Это всегда случалось до того, как солнце пересекало горизонт. Когда Дафна, просидевшая всю ночь без сна, сидела с пугающе ясными глазами в затянувшейся темноте, он приходил.

Хрупкий предлог, который он когда-то использовал, чтобы занимать её вечера — следить, чтобы она ела, — исчез, как только она начала принимать пищу сама. Возможно, именно после этого изменения Феб начал искать её в ранние, предрассветные часы. Это был порядок без предлога, даже без жалкой замены старому. Дафна никогда не утруждала себя вопросом о его мотивах.

Это было, безусловно, лучше, чем выносить гнетущую тяжесть его взгляда во время вечерних трапез. Он садился на некотором расстоянии, оставался ненадолго, а затем уходил, словно несколько пустых слов удовлетворяли тот порыв, что им двигал. Глубина её отвращения была, как и следовало ожидать, деталью, которую Феб предпочитал игнорировать.

Она, в свою очередь, не нуждалась в том, чтобы утруждать себя его внутренним миром.

Приносил ли он ежедневное благословение?

Просто ли жаждал короткого звука её голоса?

Какая разница?

Каждый раз, покидая её покои, Феб погружал её в сон — как хозяин, запирающий дверцу клетки, устроив свою пленную птицу.

Она уже была в клетке. Его благословение было не более чем поводком, затянутым на теле, которое всё равно не могло летать. Зачем бунтовать против такой несомненной беспомощности? Лучше спать. Лучше убивать проходящие часы. День и ночь — всё тянулось слишком долго, всё было одинаково ужасно.

— Спи крепко, без единого сна.

Это было его постоянное, последнее благословение. Мимолётное прикосновение его губ к её лбу не несло удовольствия — лишь передавало божественные слова. В тот миг, когда его рот касался её кожи, приказ вступал в силу. Сознание проваливалось в бездну. Мгновенно.

Когда она просыпалась, всегда был глубокий вечер, спустя долгое время после заката, окутанный тёмной ночью. Его тень оставалась в комнате — призрачный след бога, который смотрел на её сон, а затем бесшумно ускользал, как только она шевелилась.

Смотреть на этот след, проводить ещё одну ночь, блуждая бесцельно, дожидаясь его возвращения на рассвете… всё это было тщетно. И всё же бессмысленные ночи продолжались. Она не испытывала желания снова встретиться с Фебом, но цеплялась за уверенность, что хотя бы утром она сможет наконец провалиться в глубокий сон…

─── ⋆⋅☽⋅☀︎⋅☾⋅⋆ ───

— Дафна. Закрой глаза.

Сегодня, как всегда, тёплое прикосновение его губ опустилось на её веки. И в безмолвном шёпоте пришло благословение: ни один сон не посмеет мучить её. Она уснула прежде, чем звук удаляющихся шагов Феба успел прозвучать. Морфей, бог сновидений, не смел приблизиться. Свет солнца, теперь полностью разлитый, лишь просачивался сквозь её тонкие веки, скрывая глубокую черноту за ними.

Время шло. Это было тогда, когда Феб достиг своей полуденной высоты.

— …Госпожа Дафна.

— …

— Госпожа Дафна.

Голос — молодой и поразительно ясный — вырвал её из сна. Он звучал как голос очень маленького мальчика.

Дафна открыла глаза. Или, возможно, ей только показалось. Она не могла примириться с тем фактом, что ни одно из этих действий на самом деле не произошло. В её резком, ясном сознании она слышала слова — непостижимый чужой язык, — а затем, где-то за звуком, она различила очертания ребёнка.

Это был не звук, пронзивший пелену сна; это было вторжение в само её сознание.

Дафна молча, внутренне отшатнулась в ужасе, когда образ прекрасного мальчика прояснился, обретая полный, неоспоримый фокус, словно он силился приблизиться. Даже в своём растерянном состоянии она никогда не видела такой поразительной, невинной красоты.

Она смотрела, потерянная, на его копну вьющихся светлых волос и безупречно выточенные черты лица. Он был одет в белое, и маленький, изящный колчан висел наискось на его прямой спине — мощное снаряжение лучника в миниатюре.

Дафна издала слабый, едва слышный звук, когда осознала, что ноги ребёнка естественно парят в воздухе, а в колчане за его спиной сверкали стрелы с небесным золотом, а не простым деревом.

— …Господин Эрос?

Имя сорвалось с её губ, но она не могла поверить в это. Мальчик замер, тень неловкости мелькнула на его лице при её правильном обращении, затем он приблизился с досадливым вздохом. Он обошёл Дафну, разглядывая её, и снова остановился перед ней.

— Ты выглядишь лучше, чем в прошлый раз.

— …Прошу прощения?

— В прошлый раз, когда я видел тебя, ты выглядела так, будто не ела ни крошки хлеба несколько дней. Лучше, чем тогда… — Эрос бормотал, спотыкаясь о собственные слова, и замолк, увидев растерянное выражение Дафны. — И когда я говорю, что видел тебя, это не значит, что я следил за тобой…

— Я недостойна особого внимания или наблюдения бога. — Ответ Дафны был жёстким, словно она констатировала очевидный факт, но в её голосе слышалась глубокая настороженность.

Эрос с трудом подбирал слова. Невозможно было сказать, проистекала ли эта трудность из крупицы вины или из её непоколебимой настороженности даже перед божественным существом. Ясно было одно: в этот момент он выглядел скорее как провинившийся ребёнок — тот, над кем его мать, Афродита, безжалостно насмехалась бы, — чем как что-то мистическое.

Ради этого единственного визита ему пришлось докучать Гипносу, богу сна, и его сыну Морфею целых полмесяца. Они отказали ему в тот же миг, как он упомянул её имя.

— Аполлон запечатал все двери, через которые сны могут проникать в сознание Дафны, — заявили они. — И даже если бы мы могли их открыть, что мы приобретём, навлекая на себя его гнев?

И тогда Эрос прибег к другим тактикам: тайно рылся в сокровищницах Афродиты, разграблял кладовые Гефеста и одаривал их всяческими украденными трофеями. Когда это не сработало, он наконец пригрозил им своими свинцовыми стрелами.

Они получат достаточно, чтобы не жалеть о гневе Феба…

Он, конечно, не ожидал, что ему придётся внезапно пробить дыру в пространстве снов и просто протолкнуться сквозь неё.

Эрос наконец оставил попытки тщательно подбирать слова.

— Я знаю, что моё внимание нежеланно, — сказал он, смягчая свой мальчишеский голос. — Но вы женщина, которая заслуживает его, госпожа Дафна.

Он даже добавил излишнюю для простой нимфы вежливость. Это была попытка развеять её настороженность, но она была бесполезна против непроницаемой оболочки её сознания. Вместо этого её глаза, теперь более острые и настороженные, чем когда-либо, впились в его лицо.

— Ваша боль — это моя боль.

Первым порывом Эроса было предложить обезоруживающе невинную улыбку, но он остановил себя, понимая, что сейчас не время для чар. Он едва сумел опустить уголки губ. Врождённая невинность ребёнка, его ослепительная внешность, постоянное, нежное трепетание его белых крыльев, пытающихся встретиться с её взглядом, его маленькая фигура — ничто не выглядело зловещим. Особенно с той чрезмерной, неловкой вежливостью, которую он демонстрировал. Возможно, поэтому Дафна долгое мгновение не могла осмыслить его слов.

— Конечно, Аполлон заслуживает примерно двадцати процентов этого.

— …Я не понимаю.

— Возможно, вы никогда и не поймёте.

И, по правде говоря, в этом не было необходимости. Юный бог в сущности своей верил, что траектория его стрел повторяла судьбу. Его сила превосходила простую мощь, а его капризная натура — меняющаяся так же быстро, как течения в великом океане, — означала, что даже выбор жертвы был связан с самими Мойрами. Если кто-то мгновенно впадал в слепую любовь и рушился в саморазрушительной агонии, это было всего лишь побочным продуктом судьбы.

— Мне тоже не нужно ваше понимание.

И всё же маленькая, цепкая крупица вины не утихала, поэтому он вторгся даже в её сны. Дафна была самой первой мишенью его стрел, пробудившей в нём это странное, нежеланное детское чувство вины. Возможно, это была природа самой свинцовой стрелы или тот факт, что она была жалкой нимфой, никогда не заслуживавшей его внимания сама по себе.

До этого его стрелы порождали лишь изысканную боль экстаза или, в худшем случае, томительную печаль безответной любви, отчаяние, рождённое бесконечным ожиданием. Как он мог предвидеть, что увидит кого-то умирающего — буквально пожираемого — болью и ненавистью с самого момента его вмешательства?

Его первоначальный гнев на Феба давно улетучился; разум Эроса теперь полностью сосредоточился на том моменте, когда его свинцовая стрела была направлена в Дафну.

Ребёнок был молод. Ему не недоставало знания о любви, но он был совершенно невежественен в ненависти. Бесконечную любовь было бы гораздо проще понять.

Король, мгновенно влюбляющийся и творящий глупые смертные выходки, или два совершенно разных зверя, спаривающихся, — как такие вещи могли потревожить невинный разум юного бога?

Он всегда лелеял нелепые зрелища мира. Поэтому должно было быть славной шуткой наблюдать, как могущественный Аполлон обращается хуже, чем насекомое, с первой женщиной, которую он когда-либо по-настоящему возжелал.

Эрос смотрел на бледное, истощённое лицо Дафны. Эта женщина перевернула всё. Она превратила то, что должно было быть его величайшей радостью, его высшим наслаждением, в свою противоположность. Она умирала, впитывая смятение бога, не знающего ненависти. Она страдала от неведомой, грызущей ненависти, извивалась в ней, а затем, измотанная до предела, чувствовала, как её конечности слабеют от абсолютного бессилия.

Феб, поражённый золотой стрелой, обрёл дар предвидения — побочный эффект, о котором мальчик даже не знал. То, что Дафна получила от свинцовой стрелы, было забвением и отвращением. Забыть объект своей любви, быть в ловушке в объятиях внезапно отвратительного существа, не иметь возможности сбежать и, в конечном счёте, быть пожираемой беспощадной ненавистью.

Это не было судьбой.

— Бедная дочь Пенея.

Он не будет искать прощения, но Эрос решил, что должен исправить это. В нём теплилась искра доброты, которую его мать не унаследовала и не даровала, — доброта не совсем для Дафны, а для него самого: способ сбросить нежеланную вину и вернуться к своему естественному, радостному состоянию.

— Это началось с высокомерия Аполлона, мелкой шалости моей матери — и моих собственных легкомысленных ушей.

— …

— Это не то, чему вы могли бы сопротивляться, — его маленькая рука поднялась, нежно касаясь её щеки. — Ваша ненависть ненастоящая.

— …О каком безумии вы говорите, юный бог?

— По правде говоря, это было просто вопросом очень плохой удачи.

— …

— Потому что вы оказались женщиной, которая любила Аполлона больше всех в тот день.

Дафна отшатнулась, отдёргивая руку с выражением полнейшего изумления. Эрос невозмутимо продолжил объяснение.

— Даже после того, как вы наконец поклялись отказаться от своей любви, после того, как вы добровольно предложили себя в жертву на забытом празднестве, чтобы искупить вину перед своей богиней, — даже тогда, в тот самый день, вы всё ещё ужасно любили Аполлона. Именно поэтому…

— …

— Я выбрал вас. Я знал, что вы та женщина, в которую я смогу заставить влюбиться Аполлона.

Если женщина, отдавшая половину своей жизни любви к нему, женщина, на которую он никогда даже не взглянул, внезапно возненавидит его — и если он, бог солнца, будет вынужден любить эту женщину до невыносимой, сокрушительной боли…

— …Это был бы неплохой способ сделать Феба несчастным.

Резкая, хрупкая улыбка внезапно исказила бледное лицо Дафны.

— Должен признаться, — сказал Эрос. — В тот момент, когда я наконец выбрал вас и нацелил свою стрелу, я ни разу не подумал о вас.

— …Тогда зачем вы даруете мне эту милость сейчас? — В её голосе, называвшем это милостью, не было и следа благодарности.

— После того как стрела покинула лук, я не мог думать ни о чём, кроме вашей жертвы.

— …

— Я не прошу вашего прощения.

— Я не в том положении, чтобы его давать.

Эрос не стал отрицать эту истину, лишь дал иной ответ. 

— Я просто желаю, чтобы вы обрели запоздалый покой.

— Мне не остаётся ничего, кроме как смеяться, — холодный, ядовитый ответ.

— Вам просто нужно забыть о забвении. Вы должны вернуть свои изначальные чувства. Вы должны вернуть свою любовь и почтение к солнцу, вдали от этой ненависти.

— …

— Ваша ненависть полностью фальшива, а он уже любит вас.

— …

— Так что, если вы отбросите эту ненависть сейчас и примете любовь Феба — любовь, которую вы так долго желали, — вы наконец исполните эту любовь и станете счастливее, чем когда-либо прежде…

— Почему, из всех людей, это должна была быть я? — губы Дафны были бледны, дрожали от ярости. — Чтобы заставить меня забыть то, что я так отчаянно любила, и ненавидеть того, кого я так любила, — чтобы никогда даже не узнать радости исполнения моей любви. Все мои силы исчерпаны этой ненавистью. Моё горло иссохло, высохло от отвращения, настолько глубокого, что я чувствую, как умираю от жажды…

— …Госпожа Дафна.

— Я не могу вспомнить ни одного мгновения, когда он был любим. Я не помню, когда начала находить себя такой отвратительной. И всё же вы говорите мне просто отпустить ненависть?

— …

— После того как вы загнали меня в этот ужасный ад, вы приходите сейчас и говорите мне быть счастливой, потому что ваша собственная мелкая злоба на него утолена?

Её разгневанный взгляд устремился на юное лицо бога. Это была игра. Всё это. Заурядная, жестокая игра для богов.

Было бы лучше, если бы он просто убил её. Если он намеревался призвать забвение, почему бы просто не отправить её тело за реку Стикс? Если самой забавной частью его замысла было то, что Феб полюбит ничтожную нимфу, которая его ненавидит, то почему бы просто не заставить её полюбить мёртвый дух?

— …Вы сказали мне отпустить ненависть, — продолжила она. — Вы сказали, что я должна быть тронута, потому что человек, которого я так любила, теперь любит меня.

— …

— Вы сказали, что моя ненависть фальшива, и теперь вы говорите мне положиться на его фальшивую любовь до конца моей жизни?

— …

— Моё жалкое безумие так забавно для богов?

Дафна издала яростный, прерывистый смех. Затем она сделала намеренный шаг назад, отступая от Эроса. Её лицо было таким острым, таким совершенно беспощадным, что юный бог действительно вздрогнул. Она выплюнула слова.

— Вы должны возместить мне ущерб.

— …Всё, что я могу сделать, я исполню, госпожа Дафна. Но если это то, что разгневает вашего Феба…

— Вас теперь тревожит это, после того как вы погубили его?

— …

— То, чего я желаю, — это милость. То, что вы можете в достаточной мере даровать своей силой.

— …

— Выведите меня из этого ужасного сна, господин Эрос.

— …

— И верните того несчастного бога в его изначальное состояние.

Юное лицо бога исказилось внезапной, мучительной болью. Так же как прикосновение Эроса коснулось её щеки с лицемерной милостью, Дафна теперь протянула руку с верой, подобной лжи, проводя пальцами по его лицу, бросая вызов его юной дерзости. Эрос вздрогнул и нахмурился, схватив её за запястье.

В это мгновение видение, которое было совершенно чёрным, перевернулось.

Он вывел её. Из царства сновидений, из её собственного подсознания и из колоссального кошмара, которым был дворец Феба.

И он опустил её на землю, где не наступали ни утро, ни ночь, — нейтральное пространство, где ни обжигающий свет Феба, ни яростный гнев Артемиды никогда не могли найти её. Место вечных сумерек, куда не допускались ни полный свет, ни совершенная тьма. Земля, где тревога, страх, покой и счастье просто не существовали.

Дафна молча выразила благодарность Эросу. Затем она начала идти по сухой, жёсткой земле — земле, которая под её ногами ощущалась как ломкая кора, — и исчезла среди лавровых ветвей.