Это история из тех времен, когда сын Афродиты еще не обрёл своей полной силы — когда он был всего лишь мальчишкой.

В дни, когда его не приковывали к бархатным покоям матери, юный бог бродил по широкому миру, охотясь для забавы с простым луком и стрелами, которые мать подарила ему давным-давно.

Его владения не знали границ. От сияющих высот Олимпа до роскошных чертогов Афродиты, от её шумных празднеств до богатых житниц Деметры, сквозь бескрайние моря Посейдона — и далее, к землям, поглощённым тенью, к землям, где солнце было вечным, и к таинственным долинам, где говорили Оракулы…

Он был богом любви, но оставался вечным ребёнком, не ведающим истинной любви. Однако он очень рано узнал, какое пугающее бессилие любовь способна внушить смертным и бессмертным. Юный бог понимал всю полноту своей власти и по большей части никогда не колебался, пуская её в ход.

Его добыча была обширна: мелкие, трепещущие зверьки вроде кроликов, гордые нимфы и лёгкая добыча — люди. Он вершил свою волю с безграничным, невинным озорством. Слепая лиса внезапно обожала кролика. Водяная нимфа сгорала от страсти к могучему богу. Мужчина совершенной красоты терял рассудок от любви к простой, уродливой деве, а благородная царица жертвовала всем ради низкорожденного слуги.

Катализатором всегда было одно и то же: одна маленькая, свистящая стрела из лука юного бога.

Свой арсенал он носил в крошечном колчане, наполовину полном стрел с золотыми наконечниками, наполовину — со свинцовыми. Шутливый дар матери сыну, которому суждено было никогда не взрослеть, таил в себе могучее проклятие: одна стрела заставляла жертву мгновенно и безнадёжно влюбиться в первого, кого она увидит, тогда как другая разжигала смертоносную, всепожирающую ненависть.

И всё же стрелы, которые юный бог выбирал для своих выстрелов, всегда были стрелами любви. Он был божественным воплощением этого чистого, хаотичного порыва и презирал ненависть. Так же как Афродита презирала и равнодушие, и сдержанность — бесплодную почву, где любовь отказывалась цвести.

И всё же внезапная, нежданная любовь была неистощимым источником хаоса. Он всегда считал проистекающий из этого беспорядок платой за свои шалости, хотя иногда эта плата казалась ему недостаточной. Звери, которым никогда не следовало соединяться, спаривались в неистовстве; люди, ослеплённые всепоглощающей, мгновенной страстью, попадали в несчастные случаи, не предусмотренные судьбой.

Юный бог унаследовал от матери своенравную, игривую натуру. Он наслаждался смятением, которое вызывала любовь, но не был расположен приветствовать хаос, за который не мог приписать себе авторство или ответственность.

Но когда ситуация достигала той точки непоправимого хаоса, что ещё оставалось делать? Всё, что мог юный бог — это улететь прочь, оставляя за собой опустошённую землю с прекрасным, недоумевающим выражением на лице. На месте его хаоса мелкие местные божества всегда оказывались в безвыходном положении.

Именно по этой причине Феб лично спустился сегодня вечером в небольшую, уединённую долину на горе Парнас.

Досадно.

Это была небольшая территория, которую Феб уступил смиренной богине дня, служившей ему. Солнце только что опустилось за горизонт, и по правде говоря, юный бог ещё не причинил никаких хлопот.

Но богиня дня прекрасно знала о дурной славе маленького бога. В тот миг, как солнечный мальчик с его сокрушительно прекрасным лицом ступил на её землю, богиня дня затрепетала от тревоги.

Она ждала только возвращения огненной колесницы своего господина, чтобы немедленно доложить, что «маленький проказник Афродиты» наконец прибыл в его владения. Её великой надеждой было то, что господин изгонит драгоценного сына Афродиты прочь, ибо сама богиня дня была слишком робка, чтобы действовать.

Подобно тому, как смертные дни легче всего становятся добычей тревог, богиня дня часто была одержима мелкими страхами. Её разум был петлёй страха: когда же юный бог заметит её маленький, невинный затылок? Когда начнётся охота и нарушит её упорядоченный клочок земли?

Феб откликнулся на эту нелепую, жалкую мольбу лишь потому, что хорошо знал слабый нрав своей подчинённой. Богиня дня была из тех, кто боится, что сегодняшнее малейшее искажение неизбежно исказит завтрашний день.

Уступленная территория была частью Дельф, той самой земли пророчеств. Фебу пришлось вмешаться — чтобы предотвратить искажение его собственных оракулов прихотью ребёнка.

И вскоре он нашёл юного бога, играющего со своим луком среди того самого стада коз, которое Феб выпустил в долине.

— Что привело тебя сюда? Господин Феб.

Юный бог говорил вежливо, даже не потрудившись обернуться и взглянуть на Феба. Оставив в стороне обратную расстановку ролей, столь учтивое поведение ребёнка трудно было бы назвать откровенной дерзостью.

На изваянном лице Феба застыла безмятежная, совершенная улыбка.

— Это ты вошёл в мои владения, сын Афродиты.

— Ты снова притворяешься, будто не помнишь моего имени.

Эрос, облачённый в тело прекраснейшего мальчика в мире, наконец обернулся. Козы Феба, не ведая об опасности и остроте оружия, спокойно жевали траву, изредка задевая лук и стрелы, свисающие с руки Эроса. Позолоченные наконечники поблёскивали, достаточно острые, чтобы в любой миг пронзить глотки животных и пустить кровь.

Фебу не было бы дела до обычных зверей, но это были священные животные, рождённые и выращенные в божественных владениях Феба. Лёгкая, почти незаметная тень неудовольствия мелькнула за его совершенной улыбкой.

— Если бы твоя мать дала тебе имя покрасивее, оно, возможно, легче слетало бы с моего языка.

— Феб Аполлон, я помню все бесчисленные имена, которыми тебя славят в мире. Покровитель Делоса! Светоч Ликии! — Эрос перечислил славные эпитеты Феба, пожимая своими маленькими плечами. — Я знаю, что это совершенно бесполезно, но трудно забыть то, что я услышал однажды.

— Доказывает ли это, что я мудрее тебя, бога разума?

— Если бы можно было рассуждать о мудрости, просто заучив несколько моих имён, то каждый человек в мире уже был бы мудрецом, Эрос.

Он говорил голосом мягким и укоризненным, но не удосужился скрыть нотку раздражения. Беспечный Эрос схватил за рог проходившую мимо козу и сыграл с ней маленькую, озорную шутку.

— Пожалуйста, попытайся понять, господин Феб. Просто твои имена исключительно особенны.

— Значит, ты хочешь меня поддразнить.

— Тебе нравится лесть смертных.

Он носит эти громоздкие имена, придуманные смертными, по своей воле.

Даже когда Эрос отверг бесчисленные хвалы и подношения, обращённые к Дельфам, всего лишь как плоды лести, прекрасное выражение лица Феба осталось совершенно неизменным. Он разомкнул губы, храня эту спокойную, непоколебимую улыбку.

— А тебе нравится внимание смертных.

Он смотрел на Эроса глазами, столь же глубокими и бездонными, как пропасть. Они были похожи, словно будущее и прошлое. Один в образе взрослого, совершенного юноши, другой — в образе незрелого мальчика. Оба с золотистыми, как солнце, волосами и лицами, высеченными как божественные изваяния. Словно они смотрелись в зеркала, отражающие лишь разные точки времени.

Безмятежные глаза Феба, словно в насмешке, опустились с лица Эроса на маленький лук, зажатый в его руке.

— И именно поэтому ты используешь эту игрушку — лишь для того, чтобы снискать расположение смертных, а иногда и столкнуть их в пропасть.

Вспышка искреннего, детского гнева мелькнула на прекрасных чертах Эроса.

— Ты ослепляешь глаза людей и зверей, чтобы затевать ничтожные эмоциональные игры, а затем смотришь, как они мечутся, воображая себя кем-то великим.

— …

— Вот и вся твоя сила.

Юноша смотрел на мальчика с глубокой жалостью, словно на маленькое, раненое животное. Даже его проявление сострадания было ослепительно, но мальчик тоже был бессмертным богом.

— Где богиня дня, та трусиха, что сбежала при одном моём появлении? Это существо, которое едва выживает день за днём у тебя на побегушках.

— Не презирай тех, кто ниже тебя. Её день существует как провидение. Как и у других детей, рождённых твоей матерью.

— Феб. Я живу вечность, как и ты, и мои братья правят страхом и трепетом, что живут в каждом сердце. Даже самый низкий из детей моей матери не сравнится с богиней дня, которая ни во что не вмешивается.

— И ты, и я проживаем наши дни в рамках её провидения.

— Любовь — величайшее провидение из всех.

При самоуверенном заявлении Эроса Феб издал низкий смешок, словно услышал особенно забавную шутку.

— Твоя власть — провидение, как само время.

— Она больше.

— Вечность — всего лишь бесконечное повторение дня. Даже великие боги Олимпа скованы временем, которым правит моя смиренная подчинённая. Но скажи мне, какой великий бог скован вечностью твоей любовью?

Слепые, безрассудные поступки, совершённые богами из-за любви, были бесчисленны. Эрос, с торжествующим румянцем на щеках, припомнил самые распространённые из них. Но Феб, словно заглянув прямо в мысли Эроса, легко улыбнулся и сказал, наставляя его:

— Эрос. Посмотри на свою мать. Разве она не относится к любви как к игре — даже к той, что породила тебя?

— …

— То, что ты держишь сейчас в руке, — не лук, подобный моему. Власть, которой ты обладаешь, — всего лишь игрушка, как твой лук. Нарушая провидение зверей и манипулируя людьми через свою охоту, что ты приобретаешь на самом деле?

Феб приблизился к Эросу так, что мальчик и не заметил. Он протянул руку и мягко отнял маленькую ладонь мальчика от рога козы, которую тот мучил.

— Моя подчинённая не смеет сопротивляться тебе не из-за твоего величия, а из-за твоей грозной матери. Если ты делаешь это, осознавая, — это жалко. А если ты действительно не знаешь, это доказывает, что ты всё ещё ребёнок — как и твоя оболочка.

— …

— Ты живёшь вечность, но всё ещё ребёнок, как твоя оболочка. Ты ещё не создан для опасного оружия. Самое забавное, что ты сам не знаешь своей силы.

— Что ты знаешь обо мне?

— Ну. Лишь то, что ты никогда не повзрослеешь, пока не пробудишься к «тому великому провидению».

Пророчество обрушилось на голову Эроса. Феб Аполлон был богом разума, объемлющим прошлое, настоящее и будущее, и повелителем всех пророков в мире. Эрос знал, что пророчество Феба сбудется.

Но для юного бога, чьё тело никогда не росло и чья природа была вечно беспокойна, это слово было подобно проклятию — даже если Феб просто предвидел его судьбу.

Эрос пробормотал, его тон был циничен и резок.

— …Ты не всё знаешь.

Его бормотание было многозначительным, но всё ещё носило отчётливую капризность ребёнка, поэтому Феб не придал этому особого значения.

Эрос изначально намеревался отправиться на охоту тем вечером, до наступления безлунной ночи, которой правила Геката.

Словно время было слишком драгоценно, чтобы тратить ещё мгновение, Феб погладил голову Эроса и заявил: 

— То, что я прошу от тебя, просто: не тревожь владения моей подчинённой.

Эрос долго, безмолвно смотрел на лицо Феба. Затем, с внезапным взмахом своих маленьких крыльев, он взмыл в воздух и исчез в сгущающихся объятиях ночи.

─── ⋆⋅☽⋅☀︎⋅☾⋅⋆ ───

С того места, где стоял Феб, всё ещё сиявший внутренним светом даже в сумрачном лесу, взгляд юного бога мгновенно перенёсся в залитую солнцем спальню, где возлежала его прекраснейшая мать. Лицо богини озарилось сияющей улыбкой, когда она увидела, как появился её сын.

— Ты всё это видел?

— Трудно не видеть, когда ты так умоляешь.

Афродита приподнялась, протягивая к Эросу изящную руку.

— Мой милый ребёнок.

— Не называй меня так.

— Твой лук и правда милый, не так ли?

— …

Эрос уклонился от ласкового прикосновения Афродиты, отворачиваясь со вспышкой капризности.

— И Эрос, сын мой. Поскольку ты не растёшь, вся эта любовь чиста. Не так ли?

«Как игра», — по мнению Феба. Богиня, создающая влюблённых, придерживалась довольно противоречивого понятия чистоты. Эрос остро осознавал свободолюбивую натуру своей матери и её абсолютное отсутствие общепринятой морали. Он не стал спорить.

Если бы это было чистое удовольствие, возможно. Эрос сморщил нос.

— Ты так великодушна, даже когда видишь, как насмехаются над твоим сыном.

— Так же, как он не в моей власти, я не в его.

— Хотя ты не уступаешь даже Гере.

Афродита игриво вскинула свои прекрасные золотые волосы и рассмеялась с безудержным весельем. Подобно тому, как Феб и Эрос походили друг на друга в своих совершенных, но разделённых временем обличьях, Афродита в своём женском образе предвидела будущее Эроса. Однако если Феб олицетворял утончённую, стоическую красоту, то Афродита была силой переполняющего, сладострастного совершенства.

— Моё решение не вмешиваться в дела Феба — сугубо моё собственное. Поэтому я могу поделиться с тобой одной хорошей идеей.

Эрос посмотрел на Афродиту глазами, полными недоверия.

— Разве Феб не убил того великого змея, что обитал у подножия горы Парнас?

— Это был Пифон, мать.

— Разве имеет значение имя мёртвого чудовища? К тому же, это было давно.

— Не прошло и двух недель.

— Это не важно. В любом случае, он, кажется, переполнился гордостью за такое старое деяние. Даже сегодняшний солнечный свет был высокомерен.

Глубоко укоренившаяся неприязнь Афродиты к близнецам Лето была древней. Феб Аполлон и Артемида. Брат олицетворял досадное противостояние, а сестра — чрезмерную, удушающую сдержанность. Они были в вечной вражде с богиней красоты, которая благоволила сладострастной, необузданной любви, с незапамятных времён.

Как будто их противостояния было недостаточно, с благосклонности отца, Зевса, оба ребёнка продолжали расширять свои владения. Расширение владений Разума Феба и Целомудрия Артемиды было равносильно сжатию владений Афродиты.

Поскольку разум и сдержанность начали доминировать в умах людей, любовь и удовольствие медленно теряли позиции. Даже если Гера находила их обширные владения неприглядными, она не испытывала того же духовного удара, что и Афродита.

По мнению Афродиты, ключевое различие заключалось в том, что царица этих непреклонных богов — порождений несправедливости, которую она ненавидела, — была не из того же теста. Одно лишь созерцание их лиц было удушающим, лишающим дыхания.

Особенно та сестра, которая зверски охотится, будучи девой.

Самым драгоценным зрелищем богини на земле была влюблённая дева. Будь она столь наивна, что не могла даже встретиться взглядом, или столь распутна, что подвергалась пересудам. И слушать их молитвы шёпотом было чистейшей радостью, которую знала богиня.

Если она хочет жить девой, пусть живёт одна.

Сколь бы непреклонной она ни была, возможно, она походила на отца, ибо брат иногда был сладострастен в своих наслаждениях. Но сестра настаивала на такой прямоте, что, казалось, вот-вот сломается.

И затем, ведя последователей, столь же непреклонных, как она сама, она быстро собирала обеты чистоты от юных дев, которые приносили их, не понимая истинной цены.

Девы, преклонявшиеся перед Артемидой, не знали, насколько безжалостна эта богиня на самом деле. Богиня, которая, когда одну нимфу обесчестил её собственный отец, поклялась, объявила её осквернённой, изгнала и превратила в уродливого зверя, на которого смертные охотились всю жизнь. Приносить жертвы и искать защиты у такой богини… Среди охотников, преследовавших ту несчастную нимфу, были бывшие спутницы, не узнавшие её, и её собственный сын, выросший много лет спустя. И в конце концов, даже когда та жалкая дева встретила трагическую смерть, Артемида не проявила ни малейшей искры интереса.

Так как же это не могло быть глупостью? Брат, по крайней мере, притворялся, что заботится о мире, но сестра была божеством, которое целыми днями носилось по лесу, как жеребёнок, сосредоточенным лишь на убийстве. И всё же бесчисленные люди возносили молитвы, которые никогда не достигнут её.

Губы Афродиты, безупречно очерченные, чуть искривились. Это произошло потому, что она внезапно вспомнила самую милую нимфу Артемиды.

Я думала, она принимает только тощих, бесыорменных женщин, но среди них оказалась одна довольно милая перебежчица.

Что, если бы эта высокомерная парочка потеряла силы даже натянуть тетиву за одну ночь и смотрела бы друг на друга с глупыми, шокированными лицами? Или что, если бы они отдалились, возненавидели друг друга до смерти…

— У тебя есть стрела, что поражает всё. Феб наконец убил досадного монстра Зевса, так что можно понять, почему он смеётся, глядя на твой милый лук.

— …Ты дразнишь меня?

Прекрасное лицо юного бога всё больше распирало от растущего раздражения на мать. Как будто это было не так, чуть искривлённые губы Афродиты изогнулись в ослепительно-яркой улыбке.

— Но ты не должен забывать о своей силе.

Она нежно взяла в ладони щёки своего юного сына.

— Как стрела Феба пронзила сердце чудовища, так и твоя стрела пронзит его сердце.

Рука, упавшая со щеки сына на его плечо, потянулась к колчану, висевшему за спиной Эроса. То, что Афродита извлекла, вопреки всем ожиданиям Эроса, было не стрелой с золотым наконечником, а тупой стрелой со свинцовым наконечником.

Стрела покинутой ненависти. Та, которую Эрос ни разу не использовал. Он посмотрел на мать с подозрительным выражением. Афродита приблизилась, её голос понизился до шёпота, словно она творила заклинание.

— Так же, как он убил чудовище, ты можешь убить его сердце, Эрос.

В ту ночь с высоких, безжалостных скал горы Парнас взлетели две стрелы, пронзая беззвёздную высь. Для одного они несли бесконечную, всепоглощающую привязанность. Для другой — бесконечную, ослепляющую ненависть.