Её настроение менялось каждый час — жалкий круговорот, повторявшийся дюжину раз в день.

По утрам, когда Феб исчезал, её накрывало острое облегчение. Он наконец ушёл, скрылся из виду. К полудню, когда солнце — Феб — пылало высоко в небе, её охватывало ошеломляющее благоговение, а затем — бесконечная тягучесть времени, словно… словно она скучала по нему. А затем приближался вечер — медленное, мучительное осознание того, что он скоро вернётся в эту комнату.

Когда наступал тот час, Дафну всегда охватывало желание бежать. Просто сбежать. Она хотела исчезнуть из его виду из чистого упрямства. Она жаждала чуда, какой-то небесной силы, которая вырвала бы её из этой трясины так же внезапно, как и затянула, а ещё лучше — сбежать, пока он смотрит, не в силах и пальцем пошевелить, чтобы остановить её.

Нелепая фантазия. Самая абсурдная мысль, которую она могла себе позволить.

Если и был верный способ обрести желанную свободу, так это умереть прямо здесь, у него на глазах.

Есть ли у меня вообще на это смелость?

Она тут же усмехнулась этой мысли — резким, горьким звуком, который могла слышать только она.

Если бы у неё была смелость, она бы бросилась с этой высоты задолго до того, как предала Артемиду. Ещё задолго до этого она бы просто стиснула зубы и забыла его. Она не стала бы лелеять такую жалкую, разъедающую тоску.

Зная это — правду о собственной слабости, — Дафна иногда находила это желание исчезнуть невыносимым.

Её ненависть к Фебу была так глубока, её отвращение так абсолютно, что казалось, оно могло перевесить её и подтолкнуть к саморазрушению. Её пугала крайность собственных эмоций, мгновение за мгновением. Прошли годы с тех пор, как она в последний раз чувствовала себя чужой самой себе. Теперь она даже не узнавала ту обычную женщину, которой была когда-то.

Дафна стояла на балконе, глядя, как последняя полоска солнца погружается в море. Оставался маленький промежуток времени, прежде чем свет исчезнет полностью и он появится снова. Она повернула голову, мельком окинув взглядом огромную спальню позади себя. Её лицо медленно исказилось, стянутое холодным отвращением.

С наступлением ночи она совокуплялась с ним, как зверь, в любом уголке этого огромного пространства. Она больше не знала, сколько времени прошло — десять дней, двадцать, месяц? Время потеряло смысл. Она всегда не могла уснуть до первых хрупких лучей рассвета.

Затем она открывала глаза в светлой комнате — одна.

Он исчезал.

Солнце стояло высоко, заливая всё светом, и Дафна, с окаменевшим, онемевшим разумом, отмечала, что прошёл ещё один день.

Она была существом, отделённым от законов времени, не заботящимся о богах, измеряющих дни. Облегчение от его исчезновения никогда не длилось долго. Сам воздух вокруг был насыщен сырым, удушающим кошмаром.

Кошмар. Преследующий, всепроникающий кошмар. Если это не был дурной сон, то что же тогда? Дафна слышала задыхающиеся стоны — слуховую галлюцинацию, крики низшего злого духа — звуки, которые она наотрез отказывалась признавать своими.

Нет.

Это не я.

Она ахнула, резко, едва удерживая голову. Она думала, что было бы лучше, если бы он просто подавил её, применил силу, причинил боль. Тогда ей не пришлось бы извиваться в этом нежеланном удовольствии, не пришлось бы бесконтрольно рыдать от возбуждения. Ей не пришлось бы нести это чувство вины…

Она позволила своим рукам, прижатым к лицу, упасть — слабым, тяжёлым движением, сопровождаемым пустым, хрупким смехом. Перед ней простиралась великолепная, казавшаяся бесконечной территория Феба. Её взгляд устремился в бесконечно далёкую точку, и она сильнее сжала железные перила балкона.

Есть ли река за этим простором?

Может ли власть её отца простираться так далеко? Рождённая от бога и смертной, Дафна обладала телом, слегка превосходящим смертных, но не имела великих способностей. Как человек, глядящий на далёкое место, куда не может легко добраться, она чувствовала головокружительный прилив бессилия.

Поглядев некоторое время на невидимую реку, она наконец повернулась, чтобы идти. Она чувствовала его возвращение — оно было близко, неизбежно. Ей хотелось спрятаться, куда угодно. Он найдёт её до нелепого легко, она знала это, но она не хотела, чтобы он застал её так, будто она ждала его всё это время.

Она не осознавала, что думала о нём весь день. Что во многих отношениях ничего не изменилось.

Она ненавидела это затянувшееся, томное чувство, словно её душа всё ещё была в плену сна. Ни её ненависть, ни её редкие, хрупкие мгновения радости не казались ей своими собственными. Невозможно было поверить, что когда-то она смеялась и улыбалась этим лицом, радуясь разным мелочам.

Волны бесконечной ненависти накатывали, только чтобы она внезапно отбрасывала их, осознавая, что слишком долго цеплялась за то, что по-настоящему не принадлежало ей.

Её шаги иногда ускорялись, словно за ней гнались. Это было бесполезно, тщетно, но она не могла остановиться, хотя знала, что за ней больше никто не гонится. Она пыталась игнорировать тонкие, осуждающие взгляды, которые падали на неё, когда Феба не было рядом.

Не имело значения, что они думают. По крайней мере, в стенах дворца не было места, куда она не могла бы пойти. Феб расширил доступные Дафне территории до тех же пределов, что и свои собственные. Если и оставались места, куда она не могла добраться, это было исключительно из-за её собственной неспособности. Заставляя себя отвернуться от отчаянного импульса бежать к далёкому лесу, Дафна вместо этого направилась в задний сад.

Её путь привёл её в глубину сада, в место, похожее на лабиринт, окружённое стенами густых, высоких деревьев. В тот момент, когда она вошла в лесную чащу, её тело — прожившее всю жизнь в лесу — расслабилось и смягчилось.

Спальня Феба, покои, которые он так охотно даровал ей, были слишком высоки… и задыхались от удушающих воспоминаний. Не было ни одного места, где бы она не занималась с ним любовью. Яркий образ того, как он держит другую нимфу на этой самой постели, промелькнул в её сознании — неизгладимое воспоминание, — но Дафна быстро стёрла его.

Такие вещи ничего не значат.

Её ноги двигались с необычным усердием, унося её глубже в лабиринт. Свет постепенно мерк. Она не могла сказать, была ли это густота листвы или окончательный сход сумерек. В наступившем сумраке она сначала почувствовала его руки, обхватившие её плечи, а затем тёплую твёрдость его груди, прижавшейся к её спине.

Солнце окончательно опустилось за горизонт.

— Я вернулся, Дафна.

Дафна не нашла слов. Это была не преднамеренная ненависть, а просто пустота — никакой ответ не приходил на ум. Все мысли, кружившиеся в её голове за мгновение до его появления, исчезли в один миг.

Феб, похоже, тоже не ждал ответа. Он лишь легко коснулся губами её виска. Дафна медленно обмякла на месте.

Вся ненависть и отвращение, поглощавшие её разум, исчезли, оставив лишь пустоту. Это всегда случалось, когда Феб был рядом. Он использовал самый минимум своей силы; он просто подавлял самые крайние из её эмоций. Он не заставлял её чувствовать себя прекрасной, он не убивал корни её ненависти — он просто…

— Вы удовлетворены, когда подавляете дух женщины и насилуете её вот так?

Даже её насмешливые слова не заставили его защищаться. Он только слушал. А затем сказал, что лишь надеется, что она не дойдёт до крайности… Новый, горький приступ смеха овладел ею.

— Я лишь беспокоюсь, что ты поранишь себя.

Губы, так долго касавшиеся её виска, рассыпали дождь мягких, томных поцелуев по её волосам. Кто на самом деле доводит её до крайности? Разве он не знает, что всё исходит от него? Звук замер в горле, слова исчезли, прежде чем были произнесены.

То, что было насильно подавлено под её сердцем, рушась, теряя опору, в какой-то момент стало всей её сутью. Когда эти чувства исчезали, она чувствовала, что теряет жизненно важные куски себя.

Она стряхнула руки, обнимавшие её за плечи и талию, и начала идти. Феб не пытался остановить её — вырваться из его объятий было легко. Но когда Дафна на мгновение споткнулась в густой темноте, над её головой внезапно вспыхнул яркий факел.

Свет наконец позволил ей различать предметы, но он был совершенно нежеланным. Дафна хотела только одного — сбежать от него, хотя бы на мгновение, а Феб был, в конце концов, источником всего света в мире. Она стиснула зубы от его нежной, невыносимой доброты. Он, конечно, знал, что она чувствует. И всё же он смотрел на неё этим раздражающим лицом, говоря: «Я просто не могу видеть, как ты страдаешь».

Освещалось только то место в длинном лабиринте, где они стояли. С каждым шагом Дафны, полностью игнорировавшей его, появлялся факел, освещая темноту над её головой. Звук его неторопливых, божественных шагов и мягкий треск, с которым он срывал стебли цветов один за другим, достигал её чуткого слуха.

Искусно, как древний пастух, он быстро сплёл нежный венок. Он догнал Дафну неторопливым шагом и водрузил сплетённый венок на её тёмные волосы. Она повернулась, чтобы взглянуть на него, — рефлекс, который она не могла контролировать.

— …Тебе идёт, Дафна.

Его глаза лучились светом, без всякого сознательного усилия, в тот миг, когда он увидел её в венке. Они сияли. Неподобающая для прекрасно сложенного юноши, его улыбка была совершенно мальчишеской.

Дафна изучала его, молча. Феб смотрел на неё так, будто в любой миг мог притянуть её в объятия, и всё же, казалось, едва сдерживался, чтобы не протянуть руку.

— Будь моей женой.

Предложение вырвалось вместо объятий. Казалось, оно просто выплеснулось наружу, то, что он не мог сдержать или проглотить. Дафна была ошеломлена, но он — нет.

Королева Тенедоса, священный союз — это ничем не отличалось от слов, которые он иногда произносил. И всё же то, как Феб сказал это, как простой смертный, удивило её.

— Давай устроим свадебную церемонию, надев вот такой венок, в прекрасном свадебном платье, как у людей, в лесу, который ты любишь больше всего.

— …

— Твоё платье — с ткацкого станка Афины, венок — из цветов Флоры, музыка для пира — из моей лиры и песен Муз…

Он прошептал, заправляя прядь волос ей за ухо.

— Все боги неба и земли, и твой отец, придут. Даже Эреб будет слишком пьян, чтобы призвать тьму, и наша ночь будет светлее дня. Лес никогда не узнает тени ночи, и пир будет длиться вечно. Боги благословят невесту.

— …

— Таким образом, ты познаешь вечность.

Разум Дафны был пуст, он застыл, пока она осознавала слова, которые Феб нашептывал ей.. Свадьба в лесу, женщина в венке рядом с Фебом, благородные гости, великолепная музыка и прекрасные полевые цветы, цветущие повсюду… Женщина в её воображении не имела никакого сходства с Дафной; её лицо было размытым, призрачным.

Вечность.

Он сказал вечность?

Вечность рядом с ним, где она даже умереть не сможет?

Венок, который Феб возложил ей на голову, мгновенно превратился в тяжёлые, ржавые кандалы. Волна острого отвращения, порыв сорвать его, словно нечто ужасное, захлестнула её. Но её губы зашевелились первыми.

— …Разве здесь есть леса, которые я люблю?

Рука, нежно поглаживающая её затылок, замерла, его пальцы запутались в её волосах. Слова, должно быть, с самого начала прозвучали криво, уродливо, но почему-то он казался лишь довольным. Словно одного звука её голоса было достаточно, чтобы сделать его счастливым.

Его слепая преданность была удушающей. Когда Дафна быстро отвела взгляд от его глаз, Феб немедленно заговорил мягким, успокаивающим тоном.

— Возможно, ты могла бы полюбить какой-нибудь из них.

— …

— Ты никогда не исследовала эту землю, кроме нескольких поездок по дороге. Нельзя любить то, чего не видел.

— Это потому, что вы надели мне на шею ошейник, как собаке.

— …

— Благодаря вам я не могу покинуть ваш ужасный дворец ни на мгновение.

Она оттолкнула руку, лежавшую на её шее. Феб полностью уступил её слабой силе. Его глаза, в которых она ожидала увидеть холодную, властную свирепость, оставались мягкими — и даже несли лёгкий, неожиданный след раны. В конечном счёте это было отвратительно — что её заставляли чувствовать вину, независимо от причин и следствий.

Раны? Может ли он вообще причинить её себе? Знает ли он, что она там?

— …Ты свободна. Ты можешь идти куда угодно на этой земле.

— Вы говорите о землях, которые остаются в пределах вашей досягаемости, если вы просто протянете руку?

— Дафна.

— Я не могу назвать это свободой.

Дафна выплюнула слова обратно, резко и остро. Её голова была сжата, и тупая боль в уголке сердца оставляла болезненный след. Она чувствовала себя по-настоящему безумной. Ненависть и жалость клокотали в ней одновременно.

И она смеет жалеть его?

— Есть только одна вещь, которую я ценю больше всего сейчас, — сказал он.

— …

— Твоя жизнь.

Сладкая улыбка Феба исчезла. След раны, который был полностью открыт ей, тоже исчез.

— У меня нет намерения защищать твою глупую свободу ценой этого.

— Вы не вправе это решать, хотя вы уже решили, — парировала она.

— Ты хотела сказать: «Как вы уже знаете», — не так ли?

— …

— Я знаю. И мне всё равно.

Лицо, с улыбкой как у мальчика, когда он возлагал на неё венок, превратилось в холодное, решительное выражение юноши.

— По крайней мере, это удобно для твоей защиты.

— …

— Разве не лучше довольствоваться умеренной свободой этой земли?

— Это вовсе не свобода.

— Твоя свобода существует только тогда, когда ты покидаешь мои владения?

— Как вы уже знаете, — ответила она. — Да.

— Даже если свобода, которую ты обретёшь, приведёт лишь к жалкой смерти?

Если смерть ждала её сразу же после ухода из его владений, это было бы благословением. Гнев Артемиды, несомненно, будет гораздо сильнее. Дафна уже собиралась яростно кивнуть, но он прервал её, его вопрос теперь приобрёл угрожающий оттенок.

— Даже если тебя ввергнут в муки невозможности умереть, даже когда ты этого пожелаешь?

Её неповиновение осталось жёсткой линией. Когда она уже собиралась ответить «да» одеревеневшими губами, он приблизился так, что казалось, вот-вот проглотит её целиком.

— Не отвечай.

— …

— Я знаю, что это не твоё истинное чувство.

В словах Феба была странная, тревожащая сила, когда он заявлял: «Я знаю». Даже самое обычное его заявление иногда становилось провидением, двигавшим сам воздух вокруг них. Чтобы сделать свои слова фактом, он был способен исказить даже существующие факты.

Самые твёрдые, самые истинные чувства Дафны были не лучше. Злые, решительные слова — лучше умереть, чем быть рядом с вами — теряли вес и рассыпались в прах.

Её уносило потоком противоречивых эмоций, которые она заставляла себя глотать.

Феб прошептал:

— Оставайся в пределах моей досягаемости.

Ему на самом деле не нужно было ничего просить. Он мог просто держать её там, где хотел, и брать её, когда желал.

Если он хотел более благоприятной реакции от своей маленькой игрушки, он мог просто погасить все её негативные эмоции. Если он хотел вернуть ту пылкую любовь, которую она когда-то испытывала, он мог заполнить пустоту, оставшуюся после уничтожения всего плохого, хорошим.

— Дай мне своё согласие, сейчас.

— …

— Если мы проведём церемонию, ты будешь в большей безопасности. Это всё ради тебя.

Выбор Феба не пойти по более лёгкому, божественному пути теперь был совершенно непостижим. Почему он желал её любви и почему просил её согласия на свадьбу? Словно он надеялся, что любовь к нему снова естественно прорастёт из её сердца, словно он надеялся, что эта любовь будет настолько велика, что она не сможет её контролировать…

Словно он желал, чтобы всё произошло естественно.

Это было абсурдно. Всё, что естественно возникало из глубин её сердца, проистекало из ненависти. Ненависти, которая поглотила всё её существо в тот единственный, судьбоносный день.

— …Вы всегда думаете только о себе.

— …

— Вы внезапно влюбились в нимфу, на которую никогда даже не смотрели, и теперь говорите мне, что дарование мне незаслуженного статуса жены — для моего же блага?

Холодный голос Дафны пронзил его противоречие, но Феб не показал ни малейшего признака того, что был задет этим. Даже когда её эмоции были спокойны, а не кипели ненавистью, его откровенная наглость раздражала.

— Когда вы снова изменитесь?

Она сделала шаг вперёд, сокращая расстояние между ними, подаваясь в напряжение.

— Когда вы смените это лицо и перестанете смотреть на меня? Каким вы будете после свадьбы? После того, как поклянётесь отцу, что будете любить меня вечно?

— …

— Если снова наступит тот день, как тогда, как вы бросите меня? Когда наступит время, когда вы вообще перестанете заботиться о моём благополучии…

— Это будет необратимо.

— …

— В отличие от тебя, я буду держать свои клятвы.

Феб улыбнулся, но его глаза вовсе не улыбались. Дафна стиснула зубы и сильно толкнула его в плечо.

— Если это единственная причина, по которой вы не можете отпустить меня, то прокляните меня навечно.

— Всё, что мне нужно сейчас, — это твоё согласие. Твоя привязанность, любовь, которой ты когда-то смотрела на меня с такой тоской, — всё это дело будущего.

— Вы говорите так, будто будете желать этого потом. Хотя никогда не захотите…

— Я хочу этого так сильно, что готов свернуть тебе шею, только чтобы услышать это сейчас.

Его глаза, поразительного, глубокого морского синего цвета, поймали её в ловушку, удерживая на месте. Затем, словно найдя свой собственный тёмный импульс забавным, беззвучный смех прорвался сквозь него.

— Но ты уже моя.

Долгое молчание. Пропасть.

— Какая проблема может быть в том, чтобы желать, чтобы уже моё стало целым?

— Значит, вы теперь просите разрешения у вещи.

Феб, всё ещё с улыбкой, искажающей его совершенное лицо, протянул нежную руку и очертил изгиб её нижней губы.

— Ты издаёшь такие прекрасные звуки только в постели, но у тебя такой злой, злой язык.

— Как вещь может осмелиться постичь сердце бога, не то что говорить приятные слова?

— Попробовать один раз было бы не так ужасно. Ты не согласна? — он вздохнул, низким, сладострастным звуком. — Я нахожу всё, что ты говоришь, совершенно прекрасным, но иногда… иногда моё терпение истощается, как болит твоё сердце.

— Это терпение однажды полностью истощится? — спросила она, бесстрастно.

— Никогда.

Он позволил этому слову повиснуть в воздухе. Бесповоротно.

— Хотя моё обращение с тобой может немного измениться.

Предупреждение было обезоруживающе, пугающе нежным. Дафна встретила его взгляд на тихое мгновение, затем предложила слабую, ледяную улыбку.

— Хорошо, господин Феб.

Он ждал, тишина была натянутой.

— Но поскольку я никогда не полюблю ни одно место на этой земле, — продолжила она, её голос был мягким и опасно сладким, — позвольте мне выйти за вас замуж в месте, которое я уже люблю.

С лица Феба, казалось, сползла ледяная маска, обнажая что-то нетерпеливое и уязвимое под ней.

— На землях госпожи Артемиды.

— Дафна.

Его голос был предупреждением, острым, как натянутая струна.

— Есть безымянный лес на юго-востоке, где кипарисы растут редко. Я выйду за вас там.

Слабая улыбка, расцветавшая на её тонком лице, стала глубже, окрашенная жестоким, неоспоримым торжеством. Это был отказ более глубокий, чем сказать, что она никогда не выйдет за него. Упрямый гнев девственной богини уничтожил бы всё, что связано с её братом-предателем; Дафна столкнулась бы с болезненными страданиями — мгновенной гибелью — в тот миг, когда ступила на территорию богини.

Её слова — что она скорее потеряет физическую форму и будет уничтожена у него на глазах, чем по-настоящему станет его женой, — встретили пустой смех.

— Тогда ты не сможешь пригласить гостей.

Он засмеялся, но его взгляд был рассеянным, пустым, словно он знал, что может обнажить что-то ужасное, если не будет сдерживаться.

Воздух мгновенно стал тяжёлым. Феб отозвал самую малость божественной силы, давившей на её сердце, словно лишь пытаясь измерить её истинные чувства. В это мгновение освобождения глаза Дафны яростно вспыхнули. Она уставилась на Феба так, будто он был чем-то совершенно отвратительным, и наконец, не в силах больше выносить присутствие венка, сорвала сплетённые цветы с головы и швырнула их на землю.

Феб посмотрел на венок, упавший к его ногам. Его взгляд задержался лишь на секунду.

Словно заворожённый чем-то гораздо более важным, он снова поднял глаза на её белые кончики пальцев. Дафна отшатнулась, словно даже это лёгкое внимание было невыносимо, и попятилась.

— …У тебя кровь, Дафна.

— Мне плевать на такие вещи, — в её голосе появился безумный, резкий оттенок. — Мне совсем не больно. Так что, пожалуйста, просто исчезните с моих глаз. Даже сегодня, хотя бы на один день, позвольте мне не видеть вашего лица…

— У тебя кровь, ты знаешь.

Феб, раздавив каблуком брошенный венок, подошёл и схватил её руку. Он нетерпеливо притянул её ближе, и её палец, уколотый крошечным шипом, исчез у него во рту.

Тёплый, влажный воздух проник на маленькую ранку на её пальце. Кровь быстро остановилась, но его губы, всё ещё мягко сосущие её палец, не отрывались. Вместо этого они переместились на её ладонь, на её пульсирующее запястье и, наконец, сомкнулись на нежной коже внутренней стороны предплечья. Мягкий укус.

Жар разливался и распространялся везде, куда он прикасался. Похотливое, мгновенное возбуждение, которое Феб всегда провоцировал, позорило Дафну до глубины души. Она оттолкнула его чуть сильнее, чем обычно. Сама того не зная, это лишь привело к тому, что она глубже упала в его объятия.

— Пожалуйста, не калечь себя, — пробормотал он ей в кожу.

Беспомощное молчание.

— Ты можешь выбросить десятки, сотни венков, которые я делаю для тебя… — Феб закончил, крепко держа Дафну и целуя её в щёку с тревожной, отчаянной серьёзностью.