самые извращённые склонности к любви, иногда был напуган ею.
Афродита прикрыла и открыла свои сияющие глаза навстречу западному ветру. Глубокое удовлетворение расцвело на её раскрасневшихся щеках.
Колесница Гелиоса садилась.
— И та девчонка-нимфа была довольно мила.
— О, Афродита, если бы только Феб взглянул на меня хоть раз вот так, если бы я могла получить такую любовь…
Шёпот юной нимфы, клявшейся, что она с радостью умрёт за это, всё ещё был ярким и отчётливым в её памяти.
Теперь она найдёт эту любовь слишком драгоценной, чтобы когда-либо отдать её, даже смерти.
— …Я вижу их, но всё ещё не понимаю любви.
— Всё, что ты любишь, всё, с чем ты связан, и всё, к чему ты стремишься, — всё это лежит в пределах нашего владения, твоего и моего. Ты скоро поймёшь.
Афродита издала понимающий вздох.
— То, что ты всегда уже знал.
Путь бога-мальчика к пониманию и взрослению, она знала, был недалёк от этого момента.
─── ⋆⋅☽⋅☀︎⋅☾⋅⋆ ───
Дафна легко соскользнула со спины лошади, ловко выхватывая стрелу из колчана. Лиса, к счастью, ещё не заметила её.
Она мельком взглянула на лошадь с лёгким испугом, а затем с облегчением направилась к деревьям. Было маленьким утешением, что она не бросилась в испуге, но её быстрые, хаотично меняющиеся шаги были сами по себе вызовом.
Дафна не колебалась. Она подняла лук, прищурилась и натянула тетиву. За наконечником стрелы была только пустота. Это был просчитанный риск — своего рода пари.
Пусть лиса идёт туда, куда я задумала…
Она наконец отпустила натянутую тетиву. Стрела полетела, как молния, в пустое пространство, где не было ни лисы, ни кого-либо ещё.
И как раз когда она скользнула мимо стволов деревьев…
— …В конце концов, ты крадёшь то, что принадлежит мне.
Лиса вышла прямо на траекторию стрелы, и та пронзила её точно в шею. Феб, бесшумно появившись за ней, неодобрительно щёлкнул языком.
Дафна обернулась, одарив его сияющей улыбкой.
— Эта лиса была моей с того самого мгновения, как я её увидела.
— Брать моих лошадей без спроса…
— Твои лошади такие умные, что даже не подумали признавать своего прежнего хозяина. Теперь они наконец признали свою госпожу.
— Они всегда были твоими, — прошептал он.
Его рот нашёл её затылок, покусывая нежную кожу, затем медленно проложил обжигающий путь к её уху.
Его слова — слова, обещавшие ей бескрайний лес, простор его далёких владений, всё за пределами видимого горизонта, — часто открывали океан. Океан власти, где только встреча моря и неба существовала во всех направлениях.
— Я тоже твой.
Даже он. Дафна издала мягкий, тихий стон, перешедший в сдавленный смех.
— Обычно всё наоборот, как ни посмотри. Но ты никогда не перестаёшь настаивать.
— Ты называешь себя моим? Это фраза, за которую я готова умереть.
— Ты? Та, кто никогда не узнает смерти?
Всё ещё в его объятиях, Дафна извернулась, прижимая его к крепкому стволу дерева. Лук, подаренный ей Гефестом, и стрелы, вырезанные собственными руками Феба, были небрежно брошены на лесную землю.
Затем, изящным движением, она мягко взяла лук, который он держал, позволяя ему упасть рядом с её собственным. Она улыбнулась, хитро и медленно.
Феб выдохнул слова хриплым низким голосом:
— …Каждый раз, когда ты это делаешь, я действительно чувствую, что могу умереть.
— Я ещё ничего не сделала. Какова причина, Феб?
Она встала на цыпочки, обвив руками его плечи, наклонив голову с намеренно невинной злобой. Возможно, это был остаточный восторг от удачной охоты, который сделал её такой дерзкой, такой непохожей на себя.
Зажатый между её телом и корой, Феб нежно провёл большим пальцем по её торжествующим губам. Это был момент, который он не смел упустить.
Воздух между ними уже был густ от намёков. Он начал опускать голову, намереваясь поцеловать губы под своей рукой, но она опередила его, вонзая зубы в ладонь, ласкающую её рот.
— …Ты хочешь узнать, насколько близко мой муж может подойти к истинной смерти?
Её глубокий зелёный взгляд, светящийся блестящей улыбкой, держал его в плену, пока она начала сосать его толстые пальцы. Ответ был более чем достаточным.
Его свободная рука, та, которую она не укусила, скользнула под её короткий хитон, поглаживая изгиб бедра, прежде чем сжать упругую форму её ягодиц.
Низкий, горловой звук вырвался из него, смешиваясь с влажным звуком её рта, работающего над его пальцами. Рука, сжимавшая её, притянула её к нему, стирая любую щель между их телами.
Он мял мягкие холмики её плоти, находя ложбинку между ними, а затем стал покусывать её пальцы. Выпустив их, он оставил дорожку лёгких поцелуев на её слегка приоткрытых губах, а затем, спускаясь ниже, облизал и проглотил влажную слюну, стекающую с её подбородка, бормоча ей в кожу.
— Это странно. Всё, что исходит от тебя, невыносимо сладко.
— …Хх. М-м.
— Шире, Дафна. Откройся для меня.
Её тело было слегка приподнято над землёй. Её зрение уже затуманилось от удовольствия, и Дафна медленно раскрыла рот.
Феб вытащил свои мокрые пальцы, скользкие от её слюны, и направил их вниз от её живота к ложбинке, которую уже раздвинул, лаская чувствительное ядро её лона.
Затем он просунул язык между её разомкнутыми губами, в то время как его пальцы, влажные от её собственной гладкой влаги, начали тереть и скользить по её самой чувствительной плоти.
— М-м-х… А-ах… Остановись… сейчас.
Жалкий звук сорвался, когда их губы наконец разомкнулись. Её руки сжались вокруг его шеи, цепляясь изо всех сил, и единственные слова, которые она могла вымолвить, были отчаянной мольбой.
— М-м… Феб, остановись…
Он ждал.
— Отпусти.
Феб мягко опустил её ноги на лесную землю. У него не осталось сил, чтобы ослушаться её приказа.
Лицо Дафны всё ещё пылало глубоким, великолепным румянцем, но она отступила, аккуратно одёргивая хитон на бёдра. Её выражение, абсолютно невозмутимое, несмотря на цвет, встретило его взгляд.
— Теперь я удовлетворена.
— …Но ты даже не кончила.
— Я хотела лишь почувствовать это на мгновение.
Красноречивая пауза.
— Охота возбудила меня.
Её тело светилось чувственным жаром, но лицо было спокойным, словно она облила свой разум холодной водой. Феб смотрел на неё, совершенно ошеломлённый.
— …А что насчёт того, что возбудила ты?
Дафна взглянула, без малейшего признака смущения, на явное доказательство его эрекции, напрягавшей одежду.
— Феб, разве я ответственна за это?
Проклятие свинцовой стрелы исчезло, стёртое без следа, но некоторые черты её новой личности остались неизменными. Изменение в её тоне обращения, более выраженное, чем когда-либо, не было проблемой теперь, когда они были женаты. Нет, проблема была в её непреклонном инстинкте мучить его.
— Я хочу видеть эту отвратительную штуку только в спальне.
Именно так.
Дафна посмотрела на него с лёгкой жалостью, как на собаку, неспособную выбрать собственное место, и прижалась лёгким поцелуем к его недовольному рту.
— Тогда вернёмся в спальню после ещё одной удачной охоты.
Она улыбнулась.
— Мой Феб.
К нему мгновенно вернулся прошлый восторг. Феб смотрел, совершенно заворожённый, на то, как тёмные волосы Дафны поднимались и танцевали на ветру. Он был потерян в созерцании воистину чудесного зрелища — зрелища, затмевающего все мысли.
— Если ты не поторопишься, следующую добычу я тоже заберу себе!
Он последовал за ней, охраняя её спину, давая глупое внутреннее оправдание, что не против проиграть ей сто, тысячу охот. Он всегда будет охранять её со спины, никогда не идя впереди и не оглядываясь. Всё, что вызывало невольное презрение Эроса, было здесь, в этом мгновении.
То, над чем он когда-то насмехался. Самые правдивые слова в их истинной форме. Сила Эроса. Ощущение того, что тебя так всепоглощающе, восхитительно любят. Всё, чего он желал.
Моя жена. Моя Дафна.
Моя королева.
— Конец —
