Феб не искал её уже некоторое время. Двадцать дней, возможно, месяц — или даже больше. Она потеряла счёт точной дате, границы времени стали расплывчатыми и бесформенными без его присутствия, чтобы отмечать их.

Она открывала глаза, затем закрывала их — бесполезное занятие. Мир за балконной дверью менялся от света к тьме, рассвет наступал только для того, чтобы уступить место закату. Её зрение едва могло отличить одно от другого. Дафна не знала, где он находился, и всё же место, которое она занимала, было, по иронии судьбы, его собственной спальней.

Она была незваной гостьей, выгнавшей хозяина из его покоев. Она могла догадываться, как это выглядело в глазах прислуживающих Фебу нимф, но реальность не совсем соответствовала. Они обращались с Дафной с почти отчаянным почтением.

Они имели дело с ужасным гневом господина, или так казалось. Они двигались бесшумно, затаив дыхание, опустив глаза, становясь её руками и ногами. Они боялись вызвать даже малейшее неудовольствие, и те немногие дежурные слова, которыми они обменивались, когда она просыпалась, исчезли полностью. В их крайней, испуганной осторожности Дафна осознавала, что Феб всегда присутствует. Как призрак.

Но это не имело значения.

Проходящие дни по-прежнему не давали ей никакой подсказки, где хозяин этой комнаты проводил ночи. Только восход и закат солнца подтверждали его продолжающееся существование. У Дафны была одна просьба: занавеси для высокой, величественной двери, ведущей на балкон.

Учитывая, как редко Дафна о чём-либо просила, нимфы были в отчаянии, стараясь исполнить желание, которое они едва смогли из неё вытянуть. За одну ночь была повешена гигантская тканевая занавесь. Она полностью закрывала балкон, гарантируя, что ни один луч света — ни единый — не сможет проникнуть в комнату в любой час.

Его постоянное, дышащее присутствие больше нельзя было ощутить.

Теперь, открывала ли она глаза или закрывала их, было темно. Дафна была подвешена, застыла во времени, которое отказывалось течь. Чем больше она боролась, тем глубже погружалась в трясину, её конечности бились, только чтобы отяжелеть, а затем безжизненно повиснуть, как у утопленника.

Её одурманенный разум находил убежище в старых воспоминаниях. Лес Артемиды. Дворец. Влажные от росы тростники, касающиеся её ног на рассвете в лесу, мягкий, знакомый шорох. Далёкий крик Эвклеи. Рука богини, твёрдая на её плече, и…

Ты.

Иногда Дафна плакала. Она плакала от воспоминания о том, как Феб гулял по саду с богиней, увиденный издалека; о том, как тень бога падала на вход во дворец; о том, как его горячие губы касались её холодной, остывшей щеки; о том, как она была омыта его ясным, безоблачным взглядом у его ног… Во сне ненависть была забыта. Она даже не знала, что это сон.

Разворачивающиеся сцены были всего лишь фрагментами ушедшей жизни. Она влюблялась в него снова, только чтобы проснуться ошеломлённой, чувственный поток сна уже отступал. Её лицо было залито слезами, которые она проливала, не моргая, зарываясь головой глубоко в подушки и хватаясь за грудь.

Волнение, которое когда-то переполняло её из-за него, сменилось тошнотворным отвращением — шёпот, который она приберегала для него, превратился в рвотные позывы. Должно быть, я схожу с ума. Видеть во сне такого монстра. Она выкрикивала свою любовь к нему, как заклинание, следуя за его голубыми глазами жалким, настойчивым взглядом.

Когда эти глаза иногда, хотя бы на мгновение, обращались к ней, она чувствовала, что покорила мир. Как это могло быть? Как…

— Госпожа Дафна. Пожалуйста, выпейте воды. Пожалуйста.

Холодная вода пролилась в её сухой, шершавый рот. Половина стекла по подбородку, не проглоченная. Настойчивые голоса нимф кружились вокруг Дафны — шум, которого она не слышала с момента своего прибытия.

— Ария, принеси ещё воды!

— Госпожа Дафна, вы в сознании? Госпожа Дафна.

— Она даже глаза не может открыть. О, великие небеса… Следует ли нам сообщить Фебу Аполлону?

— Конечно, нужно! Он сам исцелит её.

— Но сначала, когда она хотя бы немного поправится…

— Это ведь первый день, когда Дафна не ела нормально, не так ли? Солнце уже высоко. Даже если мы не сообщим, он скоро узнает.

— И всё же… что, если нас накажут, как Мельмену?

Сквозь туман в сознании Дафна уловила только имя служанки, исчезнувшей некоторое время назад. Всё остальное звучало как хаотичный, незнакомый язык, который она не могла разобрать.

Её веки приоткрылись, впуская тусклый свет лампы. Слабое, глубокое облегчение: это был не солнечный свет. Затем её сознание снова ускользнуло.

─── ⋆⋅☽⋅☀︎⋅☾⋅⋆ ───

— Похоже, Мельмена была наказана несправедливо. У этой девушки была явная вина.

— Она не оскорбляла госпожу Дафну…! Она просто жалела господина Феба, который никогда не получает от госпожи Дафны никакой награды…

— Какое право имеет простой смертный жалеть солнце? Феб Аполлон никогда не наказывает невиновных. Думайте только о том, чтобы исполнить свою верность так, как он желает.

— …В последнее время он, однако, не искал её. Возможно, ему наскучило. Его терпение было и так долгим. Может быть, если не сообщать…

— Да. Возможно, он скоро потеряет интерес к этой женщине. Так что, до тех пор…

Сознание Дафны рухнуло, полностью погружаясь вниз.

─── ⋆⋅☽⋅☀︎⋅☾⋅⋆ ───

Дафна снова открыла глаза глубокой ночью. Темнота, неотличимая от дня, поглотила её зрение целиком. После мгновения, когда она не могла различить ничего, она медленно села на кровати.

Спальня, не освещённая даже клочком блуждающего лунного света, была такой же чёрной, как ночь Гекаты. Она сползла с матраса, ставя ноги на холодный пол. Её ноги, слишком долго бездействовавшие, протестующе скрипнули, но Дафна просто провела рукой по своему тусклому, бесстрастному лицу.

Это было её тело, а не зрение, которое научилось ночи. Подобно тому, как душа, рождённая слепой, может ориентироваться в своём мире, шаги Дафны не полагались на зрение.

Её глубоко запавшие зелёные глаза сканировали окрестности. Невидимый простор простирался бесконечно. Холодное дыхание, как зимний ветер, свистящий сквозь голые ветви, опустилось ниже горла. Она бесцельно брела в середину комнаты, потерянная в лабиринте, которого не видела. Чёрная комната внезапно показалась ей мучительно одинокой.

Она выдавила кривую улыбку. Это было почти роскошное ощущение. Это пустынное молчание было единственным, что здесь могло ей понравиться.

Молчание нимф, охранявших её, всегда было слоистым, с поверхностным, но беспокойным шумом. Они были существами, которые не могли существовать без жажды Феба. Его нимфы никогда не поймут самонадеянной ненависти Дафны. Как и Мельмена.

— Феб Аполлон всегда дарил вам более чем достаточно милости, никогда не получая должной награды. Женщина никогда не имела для него значения. Разве вы не знаете? Вы сами когда-то тосковали по нему. Вы, должно быть, отчаивались, когда он не придавал вам значения.

Улыбка Дафны медленно угасла. Её теперь бесстрастное лицо полностью растворилось в темноте.

— Вы особенная. Непостижимо особенная для него. Почему вы не признаёте Феба Аполлона? Как вы смеете противостоять солнцу?

Её бесцельные ноги остановились.

— Почему он любит только такую бессердечную, как вы?

Потому что всё это ложь.

— Вы даже недостойны получать такое.

Потому что он вовсе не любит меня. Такой вещи никогда не существовало. Она судорожно выдохнула воздух, поднявшийся тяжёлым комом в груди.

— Ты — моя радость.

Прошептало воспоминание, голос такой же нежный, как тающий весенний снег. Резкий, ядовитый смех вырвался среди её хриплых вздохов.

Наконец-то меня бросили. Как и бесчисленных нимф, прошедших до меня. Дафна пробормотала эту мысль со странной, хрупкой радостью. Слёзы хлынули, как внезапный дождь. Глупые сны всплывали на поверхность. Всё, что было до того, как её мир был разрушен, до того, как её сердце потеряло даже свою основу, до того, как она сошла с ума.

— Неужели, всё ещё.

— Хаа, ха…

— Ты любишь меня?

Из более далёкого воспоминания он спрашивает с другим лицом. Странный взгляд, словно жалеющий или забавляющийся её безответной преданностью.

Неужели что-то подобное всё ещё осталось. Хотя это было так отвратительно, так тошнотворно, и одна мысль об этом казалась смертью… такая глупая вещь осталась. Этого не могло быть. Этого не должно было быть.

Так же, как ты не мог любить меня, так же, как я не могла быть твоей радостью, я…

— …Ты снова плачешь.

Тишина.

— После того как я потрудился оставить тебя в покое.

Тёплые кончики пальцев коснулись её заплаканных глаз на мгновение, а затем исчезли, как воздух. Дафна наконец различила фигуру Феба, едва проступающую из черноты. Её лицо исказилось, и она мгновенно отшатнулась.

— Прости. Я не хотел тебя беспокоить.

Он пробормотал извинение, смущённый и непривычный, как мальчик, впервые в своей бесконечной жизни произносящий слова раскаяния. Само его появление перед ней казалось злодеянием. Дафна закрыла своё залитое слезами лицо. Он колебался долгое время, затем сделал один шаг к ней.

— Я думал, ты всё ещё спишь.

— …

— Лечение уже было завершено, пока ты спала. Я просто хотел проверить твоё состояние. Если бы я знал, что ты проснулась…

— Вы просто вернулись в своё место отдыха, господин. Пожалуйста, дайте мне новое жильё.

— Это твоё жильё.

— Вы просите меня оставаться в жилище бога — в месте, которое даже бог не посещает?

— Когда ты позволишь, — просто сказал он.

— …

— Тогда я войду.

Дафна сжала губы, повернулась и начала идти к кровати. Её шатающиеся шаги были нетвёрдыми, и Феб мгновенно двинулся следом.

— …Я могу идти одна. Пожалуйста, оставьте меня.

— Раз ты проснулась, не поешь ли ты что-нибудь? У тебя ничего не было в желудке долгое время. Я несколько дней беспокоился, что это может случиться. Пожалуйста, только скажи слово.

— …

— На этой земле нет ничего, что ты не могла бы получить.

— Всё, что я хочу попросить у бога, — чтобы меня оставили в покое.

— …

— Просто оставьте меня в покое снова, как вы делали это всё это время.

Он застыл, ошеломлённый, не в силах догнать её целых пять шагов, пока она не добралась до кровати. Затем, с тем же ошеломлённым выражением, он наконец смог пробормотать: 

— …Таково было моё намерение. Я, конечно, намеревался сделать это. Но ты.

— Вы скучаете по нашей близости?

— Дафна.

— Если так, то используйте меня, как пожелаете—

— У меня нет намерения обнимать тебя снова, пока ты сама этого не захочешь.

— …

— Так что можешь быть спокойна.

— Захочу ли я когда-нибудь такого, прежде чем умру? — холодный, хрупкий сарказм изогнул рот Дафны. Он медленно сократил оставшееся между ними расстояние.

— Я просто чувствую, что мне нужно увидеть, как ты что-то ешь.

— …

Его нежный, болезненный шёпот удушающе приблизился.

— Я терпел, даже не решаясь задерживаться перед тобой, надеясь, что ты почувствуешь себя хоть немного комфортнее. Я думал, тебе станет лучше, спокойнее, если ты не будешь видеть меня — меня, которого ты находишь таким отвратительным. Но посмотри на себя. Разве что-то улучшилось?

— Здесь мне лучше, чем когда-либо.

— Приближаться к подземному миру день ото дня — это для тебя улучшение?

— Чем быть с вами сейчас.

Он сжал челюсть, мышца дёрнулась, затем медленно расслабилась.

— Поешь.

— Если я проголодаюсь, тогда поем.

— У меня на глазах.

Отвращение Дафны было полным, нескрываемым. В том состоянии, в котором она была перед обмороком, у неё не было бы сил даже держать ложку, но Феб что-то сделал с её телом, оставив хотя бы минимальную силу в её ослабленных пальцах. Это тоже раздражало. Сам факт того, что его сила всё ещё могла проникать в неё.

Всё ещё выглядя неохотно, она остановилась. Феб, словно у него в запасе была целая вечность, лениво опёрся подбородком на руку. Он выглядел готовым оставаться там вечно.

— Я не сдвинусь с этого места, пока ты не съешь всё это, Дафна.

И, как и ожидалось, именно эти слова и последовали. Вспышка искреннего изумления мелькнула на лице Дафны, которое редко показывало ясные выражения.

— …Даже если бы на меня напали несколько сильных мужчин, я не смогла бы съесть столько.

— Тогда тем лучше, — ответил он, тень улыбки коснулась его губ. — Тебе потребуется очень много времени, чтобы съесть всё это, и я смогу видеть тебя дольше.

— …

— Если тебе не нравится видеть меня вот так, тебе следует есть прилежно, не так ли?

При его расчётливых словах Дафна заставила свою руку, держащую ложку, двигаться. Вопреки его угрозе, Феб встал и оставил её в тот момент, когда она съела достаточно, чтобы быть умеренно сытой.

─── ⋆⋅☽⋅☀︎⋅☾⋅⋆ ───

После этого события повторились. Через день, возможно, каждый день. Феб приходил в её спальню каждый вечер. В тот миг, когда он входил в комнату, готовились всякие яства. Сколько бы она ни говорила, что не хочет или что это слишком много, её протесты были совершенно бесполезны.

В конце концов, капитуляция Дафны была быстрой. Она начала есть послушно, прилежно. Он вёл себя так, будто никогда не покинет её, пока она не наестся до его удовлетворения.

Она не знала, какое удовлетворение он получал от этого, от её попыток избегать его. Когда Дафна неохотно опускала ложку, Феб надевал выражение глубокого удовлетворения, оставлял мирный поцелуй на её лбу и уходил. В те ночи она спала глубоко, без снов.

А когда она снова просыпалась, её день начинался с того, что она отшатывалась от груды роскошных даров, наваленных под кроватью.

По вечерам, даже когда она швыряла в него эти дары, холодно говоря ему остановиться, Феб больше не обращал внимания. Он вёл себя как человек, обращающийся со своей обезумевшей возлюбленной с бесконечным терпением и изысканной нежностью. Если бы только она могла быть его возлюбленной.

Он больше не позволял своим сияющим глазам тускнеть от слов Дафны, не обнажал своё сердце, как свежую, кровоточащую рану. Он просто ждал. Терпел. Изливал привязанность, бесконечно. Теперь он сделал так, что она даже не могла потерять сознание и отрицать саму реальность.

— Как ты можешь не знать, что моя любовь слепа и бесконечна?

Совершенно бесстыдно. Не зная, что такое истинные страдания, и всё же ведя себя так, будто он самый несчастный человек в мире…

— Ты отличаешься от любой женщины, от любой красивой вещи.

Он шептал сладкие слова, будто она должна быть ими в восторге.

— Ты — моя Дафна.

Он клеймил её имя на своём языке, потерявшем всякий разум.

— Ты — моя единственная женщина навечно.

Говоря о глупой, пустой вечности.

Дафна смотрела невидящими глазами на драгоценные дары у своих ног. Её внутренности сжимались от отчаянной тревоги. Она чувствовала, что если она расслабится хотя бы на мгновение, её унесёт гигантской волной, что она утонет во всей той прекрасной лжи, которую он слепо шептал.

Я не поверю. Даже если умру.