Тёплая вода колыхнулась, всколыхнув свет. Дафна сидела на коленях Феба, и он притянул её ближе, полностью заключая в свои объятия. Он прильнул губами к изгибу её плеча, вдыхая знакомый, едва уловимый запах. Это был отстранённый жест — простая, необходимая проверка того, что она всё ещё здесь, привязана к нему, и ничто не грозило стать удушающим.

Его губы скользнули по изящной линии её шеи — тонкой и длинной, как у оленёнка, — вверх, к пульсирующей жилке за ухом. Её сердцебиение было ровным, медленным, спокойным ритмом, совсем не похожим на женщину, только что рухнувшую от удовольствия.

— Тебе больно? — спросил он, его голос был низким.

— Не больно, — ответила она. Слова прозвучали плоско, без всякой интонации.

Это был ответ, которого он жаждал, и всё же он лишь разжёг его тревогу. Это звучало как ложь, как будто она объявляла что-то мучительное пустяком. Он пристально вглядывался в её губы, выискивая крошечные, привычные уловки, которые появлялись у неё, когда она скрывала правду. Их не было. Успокоение, которого он искал, не пришло.

Прошли десятки дней с того инцидента в конюшне, и всё это время она вела себя как красивая, послушная кукла. Молчание прошедших недель было удушающей тяжестью.

Феб молча обхватил руками её талию и поднял из воды, усаживая на гладкий край ванны.

Теперь они были лицом к лицу: он, погружённый в воду, смотрел снизу вверх; она, сидящая, смотрела вниз. Дафна предложила лёгкую улыбку. Осторожную, хрупкую — точно такую же, какую она подарила ему, когда они впервые встретились во дворце Артемиды. Он помнил это воспоминание, обыденность её выражения тогда, словно с тех пор ничего не изменилось.

Он не мог припомнить точный момент, когда его первоначальное, чистое восхищение переросло в эту мучительную, отчаянную тоску. Хронология в его сознании была размыта. Она всплывала лишь тогда, когда он закрывал глаза, — тревожный призрак, и он искал её в первую очередь всякий раз, когда ступал на земли Артемиды.

Эта улыбка была драгоценна своей редкостью — она не всегда показывала её, даже когда их взгляды встречались. И всё же он издал горький, насмешливый смешок сейчас, осознавая, что никогда по-настоящему не ценил её, пока она не исчезла. Он смотрел, не осознавая, как часть этой улыбки просто отпала, увяла и умерла.

И всё же это была прекрасная вещь, на которую он не мог не смотреть. Восхищение и тоска, возможно, исчезли, но сам факт её улыбки стал пронзительно-прекрасным.

Он поцеловал её колено — почтительное, умоляющее прикосновение — и посмотрел на неё снизу вверх.

— Покажи мне.

Тишина.

— Я хочу увидеть, действительно ли с тобой всё в порядке, — настаивал он.

Без тени колебания Дафна подняла ноги из воды, медленно раздвигая их перед ним. 

— Ещё немного, — сказал он, в его голосе звучала грубая настойчивость. Её тонкие пальцы скользнули к собственной икре, раздвигая её лоно ещё шире.

Феб переменил позу, слегка приподняв тело из воды, и рассыпал поцелуи, как капли дождя, от её колена вверх по внутренней поверхности бедра. Наконец, его взгляд упал на её раскрасневшееся, припухшее лоно. Мягкая щель, мгновение назад скромно сомкнутая, слегка приоткрылась, выпуская медленную каплю жидкости, которую она удерживала. Он вдавил её обратно одним пальцем, затем прижался поцелуем к этому месту.

— Там немного припухло.

— Всё в порядке.

— …Выглядит так, будто должно болеть.

Она протянула руку, её прикосновение было нежным к влажной щеке Феба. Даже после того, как он так долго пробыл в горячей воде, тело бога оставалось неизменным, неподатливым. Исходящее от него тепло было целиком его собственным. Всё в нём было чуждо её смертной природе.

— Я не поверил твоим словам, — признался он.

— В воде не болело, — Дафна убрала руку от его щеки.

Феб проследил за этим движением взглядом, прижался лёгким поцелуем к её ладони, а затем скользнул губами ниже, чтобы пососать внутреннюю сторону бедра, где всё ещё алели бледные красные следы. 

— М-м-м… — из неё вырвались мягкие, несдерживаемые стоны.

Глубже, дальше внутрь, его губы двигались медленно, уткнувшись носом в тёмные вьющиеся волосы, прежде чем его язык встретился с её горячим лоном. Он вытянул его, проникая внутрь, облизывая раздвинутые складки, затем всасывая и проглатывая жемчужину её клитора. Плоский низ живота Дафны сократился, и она дёрнулась ему в рот.

— Ха-а-а… м-м-м… А-ах…

Её руки, больше не отталкивавшие его и не отвергавшие, переместились из-под его ног на затылок, туда, где он был погружён. Мягкое, ласкающее прикосновение. От этого едва ощутимого давления он повернул голову, словно собираясь поцеловать её, и протолкнул язык глубже внутрь, доводя её до исступления.

Её руки, казалось, вот-вот готовые рухнуть без его поддержки, полностью обвились вокруг его затылка, цепляясь за него. Он прижался головой ещё ближе к ней. Его иссохшая душа нашла мгновение успокоения, только чтобы в следующий миг стать ещё более остро отчаянной.

С того дня всё было так. Он мучил себя вопросами, на которые не было ответов. Она давала ему всё, чего он желал, ведя себя так, будто забыла тот момент, когда называла его «отвратительным» и «ужасным». Словно отвратительным и ужасным был не он. Его собственное желание к ней стало осторожным, нежнее, чем прежде, но Дафна отвечала так, будто эти различия не имели значения.

Возможно, так и было. Как он касался её, как целовал, как держал — вероятно, это не имело значения. Это больше ничего не значило. Это не стоило ни презрения, ни того, чтобы стряхивать с себя.

Как бы постыден ни был его приказ, она выполняла его с пугающим спокойствием. Раздвинься — и она раздвигала ноги сама, показывала ему, а затем садилась на него сверху. Феб продолжал исследовать её, вгрызаясь глубже, словно выскребая дно пустого колодца в поисках любых остатков.

Если он проникнет глубже, дальше, останется ли что-нибудь?

Останутся ли осколки её прежнего выражения, обломки её истинных чувств? Он смотрел снизу вверх, как тонкое лицо Дафны слегка искажается, когда последний край её удовольствия накатывает на неё.

Если я разобью эту оболочку дальше, появишься ли та ты, что любила меня?

─── ⋆⋅☽⋅☀︎⋅☾⋅⋆ ───

Феб выпрямил своё мощное, погружённое в воду тело, и внезапное движение заставило спокойную воду плеснуть о фарфор. Он опустился на колени в ванной, его мускулистая спина напряглась, наконец встретившись с ней взглядом на уровне глаз. Её влажные чёрные волосы лежали на белой груди, как корни старого дерева, а зелёные зрачки в слегка припухших глазах были влажными и тёмными, как глубокий лес перед рассветом.

Он сжал губы, встревоженный, вслушиваясь в ритм её дыхания.

И сегодня та же мысль вернулась: Насколько далеко простирается карта леса в твоём сознании?

Последовавшие дни были обычными, мирными — и совершенно пустыми. Дафна, теперь идеально покорная, говорила всё меньше. Он приносил ей драгоценные плоды из владений богов, украшения, которые носили богини, странные артефакты, присланные смертными из Афин, — ничто не действовало. Она не радовалась.

Когда он вздрагивал от пустоты на её лице и пристально вглядывался, она улыбалась, словно желая успокоить его. Это было всё, на что она была способна. Чем ярче расцветала эта улыбка, тем глубже становилось её молчание, пока она не стала существом, не знающим ни радости, ни печали. Она была верна только удовольствию.

С того дня он никогда не принуждал её к близости, и всё же она часто сама искала возможности служить ему. Она опускалась на колени у его ног, брала его плоть в рот или предлагала свою грудь, словно это было пустяком, издавая при этом самые похотливые, несдерживаемые стоны. Он начал бояться, что не просто сломал её, а полностью исказил её разум.

Когда она наконец достигала своего пика, её веки трепетно смыкались, погружаясь в мгновенную потерю сознания, оставляя её лицо совершенно безмятежным.

Это была извращённая правда: Дафна — бодрствующая, улыбающаяся и занимающаяся с ним любовью — чувствовалась менее живой, чем когда она спала, казалось, мёртвая для мира.

Во сне она была живой. Настоящей.

Она бродила по лесу, который казался реальным. Его поглощала боязнь утомить её одним лишь взглядом или что она растворится в тот миг, когда он перестанет смотреть, и поэтому он смотрел до самого рассвета. Она просыпалась тогда, словно от лёгкого сна, её глаза всё ещё были затуманены. В тот миг, когда её взгляд ловил его, та чёрная, пульсирующая жизненная сила, которой она обладала во сне, исчезала безжалостно, без следа.

Феб начал завидовать её снам.

Когда он спрашивал, что ей снится, она либо улыбалась, не отвечая, либо притворялась, что не слышит, и безучастно смотрела на светлеющее небо за балконом, либо просто говорила, что это был нехороший сон. Он знал, что это единственное, что он мог услышать от неё за весь день, и он отчаянно желал даже этого — и всё же он желал, чтобы у неё были хорошие сны, даже если это означало, что она никогда не расскажет о них.

Его безответная привязанность росла с каждым днём. По мере того как она росла, она причиняла всё более болезненные раны и страдания. Он часто не спал, глядя, как она спит. В его взгляде на её обнажённую, томную фигуру не было похоти. Он просто оставлял на её теле следы — символы, рождённые его сокрушительной тревогой, — и иногда, как безумец, прижимался ухом к её левой груди, просто чтобы убедиться в безопасности её сердцебиения.

─── ⋆⋅☽⋅☀︎⋅☾⋅⋆ ───

Это случилось на одном из рассветов, после того как прошло столько дней, что сам Феб сбился со счёта, — Дафна внезапно проснулась. Её глаза были поразительно ясными, словно тучи только что рассеялись.

— Ты проснулась, — сказал он, его губы привычно коснулись её лба затяжным поцелуем.

Её ясный взгляд следил за ним, когда он отстранился. Феб позволил своим губам изогнуться в мягкой улыбке.

— Сегодня был хороший сон?

Тишина.

— Ты не выглядела так, будто спала спокойно, — сказал он, удивлённый внезапной ясностью в её выражении.

Губы Дафны несколько раз приоткрывались и смыкались, но в конце концов она сомкнула их без звука. Должно быть, это был плохой сон, — подумал он и нежно погладил её лицо с сочувственным видом, шепча: — Иногда я хочу знать. Что происходит у тебя в голове.

— …Не так много, — наконец сказала она, её голос был слегка хриплым и низким. — Это не отличается от того, что происходит сейчас.

Феб возрадовался неожиданному ответу.

Она ответила не с удовольствием, но коснулась края его лица, которое было наклонено в привычном жесте, и потянула его за ухо, заставляя опустить голову к ней. Их губы легко соприкоснулись и разъединились.

Ясность в её глазах была редким явлением. Феб откинул растрёпанные волосы с её лба, его взгляд был прикован к ней.

— …Сон похож на это?

Разве это не слишком жестоко для тебя? — мысль возникла непроизвольно, и он горько, с самоосознанием улыбнулся.

— Даже если место меняется, — пробормотала Дафна, её голос был мягким, — остальное остаётся неизменным.

— Странные слова.

— Это не очень важная история, — она слабо улыбнулась.

Он настойчиво смотрел на неё, боясь, что её жизненная сила может исчезнуть в любой момент, но Дафна продолжала смотреть на него ясными, чистыми глазами.

— …Похоже, это я вижу сон.

— Даже если я не сделала ничего, чтобы угодить богу? — спросила она.

Горькая улыбка на губах Феба слегка углубилась. — Ты поцеловала меня, как только открыла глаза.

— Потому что вам это понравилось.

— Мне нравится, — сказал он. — Я доволен.

— Вас радует даже такая мелочь? — спросила Дафна, совершенно неспособная понять значение его маленькой радости.

У него пересохло во рту, на вкус было горько, но это был разговор — настоящий разговор — спустя вечность. Он заставил себя улыбнуться мягкой, непринуждённой улыбкой.

— Ты — моя радость.

Моя единственная печаль и несчастье, которого я никогда не знал. Счастье, которое поглотило весь мой разум, сон, из которого я никогда не хочу просыпаться… Слова, которые никогда не могли достичь смертной женщины, кружились в сознании бога.

Выражение лица Дафны было незнакомым — странная смесь замешательства и изумления.

— …Я — ваша радость? — спросила она, словно движение собственных губ казалось ей чуждым.

Феб поцеловал её, обращаясь с её ртом, как с самой драгоценной вещью в мире. 

— Расскажи мне, что тебе снится, о чём ты думаешь. Как сильно ты меня ненавидишь.

— …Господин Феб.

— Расскажи мне, что тебе снилось, — настаивал он.

— Даже самая незначительная история, которую ты можешь рассказать, — для меня священный текст. Ничто не является неважным.

Он беззвучно прошептал эту мысль, целуя её висок. У него ещё было много времени. Время до того, как она охотно станет слушать его голос.

— Мне снилось, что я вернулась домой.

Он молча ждал.

— Это не о госпоже Артемиде, — уточнила она.

Губы Феба, невольно напрягшиеся при упоминании сестры, расслабились. Дафна медленно прикрыла и открыла глаза.

— Мне снилось, что я вернулась к реке моего отца.

— …Ты хочешь увидеть господина Пенея?

— Я всегда думаю, что было бы хорошо увидеть его, — призналась она. — Хотя бы раз.

— Почему только раз? Если ты обретёшь бессмертие, как твой отец, ты сможешь видеть его когда захочешь. — Он говорил об их свадьбе и о времени после неё как о чём-то предрешённом, но Дафна лишь слабо улыбнулась.

Боясь, что она почувствует себя обременённой или вовсе замкнётся, Феб быстро поторопил её: 

— Расскажи мне о своём сне до конца. Ты видела господина Пенея во сне, а потом…

— На самом деле я не встретила отца. Я просто долго бродила по тому месту, где играла с другими нимфами, когда была маленькой.

— Должно быть, это было красивое место.

— Для бога это пустяк. Но это довольно приятное место. — Она замолчала, погрузившись в воспоминания. — Вспоминая старые времена, я села на высокий камень, глядя вниз на долину, и беззаботно рвала полевые цветы. Вскоре мне стало жаль, что я это делаю.

Её сон уже разворачивался в его воображении. Приносить камни из её настоящего дома в более безопасную долину. Пересаживать полевые цветы, чтобы склоны были усеяны белыми и голубыми цветами… Если у неё было доброе сердце, чтобы чувствовать вину за то, что она просто сорвала горсть цветов, она бы чувствовала.

Феб нежно погладил её мягкую мочку уха, слушая её низкий голос.

— Просидев там долгое время, я встала и пошла вверх по течению. По этой местности трудно подниматься без лошади, но я думала, что даже тяготы приятны. Потому что я думала, что скоро увижу отца… это было хорошо. По-настоящему хорошо.

— Так ты прошла через все эти трудности, но так и не встретила господина Пенея?

— Это ничего. Моя мать однажды сказала мне. Иногда время, потраченное на ожидание встречи с кем-то — путь, пройденный с трудом, чтобы увидеть их, — может быть более захватывающим и волнующим, чем сам момент встречи. Она сказала, что можно найти кого-то, кого любишь настолько сильно…

На мгновение слабый свет, вспыхнувший в глазах Дафны, дрогнул и погас. Слабая улыбка осталась, делая её печальной, словно она улыбалась, даже не осознавая этого.

— Моя мать ждала моего отца всю свою жизнь. Возможно, она должна была так думать, чтобы просто вынести это.

— …Дафна.

— Путь, чтобы увидеть отца, был приятен.

— Дафна, — повторил он, его голос стал резче.

— В конце концов, сны — это иллюзии. Я не хочу видеть отца снова, как призрака.

Между ними повисла тишина.

— Я хочу увидеть настоящее, господин Феб.

— …У нас будет свадьба. Тогда лес будет безопасно открыт, и господин Пеней прибудет со всеми богами на эту землю, — пообещал он.

— Прежде чем я получу наказание Артемиды — прежде чем всё пойдёт не так, — я хочу встретиться с ним в последний раз.

— Наказание моей сестры не коснётся тебя. Тебе нужно только провести свадьбу. Обрести бессмертие, и она не сможет тронуть ни единого волоска на твоей голове. Дафна, это не для моего блага.

— Что мне делать, когда я ненавижу это больше, чем смерть?

Тишина.

— Я ненавижу мысль стать вашей женой и жить вечно рядом с вами больше, чем смерть.

Дафна пробормотала эти слова так, будто уже была мертва. Это было полное, глубокое неприятие, но удивительным было то, что в её голосе не было и следа отвращения или истинной ненависти.

— Просто… я больше не понимаю.

Он ждал.

— Я даже не понимаю себя, господин Феб. Я даже не знаю, почему я так не люблю вас, почему я так ненавижу вас…

Она выглядела так, будто вот-вот разрыдается, близка к тому, чтобы рухнуть, и всё же на её лице было растерянное выражение, словно она забыла, как плакать. Феб безучастно смотрел на неё.

— Что-то не так. С того дня, с того момента, как я попала на эту землю, ничто не поддаётся объяснению. Теперь я понимаю себя меньше, чем понимаю вас. Это утомительный и странный сон… не так ли? Разве я не кажусь вам утомительной?

Тишина.

— Вы будете использовать меня как угодно, и скоро вам наскучит. Все так говорят. Вы непременно так и сделаете.

— Дафна.

— Когда я вам наскучу?

Внезапное, острое осознание того, почему она никогда не наскучит, — единственная, ясная причина — вспыхнуло в сознании Феба. Он проглотил это, отказываясь произносить вслух.

Она была существом, вылепленным тоскующими взглядами, помещённым слишком близко к солнцу. Он знал, что вечность просто растопит её, кусочек за мучительным кусочком. Дафна приняла его молчание за нежелание, за горькое признание. Она издала резкий, горький смех, её выражение полностью изменилось.

— Если вы бросите меня, что со мной станет?

— …Ты родишь моего ребёнка. — Причина, которую он только что проглотил, теперь выплеснулась наружу — фатальное предсказание, как у Пифии, вещающей обречённому царю. — Держа этого ребёнка, ты будешь сидеть по левую руку от меня и править Тенедосом.

Удар тяжёлой тишины.

— Я знаю, что это не то, чего ты хочешь. Но это судьба, которую ты не можешь отменить.

Снова тишина.

— Даже я не могу её изменить.

Феб медленно отстранился от неё. Она сомкнула губы, повернулась спиной и свернулась калачиком.

— …Ты всё ещё дрожишь от страха перед моей сестрой? Я бы не осмелился прикоснуться к её собственности — и я говорю о тебе, конечно. Артемида такая же. Владыка Зевс даровал нам наши владения. Так же как она не может причинить мне вред, я не могу погасить её луну.

Пауза.

— Ты уже ступила в мои владения. Ты не просто смертная, ты дочь реки. И так же, как реки текут по земле, ты тоже можешь выбирать, куда ступать по своей воле.

Мысль была противоречивой, нелепой. Это был твой выбор — прийти сюда, нарушив твои обеты, и это судьба, что ты не можешь отсюда сбежать. Но разве сама судьба не была парадоксальным, странным хаосом?

— …Клятва, которую я дала богине…

— Эту клятву нарушил брат богини, — перебил он её, намёк был жестоким и простым. — Кто станет его винить?

Она искривила уголки губ, разрушая иллюзию доброй, нежной улыбки, которую она отточила.

— Вы могли бы бросить меня завтра, а сегодня смотрите на меня как отчаявшийся, голодный человек.

— Если речь идёт о «завтра», у меня немного больше опыта, чем у тебя, Дафна.

— Если меня бросят, моя госпожа найдёт старую служанку, которую не успела наказать. Мне не будут дарованы даже похороны на моей собственной земле. Я могу скитаться десятилетиями, как та жалкая Каллисто.

— Это не так, — твёрдо возразил он.

— А вы? Вы даже не взглянете на меня.

— Я не позволю этому случиться.

— Сегодня вы внезапно полюбили меня, а завтра внезапно покинете. Вы всегда были таким с того дня. Разве вы не говорили, что всему приходит конец?

Её слова повисли в воздухе.

— Даже ваша любовь — которая кажется мне ложью — однажды кончится.

— Скорее кончится вечность, чем это, — его ответ был неприкрытым, низким обетом.

Это не принесло ей покоя. Она разомкнула губы, теперь совершенно жестокие.

— Вы помните царицу Фив?

Тишина.

— Вы помните её.

Тишина.

— Вы — жестокие существа.

─── ⋆⋅☽⋅☀︎⋅☾⋅⋆ ───

Она говорила о Ниобе — глупой, высокомерной царице Фив.

Давным-давно его мать, Лето, была оскорблена этой смертной. Ниоба была дочерью Тантала и богини Дионы, женой основателя Фив, матерью семи доблестных сыновей и семи прекрасных дочерей. Она была женщиной, которая не могла понять мучительного страдания Лето, которая, будучи беременной детьми Зевса, скиталась по миру, едва родив Аполлона и Артемиду на бесплодном, маленьком острове.

Конфликт начался с маленькой гордыни. Глупая смертная царица, требовавшая поклонения, большего, чем богине, в день её праздника. По приказу Ниобы были прекращены обряды в честь Лето. Для богини-матери, чьим единственным светом было отражённое сияние её детей, это было невыносимое оскорбление. Феб и Артемида обожали свою мать. Слёзной мольбы Лето было достаточно.

В ту же ночь Феб взошёл на башни Фив и обрушил стрелы, убив всех сыновей Ниобы. Царь Фив последовал за своими сыновьями в смерть, своей собственной рукой. И всё же Ниоба не раскаялась; она проклинала и насмехалась над Лето в своём горе. Тогда Артемида бесшумно натянула тетиву и начала убивать дочерей, оплакивавших своих братьев, одну за другой.

Шесть пали. Когда осталась только одна, Ниоба прижала к себе младшую дочь, моля пощадить хотя бы одну жизнь, — но точная стрела Артемиды пронзила юную царевну, даже скрытую в отчаянных объятиях Ниобы.

— Что вы сделали с той высокомерной Ниобой? — бросила она вызов.

Тишина.

— Как вы убили её сыновей? Её дочерей? Насколько безжалостным вы были?

Феб тоже помнил её: женщину, сидевшую в оцепенении среди трупов мужа, сыновей, дочерей, прежде чем обратиться в камень. Это жалкое создание, проливающее слёзы бесконечной печали даже в смерти.

В мучительной галлюцинации плачущий камень превратился в Дафну, сидящую перед ним. Он стиснул зубы.

— …Они были всего лишь смертными.

— Я ничем не отличаюсь от простого оленя, блуждающего по вашим лесам.

— Ты отличаешься от них.

— Вы должны также помнить, как благородная Каллисто была наказана и уничтожена рукой вашей сестры, — продолжала Дафна, неумолимо. — Как та прекрасная женщина была превращена в уродливого монстра и умерла в одиночестве. Её бывшие подруги пытались охотиться на неё, а она, потеряв голос, не могла никому сказать правду. Она не могла сказать ребёнку, которого родила, — родившемуся после того, как она бежала от госпожи Геры, после того, как стала монстром, — кто она. Даже когда она встретила своего взрослого сына через десять лет, даже когда на неё охотились.

Она позволила ужасной тяжести этой истории осесть.

— Когда я стану такой, вы, несомненно, не взглянете на меня. Как и ваш отец.

Феб протянул дрожащую руку и сжал её плечо.

— …Как я могу заставить тебя поверить? Что я должен сделать, чтобы ты доверилась мне?

— Никак.

Болезненный вздох.

— Никак. Я просто ненавижу вас.

Тишина, тянущаяся, как открытая рана.

— Теперь я ненавижу себя за то, что любила вас, больше, чем ненавижу вас.

Оболочка была разбита. Дно было обнажено.

Феб пошатнулся, словно от физического удара, вскочил на ноги, оставляя Дафну позади. Он покинул спальню и не обернулся.