— Госпожа Дафна! Госпожа Дафна!

Она слышала, как нимфы окликают её — отчаянно, задыхаясь, — но Дафна шла, не оборачиваясь. Час был ещё не настолько поздним для такого переполоха. Она была совершенно сыта по горло и прикусила губу, но часть её желала, чтобы шум был ещё громче.

Тогда Феб непременно услышал бы.

— Вы не должны этого делать. Если Феб Аполлон узнает…

— Он разрешил.

По крайней мере, он сказал это при ней. Дафна понятия не имела, какие интриги они плели за её спиной, чтобы теперь так волноваться. Но это было правдой. Ей сказали, что, как и он сам, нет на этой земле места, куда не могла бы ступить её нога, нет территории, до которой она не могла бы добраться.

Младшая нимфа, Ария, поспешила догнать её — лёгкими, стремительными шагами — и схватила Дафну за руку, глядя на неё растерянным взглядом.

— Если бы это было около полудня, тогда было бы ещё ничего. Но солнце ведь уже село за тот хребет? Если вы отправитесь верхом сейчас, вам потребуется слишком много времени, чтобы вернуться…

— Я не поеду далеко.

— Я не пытаюсь ограничивать ваши передвижения, госпожа Дафна. Но к тому времени, как вы вернётесь, солнце уже полностью сядет, и вы знаете, как коварен вечерний лес, когда невозможно различить даже тропы!

— Я охотилась в ночном лесу. Это гораздо опаснее. Отпустите.

Голос Дафны был холоден и твёрд, но нимфа продолжила держать её за руку.

По прямому приказу Феба — не огорчать её и не подвергать опасности — служанки постоянно находились в невозможном положении.

Они пытались следить за каждым её шагом, но это была проигранная битва. Разница в физической выносливости между дворцовыми нимфами и Дафной, охотницей Артемиды, была слишком велика. Особенно когда она уходила в глухие леса, они часто теряли её из виду, словно она дразнила их, заставляя гнаться за призраком. Их преследование было бессмысленным.

— Госпожа Дафна…

Всё сводилось к одному главному правилу: не прогневать Феба.

Дафна была не из тех, кто жалуется на недовольство или упоминает о мелких травмах. Ей было не трудно служить, не как с избалованной аристократкой. Проблема была именно в том, что она была слишком замкнутой, слишком самодостаточной.

Всё её настроение и каждое движение, замеченное днём, докладывались Фебу ночью. Поскольку им было запрещено что-либо скрывать или приукрашивать свои донесения, не было способа представить её дни в выгодном свете. Дафну постоянно одолевала тихая меланхолия, сырая тревога, она не могла контролировать самоотвращение, грызущее её. Этого они не могли избежать.

Но если они пытались физически остановить её, когда её беспокойство становилось невыносимым, и она вставала, чтобы уйти — она становилась раздражённой, холодной, именно такой. И об этом тоже докладывали, не устами Дафны, а их собственными. Феб приказал им «не стараться» останавливать её.

Проблема, истинная проблема, заключалась в том, что по мере того, как их способность преграждать ей путь ослабевала, радиус её передвижений стал слишком большим. Она постоянно покидала дворец, скача на лошади в дальние леса, в места, которые нимфы солнечного бога даже не знали.

— Вы знаете, что это ставит нас в невозможное положение.

Дафна остановилась, не в силах просто вырвать руку, её выражение стало тонким, настороженным.

— Феб Аполлон действительно создаёт вам трудности?

— Нет, нет! Вовсе нет.

— Он ясно сказал, что ему всё равно, когда и куда я иду.

— Да, госпожа Дафна, он так и сказал.

— И всё же в местах, которых я не знаю, вы тайно отдаёте приказы…

— …Госпожа Дафна.

— Вы используете свои уста, чтобы сказать мне оставаться именно здесь, не так ли?

— …

— Он солгал мне. Не так ли?

Юное лицо Арии поникло, тень искреннего огорчения омрачила её черты.

— Феб Аполлон не лжёт. Просто… мы не хотим, чтобы вы подвергались опасности…

— Солнце ещё высоко, и я собираюсь на прогулку. Ария, должна ли я снова просить разрешения на то, что Феб Аполлон уже даровал мне?

— Разрешения? Как вы можете говорить мне о разрешении!

— Я спрошу снова, Ария. Если я уеду верхом, он накажет вас?

— Вовсе нет. Он милостив. Просто его страдания становятся нашими страданиями, а его печаль — нашей печалью. Он всегда улыбается, поэтому если он проявляет хоть тень холодности, мы все дрожим и совершенно теряемся, не зная, что делать…

— …Значит, все вы. — Дафна говорила медленно, её губы застыли, словно слова выталкивали силой. — Вы просто хотите видеть его улыбающееся лицо, и ради этого вы приказываете мне не сдвигаться с места в этом ужасном месте, так?

— Боже, вам не следует говорить такие вещи!

— Я могу сказать ему и гораздо худшие вещи.

— Но даже если Феб Аполлон благоволит вам сейчас, как вы смеете говорить такие дерзкие слова богу…

— Именно. Как вы и говорите, «даже если сейчас» — всё временно. Я для него ничто.

Ария прикусила дрожащие губы, её голос дрожал от искреннего гнева. То, что Дафна могла говорить так, словно радовалась мимолётности божественной любви, сразу после того, как её обвинили в высокомерии, было невыносимо. Это была благосклонность Феба. Феба. Смертные почитали его как Бога богов, божества искали его пророчеств и были очарованы его красотой. Были бесчисленные существа, которые отдали бы жизнь за возможность поцеловать его благородную стопу — и неужели эта женщина действительно не понимала ценности такой любви?

Если бы Дафна была женщиной, которая тревожилась о возможности потерять эту любовь или плакала от жалости при одной мысли о нём, они все поняли бы. Они бы сочувствовали.

— Не заходите так далеко ради такой женщины. Не мучайте себя, попадая в положение, которого сам бог не создавал.

— …Я действительно не понимаю вас.

— Вы любите его. Я не ожидаю, что вы поймёте, — тихо сказала Дафна. Она знала, что даже не поймёт себя прежнюю.

— …Почему вы не любите его?

— Как можно любить его?

— …

— Я просто забыла, Ария. Я действительно забыла, как. — Дафна стряхнула руку Арии, на её лице появилось потерянное, озадаченное выражение. Затем, словно внезапно вернувшись в настоящее — словно она стояла обнажённой и только сейчас осознала эту наготу — она спрятала своё выражение и окаменела.

— …У меня нет возможности размышлять о ваших трудностях. По правде говоря, мне всё равно.

— …

— Но если он создаёт вам трудности — это будет настоящей ложью для меня, и я должна буду знать. Так что если вы действительно в беде, скажите мне. Не только о том, что он не добр к вам.

— Госпожа Дафна!

— Простите, но я не буду льстить ему только для того, чтобы вам не пришлось видеть его хмурого лица.

Шаги Дафны пронеслись мимо Арии, а затем мимо Зала Времени, где собирались боги часов. Бог Многих Забот попытался отговорить её, но она отмахнулась и от него, направляясь прямо в конюшни Феба.

Она явно раздражала Феба. Постоянные прогулки, ежедневное расширение радиуса — всё это, должно быть, подтачивало его самообладание.

Он никогда не говорил об этом и не показывал этого в её присутствии, но его подчинённые ежедневно пребывали в замешательстве. Напряжение было настолько очевидным, что это становилось почти комичным. И всё же он просто говорил, что она может делать, что хочет.

Дафна, конечно, сохраняла хрупкую золотую середину. Она провоцировала его, да, но не изматывала его полностью — то есть она обеспечивала своё возвращение в относительно близкое место к закату. Её цель была больше, чем просто расстроить Феба. Если бы он внезапно передумал и запер её во дворце, она никогда бы не достигла своей цели.

С привычной лёгкостью она вывела одного из любимых скакунов Феба. Богиня Дня последовала за ней до конюшен, но она осмелилась игнорировать и её. Гнедая кобыла, носившая Дафну уже восемь раз, приняла её как хозяйку, и с сигнальным ударом в бок мощно понеслась вперёд.

Дафна оставила дворец позади в мгновение ока, прищурилась, оценивая свет, и повернула на юго-запад. Направления были въевшимися в память, частью её старой натуры, и всё же она намеренно выбирала пути, по которым раньше не ходила.

Когда она была посланницей Артемиды, мудрость, дарованная богиней, позволяла ей добираться до дворца Феба, никогда не сбиваясь с пути. Теперь всё было иначе. Его территория была лабиринтом снаружи, непроницаемым, а изнутри из него вело множество путей. Только нимфы и духи, рождённые на этой земле, или боги, заслужившие доверие Феба, могли ходить, не заблудившись. Но даже они знали не всё.

Это были невероятно обширные владения. Трудно было поверить, что когда-то она преодолела расстояние от дворца Артемиды за считанные дни. Оставив в стороне божественный дар, не дававший ей заблудиться, благословение богини делало её тело лёгким, как весенний ветерок, что позволяло развивать такую скорость. Дафна была от природы быстрее любого человека, но теперь её ограничения были очевидны.

Вот почему я должна знать все пути.

Дафна кропотливо наносила на карту ширину территории — обширные леса, окружавшие дворец, долины, ведущие к горе Парнас, края, где земля встречалась с морем, и бесчисленные пути во всех направлениях. Даже немного знаний имели значение. То, что было скрыто высокими деревьями от его балкона, запечатлевалось в её сознании, одно за другим.

Это было единственное, что приносило ей проблеск радости в последнее время. Однажды она разработает идеальный план, тот, который не потребует от неё возвращать лошадь в это ужасное место. Исполнение должно быть безупречным, от начала до конца. Для этого ей нужен был самый незаметный путь. Ей не дадут много времени и, конечно, никаких других возможностей.

Хотя даже путь к репетиции, не говоря уже об исполнении, казался далёким, Дафна старалась не проявлять нетерпения. Однажды она перестанет постоянно проверять высоту солнца и забудет то пустое чувство, которое поселялось в груди каждый раз, когда она замечала ослепительные крыши.

Если бы она могла вернуться к реке вот так, было бы хорошо увидеть отца в последний раз. Если бы судьба даровала ей встречу с Артемидой раньше отца, что ж, так тому и быть. Но если ей повезёт, она встретит отца первой и получит благословение превратиться в дерево у реки. Её отец не смог бы вынести зрелища медленных страданий дочери…

Было хорошо, даже если мысль была не столь грандиозна. Когда листья и резкий ветер хлестали по щекам, в этот момент она чувствовала, что вернулась в прошлое. А когда она вспоминала чистое удовольствие от скачек с доблестной богиней, когда охотничьи собаки лаяли сквозь ветки, Дафна не могла думать ни о чём другом.

Она не хотела разрушать приятный сон этого мгновения — сталкиваться с тем фактом, что она никогда не сможет вернуться.

— Теперь, даже если Феб Аполлон благоволит вам…

Её хватка на поводьях сжалась, кожа врезалась в ладонь. Нервная, напряжённая улыбка мелькнула на губах Дафны. Для любого это была просто мимолётная прихоть. Но сколь бы велик ни был бог, если нужно подчиняться мимолётной прихоти всю жизнь, какой смысл это могло иметь?

Какой смысл был в выражении, которое он надел, когда она швырнула цветочный венок к его ногам? Никакого. Для него это ничего не значило. Растоптать его, словно хвастаясь, а затем подойти к ней…

— …У тебя кровь, Дафна.

Дафна стиснула зубы. Как он мог быть таким глупым? Как он мог говорить такие глупые вещи? Он был по-настоящему безумен. Не в своём уме. Почему никто не замечал этого? Пока они тревожно следили за тем, улыбаются ли его глаза или хмурятся, и подмечали каждую мелочь, почему они не могли видеть, что он сошёл с ума?

— Ты можешь выбросить десятки, сотни венков, которые я делаю для тебя…

Это было ужасно. Ужаснее нежеланной близости, ужаснее холодного, насмешливого взгляда, который он иногда бросал на неё, ужаснее того, как он нежно целовал её и шептал сладкие слова, как влюблённый, — ужаснее всего.

Такая жалкая, слабая мольба. Поза, словно он готов был встать на колени. Это было отвратительно. Бесило. Это не приносило ей ни капли удовлетворения. Чувствовалось, что над её годами насмехаются, а её неповиновение делают бессмысленным. И всё же она не могла забыть этого.

Она была в ярости, потому что не могла забыть, как бы отчаянно ни пыталась. Было даже смешно, что эти несколько слов пробудили крупицу вины. Вина. Совершенно нелепо. Совершенно глупо.

Дафна направила неутомимую лошадь к юго-западной окраине. Она хотела убраться как можно дальше от этого места, независимо от того, когда вернётся. Это было бы спасением, если бы она могла сбежать вот так. Как было бы замечательно, если бы она просто знала, куда идти. Не было ответа на её тщетное, лихорадочное желание.

Она скакала, пока лошадь не достигла густого леса, заканчивающегося тупиком, пока кобыла больше не хотела бежать.

— Тш-ш, хорошая девочка.

Она успокоила кобылу и повернула поводья, но лошадь не могла полностью развернуть корпус. Густая чаща, тянувшаяся от конца тропы, была окутана синеватым туманом. Неужели она выбрала не ту развилку? Мысль о том, чтобы найти другой проход сквозь туман, мелькнула у неё в голове, но инстинктивное, глубокое отвращение поднялось внутри неё.

Недостаточно времени.

К этому моменту солнце уже полностью село над лесом. Темнота, о которой суетились нимфы, была не проблемой; проблема была в том, что он вернётся и увидит, как далеко она от дворца.

Дафна поспешила обратно по пути, которым пришла. Её память была остра, верховая езда ловкой. И всё же солнце продолжало тонуть с пугающей скоростью за линией деревьев.

Хотя это был любимый скакун Феба, лошадь, используемая для удовольствия и баловства, она была измотана скачкой по пересечённой местности весь день. Дафна, не в силах быть строгой с животным, наконец нашла родник и подвела лошадь к нему.

Пока кобыла жадно пила, она обыскала окрестности и нашла ягоды, которые особенно любили дикие лошади из леса Артемиды. Она нарвала их и собрала свежей травы, предлагая маленькое угощение.

Когда довольная кобыла ткнулась носом в плечо Дафны, тьма стала абсолютной. Дафна издала тихий вздох.

Он всё равно уже вернулся во дворец. Поскольку она сказала ему не вмешиваться, заявляя, что она вернётся сама, куда бы ни пошла, Феб перестал активно искать её, пока она благополучно не возвращалась.

Это было в основном потому, что она всегда возвращалась раньше него, но даже когда она опаздывала, он никогда не заставал её слишком далеко. Она не боялась его, но если бы её передвижения были ограничены из-за сегодняшнего инцидента, это было бы катастрофой.

Вот почему я хотела уехать рано утром.

После того как она несколько раз уезжала рано утром и с ужасом видела, как целые поисковые отряды рассыпаются по земле с полудня, даже это стало невозможным. По крайней мере, днём они, казалось, оставляли это на усмотрение Феба, и ей неохотно позволяли выезжать. Вероятно, потому что она не могла вынести, чтобы Феб видел, как они гоняются за ней с охотничьими собаками…

Дафна снова села на лошадь и начала медленно ехать в темноте. Её дыхание стало тяжёлым, вторя ритмичному фырканью кобылы. Её глаза, давно привыкшие к темноте охоты, следовали по проложенному пути, приближаясь к дворцу Феба без единой ошибки. Духи, стоявшие на страже у дальнего форпоста, увидели приближающуюся галопом Дафну и быстро уступили ей дорогу.

Зная, что она может просто бросить лошадь где угодно, войдя на территорию дворца, направиться в конюшни было, возможно, мелким упрямством. Глупое упрямство, рождённое желанием, чтобы её усилия приблизиться к нему — её пребывание здесь — были минимальны по любой причине.

Но он всегда делал такие вещи тщетными.

Когда её рука потянулась, чтобы привязать поводья к столбу, большая рука отбросила тень на неё. Она долго, молча смотрела, как он привязывает кобылу вместо неё, а затем медленно, намеренно повернулась.

─── ⋆⋅☽⋅☀︎⋅☾⋅⋆ ───

Феб был тревожно молчалив.

Он так гневается?

Дафна чувствовала обратное — кристально чистый, холодный покой опускался на её разум. Был уже вечер, глубокая ночь. Она знала, что он, должно быть, волновался. Вероятно, он действительно беспокоился. Вспоминая жалкий, глупый взгляд в его глазах, когда она порезала палец, и идиотское облегчение, охватившее его в тот миг, когда он выследил её в лесу, — да, беспокойство было искренним. Хотя имело ли это искреннее беспокойство для неё хоть какое-то значение и было ли оно в какой-либо мере желанным, было совсем другим вопросом.

— …Ты сказала мне не посылать за тобой людей. Ты сказала, что я должен ждать, пока ты не вернёшься по своей воле. Так я и поступил.

Тишина.

— Ты сказала не приставлять к тебе стражу, поэтому я оставил тебя бродить по моим лесам, как неуклюжую, своенравную дуру. А служанки, ну… О них и говорить нечего. Ты, должно быть, чувствуешь себя вечно задушенной их тревожным присутствием.

Он протянул руку — его прикосновение было поразительно лёгким — и нежно снял с её щеки травинку размером с ноготь.

— Ты сказала мне доверять тебе. Я доверял.

— …

— Это было единственное, о чём ты когда-либо просила меня.

— И поэтому, — ответила она, её голос был низким и ровным, — сегодня я тоже вернулась.

— …

— К вам.

Феб издал звук — сдавленный, уродливый смех, в котором не было веселья.

— Ты говоришь такие вещи с лицом, которое выглядит так, будто вот-вот вывернется наизнанку.

— Я не понимаю, почему вы злитесь.

Слово «злость» казалось чуждым ему. Слабая улыбка Феба дрогнула, сменившись странным, озадаченным выражением. Он выглядел так, будто даже не узнавал собственных чувств. Глаза Дафны сузились. Он действительно не знает.

— …Ты думаешь, я злюсь? — спросил он.

— Я вернулась позже обычного, да, но не нарушила обещания. Это то, что позволил мне сам господин Феб.

— Позволил что?

— Что я могу идти куда пожелаю, когда пожелаю, если только захочу.

— Да. Это так.

Он сделал шаг ближе, всё ещё с этим вопрошающим видом. Как и было естественно, неизбежно, Дафна попыталась сделать равный шаг назад. Но он был быстрее. Его рука уже схватила её за талию. Она была притянута к нему, внезапно, совершенно не в силах пошевелиться.

Сияющее, прекрасное лицо Феба омрачилось тенью, которая была отчётливо зловещей. Он пробормотал, слова были низкой угрозой:

— Куда угодно. Когда угодно.

— …

— Да, я ясно сказал, что это не имеет значения. Пока это было в пределах моих владений.

— …Я никогда не покидала ваших владений.

— И всё?

— Вы сказали, что хотите, чтобы я бродила по вашей земле и в конце концов полюбила её…

— Дафна, я не один из тех глупых мужчин, которых ты знала до того, как дала свои обеты.

— …

— Так что запомни каждое слово, которое я сказал тебе, без исключения. Независимо от того, насколько глупым это желание, что я испытываю к тебе, может казаться мне сейчас… да, я шептал тебе такие бесполезные, отчаянные слова на ухо.

— …

— Я спрашиваю снова. Это было действительно всё?

Дафна посмотрела на него, её лицо застыло, совершенно холодно. Её выражение было абсолютным, ясным отказом. Тогда Феб улыбнулся — тонкой, холодной усмешкой.

— Когда ты ездила на край моей территории, о чём ты думала?

— …Ни о чём.

— Что именно ты обнаружила, каждый день направляя лошадь в новом направлении?

— Я ничего не обнаружила.

— Возможно путь, чтобы покинуть эту землю? Без благословения моей сестры, без моего позволения?

— …

— Да, если бы ты ушла. Что бы ты тогда сделала?

В глазах Феба боролись две вещи: божественное, беспечное презрение — Неужели ты правда верила, что сможешь совершить такое? — и упрямая ярость юноши, который не мог вынести самой её попытки.

— Ты действительно хотела покинуть мои владения в целости, только чтобы сунуть голову в реку и умолять о смерти?

— …

— Это была единственная мысль в твоей голове, каждый раз. Не так ли?

Дафна отвернула голову — безмолвный, упрямый отказ отвечать. Он схватил её за подбородок сильной, болезненной хваткой, рывком вернув её взгляд к своему.

— Ты, возможно, думала, что сможешь сбежать сегодня? Нет. Даже ты не была бы настолько глупа.

— …Я никогда не думала об этом.

— Да. Ты до невозможности осторожна.

Дафна почувствовала, как его большая ладонь скользнула вниз по её ключице, проскользнув под льняной хитон, чтобы сжать её плечо. Она оттолкнула его. В отличие от других раз, Феб не сдвинулся ни на сантиметр. Его другая рука сжала её затылок, притягивая ближе, и он вонзил зубы — сильно — в нежную плоть её открытой шеи.

— Хнг…!

— Теми самыми губами, что спрашивали, как можно солгать богу, ты извергаешь только это.

— А-а… ах…

— Знаешь, Дафна?

— …Прошу…

— Каждый раз, когда ты лжёшь, твой рот занят тем, что мучает себя. Это совершенно… восхитительно.

Его леденящее дыхание влажно прилипало к её шее с каждым словом. Это означало, что он знал каждый раз, когда она лгала. Но сам факт того, что он знал — причина его осведомлённости — теперь не имел для Дафны никакого веса. Ничто не имело значения, кроме физической реальности его рук.

Рука под её хитоном легко отдёрнула ткань до локтя. Одна сторона её груди была мгновенно и полностью обнажена холодному ночному воздуху.

Его рука, проложившая мучительный путь к её запястью, сжала полуобнажённую грудь и болезненно скрутила её сосок.

— Каждый раз, когда ты поджимаешь и кусаешь их вот так, я чувствую, что превращаюсь в простого смертного мужчину.

— …Хнг, нет, прошу… не здесь…

Он укусил её нижнюю губу и втянул её в рот, словно желая выпить само дыхание из её тела. Затем, его рот, влажный от её слюны, прошептал ей в губы:

— Ты издала бы точно такой же звук, если бы я засунул свой член тебе в рот? От этой мысли мне становится немного легче… и тогда я забываю о твоём обмане.

— Отпу…стите…! Ах…!

— Если я буду толкать свой член тебе в глотку, ты наконец перестанешь мне лгать? А? Дафна, скажи мне.

Дафна боролась, ударяя его по груди, бесполезно толкая в плечи. Хитон упрямо держался на одной стороне, в то время как другая была спущена, обнажая её грудь — уже отмеченную его зубами, как разбросанные ярко-красные цветы.

Лошади, привязанные к столбам, мельком равнодушно взглянули на них. Они не были ни богами, ни нимфами, ни людьми, но они были зрителями — достаточно, чтобы приумножить стыд Дафны. Феб легко приподнял её бёдра и направился к центральному ряду конюшенных столбов. Дафна покачала головой, отчаянно.

— Прошу вас, господин Феб.

— Ты так сладко называешь меня.

— Здесь, хнг, здесь, я не хочу.

Он не обращал внимания. Он прижался ртом к её шее, кусая, оставляя свои собственнические метки на её коже. Она обвила руками его голову, её лицо искажалось от постыдной, неоспоримой волны удовольствия, накатывавшей с каждым прикосновением.

Зажатая между холодным столбом и его массивным, крепким телом, Дафна выглядела маленькой, хрупкой, возможно, не больше половины его роста. Крупица разума — жестокий, острый осколок — заставила её взгляд упасть на невежественных, безмятежных животных. Его рука обхватила её внутреннюю сторону бёдер, и их тела прижались друг к другу без единого зазора.

Их возбуждённые нижние половины сталкивались поверх её тонкого белья, как у зверей. Страх и удовольствие нахлынули, неразделимые.

— Господин Феб, прошу, не здесь, м-м-м… Не здесь… Господин Феб…

Дафна, совершенно нехарактерно для её сдержанной натуры, всё звала его по имени, всё искренне умоляла. Феб, словно раздражённый, проглотил её губы, пожирая мольбы прежде, чем они успевали сформироваться, но при этом издал низкий, удовлетворённый смешок.

— Тогда где ты добровольно раздвинешь для меня ноги?

— Ах, хнг…!

Среди рваных стонов и обрывков криков слова, умоляющие отвести её в спальню, были едва слышны, безнадёжно запутаны, не звуча как связное предложение.

Словно он вовсе не слышал, Феб отбросил на неё ещё более глубокую тень. Хотя она была высокой и стройной, её рост едва достигал теперь его плеча. Знал ли он о сокрушительном, незнакомом чувстве подавленности, когда тебя поглощает тень, которую он отбрасывает сверху? Было время, когда один лишь шаг в его тень приносил слезливые, томительные мечты. Звук его близкого дыхания, несколько сказанных слов, милостивая улыбка — всё в нём было драгоценным материалом для снов.

— Моя милая Дафна. Я всегда хочу исполнять твои желания охотно, но…

— …М-м, ах…!

— Сначала ты должна быть наказана. Да? Разве не так?

— За то, что осмелилась солгать богу… — прошептал он, и его губы скользнули вниз, чтобы укусить её обнажённую грудь. Острое, резкое удовольствие уже было выгравировано на совершенном, изящном лице Феба. Сон давно прошёл, исчез без следа.

— После того, как ты будешь наказана, я сделаю, как ты пожелаешь.

Её ноги, которые болтались в воздухе, внезапно коснулись земли. Он развернул её, прижимая спиной к столбу, и рывком оттянул её бёдра назад. Это была плавная, ужасающая последовательность действий. Прежде чем она успела понять, Дафна схватилась за столб, цепляясь за него, чтобы не упасть.

— Как послушно, — мягко похвалил он, даже когда его лицо мгновенно затвердело, став свирепым. Тем временем рука, оттянувшая её бёдра назад и полностью расположившая её, задрала её короткую юбку.

Её бельё было легко разорвано и брошено на грязный пол. Её ягодицы, бледные и гладкие, как луна, были полностью открыты его взгляду.

— …Господин Феб, прошу, не так… М-м, ах…!

Её мольбы теперь были забыты, полностью поглощены нарастающими стонами. Без предупреждения его пальцы вонзились в неё. Толстые пальцы, как и его собственный член, начали тереться о её внутренние стенки, двигаясь от самой поверхностной точки до самого глубокого проникновения.

Постыдно, ужасно, её нижняя часть — уже привыкшая и чувствительная к их грубой близости — была слегка влажной, что делало принятие его слишком лёгким. Её мышцы лишь непроизвольно сжались от внезапного вторжения, жадно проглатывая его пальцы. Дафна вцепилась в столб, словно пыталась вонзиться ногтями в дерево, и сильно прикусила губу.

Рядом со столбом гнедая кобыла, на которой она ехала, тихо заржала и спокойно ударила копытом о землю. Физическое удовольствие было мгновенным, неоспоримым, но её разум полностью рухнул от стыда.

Конюшня бога, лишённая даже привычного запаха навоза, была чиста, как опочивальня знатного человека, но слабый сухой запах сена и ясные, равнодушные глаза зверей были невыносимы. Слёзы капали, горячие и острые, в то время как беспомощные стоны вырывались наружу.

— Тебе так нравится…

— А-ах, да…! Ха-а!

— Наказание не похоже на наказание, — проворчал он, звуча глубоко недовольно.

В другое время он мог бы насмехаться над её нарастающей похотливостью лёгкими, жестокими оскорблениями, но теперь он казался даже более сжатым, более торопливым.

Цель Феба, казалось, заключалась лишь в том, чтобы обеспечить её готовность. Одной рукой он сжал её таз, не давая ей отстраниться или вывернуться, в то время как другая тёрла и вонзалась внутрь, словно он уже использовал свой член. Его грубая ласка, предназначенная как минимальное внимание, чтобы позволить ему легче войти, ощущалась как наказание само по себе.

Вскоре она уже постепенно приближалась к финалу. И в этот самый чувствительный, самый уязвимый момент, когда её тело едва держалось на грани ощущений, он глубоко вонзился внутрь.

— Ах…!

Её стон был приглушён, задушен в горле. Он проник в неё полностью за один раз — глубже, чем когда-либо прежде. Прежде чем она успела моргнуть, его колоссальный член снова и снова вонзался в неё, движения были настолько быстрыми и яростными, что казалось, они сокрушают её влагалище.

Толчки были чрезмерно быстрыми, жестокими. Её внутренности, чувствительные и спазмирующие от первого пика, судорожно сжались вокруг него. Другой пик наступил почти мгновенно. Он издал грубый стон и толкнулся вверх, её внутренние стенки, казалось, поглотили его целиком. Ощущение того, как он проникает так, словно достигает её горла, — это было так далеко, так поглощающе.

Дафна уже была потеряна, её тело раскачивалось взад-вперёд, словно безжизненное. Её полуобнажённая грудь, всё ещё свободно свисающая с одной стороны, подпрыгивала и качалась в такт движениям.

В центре конюшни, с полуобнажённой верхней частью тела и приподнятыми бледными ягодицами, её безжалостно пронизывал бог в образе статного юноши. Пустые, тёмные взгляды зверей окружали её, как неизбежная аудитория.

Даже если бы она умоляла приглушённым голосом, чтобы они, пожалуйста, не смотрели, это было бы бесполезно. Даже если бы звук вышел чётким и полным, что они могли бы понять?

Влажные звуки их совокупления, следующие за его неумолимыми движениями, превратились в беспорядочное, тяжёлое хлюпанье, когда смазка переполнилась, разбрызгиваясь даже на его нижнюю часть живота. И когда она достигла этих нежеланных пиков несколько раз, её глаза — поглощённые удовольствием — пусто встретились с глазами зверей. Именно тогда, в этот момент, он вытащил свой член из неё и извергся.

Словно насмехаясь над своей привычкой оставлять семя внутри неё, словно он больше не желал ей зачать, бледный, белый след его стёк по её тонкой спине и ягодицам.

В его глазах было извращённое, острое чувство удовлетворения, словно его единственной целью было полностью осквернить её — чтобы она не могла даже выйти из этой конюшни самостоятельно. Но этот взгляд, конечно, длился лишь мгновение.

Феб поймал тело Дафны, которое дрожало и опускалось вниз, и сразу же вернулся к ней с опустошённым, тревожным лицом обеспокоенного любовника.

— Дафна.

Он поцеловал её губы, которые не давали ответа, и тревожно вглядывался в её лицо. Её залитое слезами, раскрасневшееся лицо смотрело прямо на Феба, её взгляд был совершенно неподвижен.

Почему-то этот прямой, немигающий взгляд был более невыносим, чем если бы она отвела глаза. Феб оставил несколько коротких, лихорадочных поцелуев под её подбородком и снова нежно позвал её.

— Дафна.

— …

— Дафна… я слишком мучил тебя. Я был неправ.

Тревога мгновенно поселилась, как болезнь, в его божественном голосе. Если бы у неё остались силы посмеяться над ним — над тем, как он сам спрашивает и отвечает на свои вопросы о её гневе, — но у Дафны не осталось сил даже пошевелить губами. Она просто была зажата в его объятиях, дрожащая, разрушенная.

У неё не было ничего, чтобы ответить на его тревожно повторяющиеся, отчаянные слова. Она не хотела слышать извинений, которые вовсе не были извинениями. Дафна использовала последние остатки сил, чтобы опустить веки, физически выключая его из своего поля зрения.

— Держать тебя здесь, вот так, было неправильно.

— …

— Не так…

Его нежный голос, словно он был глубоко напуган, был — смешон. Дафна, по внезапному, холодному порыву, шевельнула губами, которые он нежно гладил большим пальцем.

— …Это не имеет значения, ни в каком смысле.

— …

— Неважно, как вы берёте меня, это одинаково ужасно.

Хотя у неё не было сил шевельнуть губами для бессмысленного слова, ей не требовалось никаких усилий, чтобы ранить его. Это было странно. Она открыла глаза, которые закрыла, и наблюдала, как его лицо разбивается.

Это был великолепный трофей.

— Не беспокойтесь. Даже не думайте об этом. Мои мысли не имеют значения. Просто делайте со мной всё, что хотите, господин Феб.

— …

— В конце концов, я ваша навечно. Вещь, которую вы взяли…

Когда она обняла его за шею, Феб был притянут к ней, его лицо совершенно застыло от изумления. На губах Дафны не было и следа фальши. Она охотно встретила его рот, лизнув его нижнюю губу, но он оставался неподвижным, совершенно бессильным, как сломанная статуя.

Так вот оно что. Тебе действительно больше нечего мне дать.

— …Я хочу помыться, господин Феб.

Это была не месть за привязанность, которую она никогда не могла разделить.

Дафна устало закрыла свои пустые глаза.