Колесница Феба остановилась — впервые со времён Великого Потопа, катастрофический перерыв в его вечной обязанности, — и это случилось на следующий день после исчезновения Дафны.

В тот же день Морфей, потрясённый тяжестью случившегося, донёс. Сын Гипноса, предпочитавший роль пассивного наблюдателя в божественных спорах, на самом деле предал юного Эроса из страха перед грядущим гневом Феба.

Морфей едва выдержал жар ярости солнечного бога, когда тот врезал подробности проступка юного бога прямо в веки. С того момента прошло десять дней и ещё один.

Власть Феба простиралась от восхода солнца до его заката; где касался свет, его глаза могли видеть. Ему не нужно было оставлять свою обязанность, чтобы искать Дафну. Во всяком случае, поначалу. Пока колесница солнца проносилась по небу над миром, Феб не упускал ничего. И всё же он не мог найти даже тени, даже блеска озорных золотых волос Эроса.

Трудность была не в том, чтобы найти Эроса — маленький бог мог спрятаться под юбкой матери, если бы захотел. Трудность была в том, что Дафна, простая нимфа, доверилась этому ребёнку.

Эрос мог обладать достаточной силой, чтобы скрыть своё собственное присутствие, но скрыть чужое? Нет. Тогда история была иной. У мальчика, безусловно, не было такой силы.

Если только это не проклятая сила губить других.

Феб быстро понял: Афродита, мать Эроса, должна быть главной виновницей. Её извращённая натура никогда не вызывала сомнений. И спрятав Дафну так тщательно, она не станет просто давать ответы.

Она всегда относилась к нему и его сестре с отчётливым неудовольствием. Но Дафна — Дафна была бы для Афродиты гораздо интереснее, чем просто шалость для её сына. Нимфа, поклявшаяся в целомудренном служении Артемиде, которая когда-то питала к самому Фебу хрупкую привязанность. Дочь реки, отбросившая гордость Артемиды и полностью уничтожившая собственный разум Феба.

Едва ли имело значение, выбрала ли Дафна этот исход или нет. Результат был очевиден: она расколола, несколько сломала двух детей Лето, которые так часто раздражали капризную Богиню Любви.

И всё же этого было бы недостаточно для алчной матери Эроса. Нет. Если Афродита оставит Дафну у себя, это увековечит охоту, которую Артемида никогда не сможет выиграть, подобно тому, как присутствие Дафны всегда определяло владения Феба. Для Феба, неспособного уловить даже её следа, осталась бы лишь бесконечная, пустая боль тоски.

Такой полезный приз никогда не был бы доверен глупой хватке её сына. С того дня Феб начал ускорять закат солнца, прочёсывая весь мир, кусок за мучительным куском. Когда наступала ночь, всё оставалось тем же: смутные, постоянные сумерки. Эос, богиня зари, устала ждать его и озаряла утро лишь слабым светом.

Это было утро, похожее на ночь, день, подобный вечному затмению. Смертные не могли сосчитать ни одной звезды в чёрном небе. Другие боги, говоря за людей, которые не смели вопрошать Феба, начали искать его, но никто не мог найти Бога Солнца в сотворённой им тьме.

Ибо если Феб не мог найти Дафну под солнечным светом, то единственным оставшимся уроком было следующее: она была не под светом.

Его отказ от самой важной обязанности был рождён не страданием, не бегством от реальности. Вести колесницу было поручением, которое он никогда не нарушал с тех пор, как Гелиос впервые даровал ему власть над светом, за исключением великих бедствий войны или потопа. И всё же Феб просто позволял миру становиться темнее. Ибо там, где существует свет, места, которые его не получают, становятся ещё более глубокими в своей тени.

Там, где должен был сиять свет, теперь была непроглядная тьма, но места, которые изначально были тёмными, по иронии судьбы обрели яркую тьму — странное пятно в центре дня без солнца. Феб различил эту яркую тьму и обыскал каждый уголок мира внутри неё.

Всего через три дня Деметра, Богиня Урожая, воззвала к Зевсу о бесконечной ночи. На пятый день рёв Посейдона осудил непростительное бездействие Аполлона. На восьмой Афина заявила, что чума ползёт по её городам — следствие его пренебрежения. К девятому дню почти все боги осудили его. И на десятый день Зевс приказал ему вернуться.

Феб не слышал ничего из этого. Среди всего шума не было звука Дафны.

Скоро. Уже недолго.

Уверенность, которую он испытывал относительно неё и себя, больше не была просто делом пророчества — это был установленный факт, столь же твёрдый, как его изречение. Его ноги двигались без остановки, а поверхностные раны пересекали его кожу от царапин о шипы и ветки. Он намеренно сбросил свою божественную оболочку, которую ничто не могло оцарапать, вместе со своей малой силой. Он хотел первобытного, инстинктивного ощущения охоты.

Феб никогда не был ограничен физическими пределами, но он подавил само своё присутствие, делая себя таким же ничтожным, как смертный, чтобы боги не могли выследить его. Путешествие потребовало платы, несравнимой даже с его самой изнурительной задачей, например, поиска пророчества у Фемиды.

И вот, когда истёк десятый день, на хрупком рассвете одиннадцатого, Феб ощутил ясную, окончательную уверенность с опушки леса.

В сиянии, которое не было ни ярким, ни по-настоящему тёмным, словно забытый тупик мира, открылась плотная завеса лавровых деревьев, воплощая эту уверенность в жизнь. Это была странная, иллюзорная земля — будто тайное святилище, скрытое каким-то неизвестным, осторожным богом. Густой лесной занавес, возможно, для бога, соблазняющего любовницу за спиной строгой жены, или для богини, планирующей предательство.

Феб без колебаний нарушил границу и шагнул внутрь. Ему было всё равно, принадлежало это место Зевсу или Афродите. Если Дафны здесь не было, он просто пойдёт на край земли. Если она была здесь, он будет умолять, как зверь на коленях перед закланием.

И всё же, когда он наконец увидел её — когда он вновь обрёл Дафну, — он мог лишь смотреть, безучастно, словно видя невероятный сон.

─── ⋆⋅☽⋅☀︎⋅☾⋅⋆ ───

— …Дафна.

Прошёл десять и один день — достаточно времени, чтобы его собственный голос стал для него чужим. Он говорил шёпотом, таким тихим, что она не могла его услышать, и всё же она обернулась издалека, словно его слова были ложью, которую она ждала.

— Дафна.

— Вы наконец добрались.

Вопреки его ожиданию, что она будет сокрушена, испугана или истерична, лицо Дафны было спокойным. Она просто наблюдала за его растрёпанным состоянием с лёгким оттенком странности. Но когда он осторожно шагнул вперёд, она отступила.

— Это было единственное место, где я могла спрятаться от вас, — сказала она. — А вы намерены отнять и его.

Язык, который когда-то двигался с лёгкостью, теперь казался одеревеневшим, камнем во рту. Вернёмся. Это место опасно… — слова, которые он не мог небрежно бросить женщине, которую оставил в таком ужасе. Даже если всё это было лишь жестокой забавой богини, какое значение это имело для Дафны? Она продолжала спокойно смотреть, а затем снова отвернулась.

Воздух в лесу внезапно, казалось, исказился. Феб, охваченный страхом снова потерять её, шагнул вперёд с отчаянной поспешностью.

— Прошу, подожди.

— …

— Дафна.

— Если бы я умерла прямо у вас на глазах, — спросила она, её голос был почти безмятежным, — вы бы наконец прекратили это безумие?

Вопрос скрутил его внутренности сильнее, чем она могла бы скрутить его шею. Его лицо исказилось.

— Вздор.

— Вы бы забыли меня полностью, стёрли из памяти. Вы бы даже не помнили ту глупость, что совершили.

— Это, — выдохнул Феб, — больше невозможно.

— И вы бы вернулись в норму…

— Теперь ты тоже знаешь меня. Пожалуйста, Дафна…

— Я тоже вернусь. Всё вернётся на круги своя… — Её беглый взгляд устремился в далёкую, неизвестную точку. Даже этого маленького движения было достаточно, чтобы холодное, сокрушительное предчувствие охватило всё тело Феба.

Она резко развернулась.

— Дафна!

Его крик, казалось, послужил ей сигналом. Она бросилась бежать, пробиваясь к реке — сквозь лавровую чащу, к извилистому ручью, возможно, к маленькому истоку своего отца. Но это был тупик мира.

Чёрная, застойная вода здесь никогда не могла стать бурной рекой или достичь моря. Вода, деревья, земля — всё здесь было безжизненным.

Бледные, колючие лианы и больные деревья окружали их, как запертая комната, покачиваясь на неестественном ветру, словно намереваясь проглотить Дафну целиком.

Без секунды колебания Феб призвал свою силу. Преследуя женщину, бежавшую от него, было парадоксально необходимо использовать свои способности, чтобы защитить её бегущие ноги. Он не колебался бы, даже если бы Зевс заметил его точное местонахождение. Если бы это означало избежать вида хотя бы одной царапины на её коже. Если бы это означало, что её внимание будет привлечено, хотя бы на мгновение, этой незначительной царапиной.

Где бы ни ступала её нога, острые листья мгновенно увядали, колючая трава рассыпалась в прах, а выступающие камни растворялись в песок. Но этот иллюзорный лес упрямо придерживался природы, изначально задуманной его владельцем. По иронии судьбы, там, где жизнь уничтожалась, на её месте вырастали странные лавровые деревья, начиная скрывать следы Дафны. Она появлялась и исчезала снова и снова за густыми, вновь проросшими ветвями. Пока наконец не стало казаться, что Дафна сама превратилась в дерево, и ничего не было видно.

Феб стоял в центре странной рощи, ошеломлённый. Дело было не в том, что он не знал её местонахождения — дело было в том, что она плакала, и звук разносился ветром.

— Вы — вы глупы.

— …

— Вы знаете это?

— Знаю, — ответил Феб, его голос стал низким скрежетом.

Дафна продолжала своё отчаянное рыдание.

— Нет. Вы ничего не знаете. Ваша любовь полностью фальшива. Вы стали похожи на зверя, ползающего на четвереньках, детской забавой какого-то бездумного маленького бога.

— …

— Вы знаете, как нелепо вы выглядите? Вы действительно знаете, как жалко вы выглядите?

— …

— Тогда вы должны знать и это. Что моя ненависть — ненависть, которая сделала вас хуже насекомого, — была просто как стрельба по зверю, случайно попавшему в поле зрения ради забавы.

— Дафна.

— В отличие от вас, я была для них настоящим зверем. Для таких, как вы, не имеет значения, умру ли я, не имеет значения, задохнусь ли я в агонии, которая не имеет к ним никакого отношения, и в конце концов я не буду иметь никакой ценности…

— …Я знаю.

— …

— Я знаю. Всё.

— …

— И это не имеет никакого значения.

Феб сделал шаг в сторону источника её голоса. Она немедленно отступила, резкий хруст опавших листьев унесло ветром.

— Я бог, которому провидение Зевса не позволяет лгать, — заявил он. — Я не могу произносить ложь, и у меня нет тени, чтобы скрыть правду.

— …

— Для меня не имеет никакого значения, насколько ничтожной была шалость Эроса. Всё, что я говорю, — правда, и моя любовь к тебе не может быть ложной.

Тишина. Ответа не последовало. Он не пытался обнаружить её присутствие; он просто смотрел в её сторону, словно она смотрела на него в ответ.

— Я поставил на тебя вечность.

— …

— Чтобы найти тебя, я оставил свою вечную обязанность, рискнул своим бессмертием и искал тебя. Я умолял зарю, поклявшись отречься от вечности, если не найду тебя. Весь мир был заперт в вечном рассвете на десять дней — всё ради тебя. И ради того, чтобы ты…

— …

— …Чтобы заставить тебя полюбить меня, я отбросил свою божественность и умолял Афродиту, как простой смертный.

Феб ковырнул грязь носком ноги, совершенно без стыда. Бледные, увядшие ветви разлетелись от внезапного порыва ветра.

— Если ты ненавидишь мой свет, я принесу в мир вечную тьму. Солнце больше никогда не взойдёт. Если тебе не нравится эта оболочка, я надену самый ничтожный облик, какой только можно вообразить. Если тебе не нравится мой голос, я вырежу себе язык и не дам Дельфам произнести ни одного оракула. Я сделаю всё, что ты пожелаешь.

— …

— Пока ты желаешь чего-то от меня… если только благодаря исполнению твоих желаний ты сможешь остаться рядом со мной.

Эта благородная, и всё же совершенно вульгарная мольба развеялась на ветру, окутывающем безмолвную рощу. Желать такого для бога было более низко, чем выпрашивать, как собака на четвереньках. Но это действительно не имело значения.

— Это легко, — прошептал он. — Я могу отказаться от всего. Единственное, от чего я не могу отказаться — и это из-за тебя, — это моя божественность. Это то, что нужно мне, чтобы защитить тебя. Чтобы уберечь тебя от твоей давней клятвы и упрямства моей сестры.

— …

— Так что, пожалуйста, взгляни на меня, Дафна.

— …

— Единственное, что здесь ложно, — это твоя ненависть.

Тишина, которая последовала, была наполнена маленькими звуками: стук лёгкого дождя, тонкий скрип ветра, сталкивающиеся ветви, царапающие друг друга листья. Феб стоял так, будто мог рухнуть прямо здесь.

Его спина, едва державшая его, делала его бессильным в этом странном мире, способным лишь стоять, ждать на одном месте вечно. Долгая тишина казалась бесконечной и далёкой. Словно она никогда не прервётся. Словно она никогда не приблизится.

Потерянный в этом далёком ощущении, он смотрел не мигая на то место, где пряталась Дафна. Звук её плача, её отчаянных рыданий, эхом отдавался в его ушах, как слуховая галлюцинация. Она всё ещё плакала? Или просто насмехалась над его глупостью? Утолит ли его полное падение наконец её жажду?

Он хотел, чтобы так и было. Всё было бы хорошо. Если бы только он мог заставить её улыбнуться, хотя бы раз.

Он молился в тишине. И всё же только ветер качал деревья.

Если это конец, то что тогда?

Если она никогда больше не появится перед ним, он предпочёл бы стать лавровым деревом прямо здесь. Засохнуть на этом месте, лелея пустую надежду, что она скоро придёт, не в силах сделать ни шагу, не в силах смотреть, как она исчезает навсегда.

Сжалится ли она тогда? Придёт ли к дереву, хотя бы раз?

Низкие мольбы, грубое упрямство, даже ненависть — всё было желанно. Так что, хотя бы раз, для него…

— …

Феб, с глазами, затуманенными, словно он ослеп, поднял взгляд на источник необычного звука. Далёкие шаги. Они становились постепенно громче на спутанной траве и опавших листьях. Феб совсем перестал дышать, вглядываясь в каждый скрип и хруст звука, словно вырезая тончайшие линии рельефа.

Дафна. Это был звук Дафны.

Дикий, отчаянный порыв броситься вперёд пронзил его тело, застывшее теперь, как статуя. Но иррациональная тревога — страх, что один шаг заставит звук отступить, — поглотила его. Тревога мгновенно проглотила порыв, пригвоздив его к земле. Он уже был деревом, неспособным показать никакого выражения. Его глупость была обнажена теперь, как никогда прежде. И без времени, чтобы скрыть это, Дафна появилась, раздвигая лавровые ветви.

Она смотрела на него ясным взглядом, так же как он смотрел на неё — потерянный странник, невероятный сон, обретённый в сотворённой Фебом тьме.

Затем, вдалеке, истинный рассвет Эос наконец прорвался. Иллюзорные леса вокруг них опустились, и скрытое святилище Афродиты раскрылось как шалость, которой оно и было. Гелиос, ведущий колесницу вместо него, пришёл на ум. Феб потерял одну власть. И с этим Дафна впервые встретилась с истинным Аполлоном.

В ослепительном дневном мире — свете, которым он больше не правил, свете, никогда не виданном ни в его дворце, ни при дворе Артемиды, — она увидела самую сияющую его версию на земле.

Он протянул руку, и его губы коснулись её лба — поцелуй самой Афродиты. Словно ложь, стираемая с доски, её забвение исчезло, и её ненависть растаяла. Когда он нежно убрал один тёмный лавровый лист, застрявший в волосах Дафны, он прошептал:

— Ты снова полюбишь меня.

— …

— Как я люблю тебя.

Это было пророчеством.