Солнце целовало запад, и его умирающий свет поджигал далёкое море. Как и каждый вечер, великая колесница Феба завершила свой путь. Дафна стояла на вершине сторожевой башни, не отрывая взгляда от багровеющего горизонта. Это длилось лишь мгновение. Снизу донёсся знакомый голос, прорезавший угасающую тишину. Её разыскивала Эвклея.

— Дафна!

Услышав оклик, Дафна схватила лук и стрелы, лежавшие у её ног. Она крикнула в ответ — оленя заметили у юго-восточной опушки, он скрылся в чаще — и тотчас начала спускаться по узкой винтовой лестнице, уводившей в лесную чащу.

Дафна ждала этого дня. Ждала, когда Феб навестит дворец своей сестры. Уже почти двадцать дней минуло с тех пор, как её глаза в последний раз встречали его свет. Но само ожидание казалось бесконечным; прошли годы с того мига, как она впервые начала отсчитывать время до возможности его появления.

Придёт ли он сегодня вечером? Сегодня ночью, в самые глубокие, беспросветные часы, в которые её госпожа Артемида никогда не спит… Это томительное ожидание всегда заканчивалось одним и тем же — богиня зари являлась возвестить о новом солнце.

Солнце — это он. Колесница Феба, каждодневно восходящая в безбрежное, безучастное небо. От острого, полуденного чувства утраты по свету, которого она никогда не могла коснуться, — до этого вечера, когда её сердце теперь колотилось от скудной, хрупкой надежды предвкушения.

— Олень уже мёртв.

Эвклея вернулась, и лицо её исказила досада.

— Должно быть, это Макария постаралась, — легко отозвалась Дафна. Макария была ещё одной дочерью Геракла, единокровной сестрой Эвклеи.

— Эта проклятая девчонка… — пробормотала Эвклея, отступая в сторону, чтобы пропустить Дафну.

Дафна перешагнула через великолепную тушу мёртвого оленя. Она вытащила стрелу, с безжалостной точностью пронзившую его шею, и вернула её в колчан. Эвклея грубо отерла окровавленный наконечник мозолистой ладонью, проверяя характерную зазубрину, указывавшую на руку сестры, и издала раздражённый хриплый звук. Дафна позволила себе тихий смешок и направилась в их покои, оставив Эвклею наедине с её гневом.

─── ⋆⋅☽⋅☀︎⋅☾⋅⋆ ───

Дафна, дочь речного бога Пенея, была нимфой, которая много лет назад с радостью покинула владения отца, чтобы стать служанкой девственной богини Артемиды. Она была лишь одной из многих нимф, посвящённых Богине Луны и Охоты.

Устав от бесконечных предложений, от утомительных ухаживаний смертных и бессмертных мужчин, она ослушалась воли отца. Она добровольно принесла Артемиде обет вечного целомудрия. Вместе с другими девами она теперь проводила дни, бродя по глухим лесам с луком в руках, выслеживая зверей.

Здесь она была наконец свободна. Свободна от грязных желаний мира, свободна от изматывающего присутствия мужчин. Её собственная красота — проклятие, преследовавшее её повсюду, — здесь ничего не значила. Это была чистая, свободная от мужчин земля, управляемая богиней, которая не выносила их присутствия.

Всё, чего она когда-либо по-настоящему желала, было здесь: бесконечный лес, освежающий ветер, стремительная грация её стрел и лука, красота диких зверей, здоровые спутницы для странствий по диким местам, благосклонность богини и, превыше всего, свобода. Совершенный, лунный рай.

Поэтому это мимолётное увлечение, эта тонкая нить тоски казались злонамеренной шуткой судьбы. Желать мужчину, находясь под яростной защитой Артемиды, было грехом. Ей стоило лишь вспомнить жалкую участь Каллисто, превращённой в медведицу и уничтоженной. Их богиня была воплощением безжалостности.

Но как было не восхищаться им? Он не был обычным смертным. В тот миг, когда Дафна впервые увидела Феба, мелькнувшего за плечом Артемиды, её поразило — словно вспышкой молнии. Лик, высеченный из самого света, ослепительные золотые волосы и глаза цвета глубочайшей морской лазури, широкие плечи, драпированные в богатый, ниспадающий складками пурпурный гиматий. Изящная грация, какой она никогда не видела. Может ли существовать существо более совершенное?

Феб Аполлон, божественнейший из всех богов. Само его сияние внушало инстинктивное поклонение. Даже девы Артемиды, обычно с холодной ревностью оберегавшие свой взор от любого мужчины, часто бывали совершенно очарованы им.

Дафна не была исключением. Её взгляд не просто задерживался на нём — нет, её сердце было украдено без остатка…

─── ⋆⋅☽⋅☀︎⋅☾⋅⋆ ───

— Сегодня тоже останешься в покоях?

Лес стремительно поглощал сумрак. Эвклея, грубо отсекшая голову оленя, следовала за Дафной, сжимая в руке один из неровных рогов. Вид у него был тяжёлый, поэтому Дафна взялась за другой, помогая нести ношу, и ответила:

— Возможно. Если только госпожа Артемида не призовёт меня.

— Макария расстроится, если ты не придёшь.

— Ну, побеждать тебя слишком легко, — поддразнила Дафна.

Эвклея сердито уставилась на неё, тряхнув оленьей головой, которую они несли вдвоём.

Некогда она больше всего любила ночные охоты. Это был час, когда чувства и охотника, и добычи обострялись до предела. Следуя за Артемидой, стоило ей заметить в непроглядной тьме светящиеся глаза зверя, как кровь начинала петь.

Острый трепет от выпущенной в эту абсолютную тьму стрелы, доля секунды, за которую она пронзала череп зверя, — это было ни с чем несравнимо. А когда её отстранённая госпожа одаривала её удовлетворённой улыбкой? Это было счастье, превосходящее всё, что могла дать жизнь. Артемида была её совершенной госпожой, а она — совершенной служанкой богини.

До тех пор, пока меня не поглотили такие глупые чувства.

С тех пор как в ней зародилось безумное, отчаянное желание хотя бы мельком увидеть его издалека, Дафна перестала по своей воле участвовать в ночных охотах Артемиды.

Феб всегда приходил к своей возлюбленной сестре в полной темноте, после того как солнце завершало свой дневной путь. Всегда. За исключением периодов затяжных дождей, или разлившихся рек, или когда гнев Зевса омрачал небо — в те времена, когда его сияющий свет был просто бесполезен.

Поскольку она уж точно не желала мировой катастрофы ради шанса на любовь, Дафне приходилось ждать Феба в самые глубокие ночные часы, а не в пасмурный день. Она желала, чтобы его ничто не тревожило, и, быть может, при мимолётной удаче, надеялась, что он удостоит её беглой улыбки.

Она не могла упустить ни единой возможности. Не могла. Дафна знала, что её сердце отдаляется от чистого поклонения, но это течение было неодолимо. Если это всего лишь восхищение, хранимое в тайне, то чем оно отличается от поклонения? Она пыталась верить, что неукротимое сердце не может быть грехом. К тому же, он не был тем, кого она когда-либо могла по-настоящему возжелать.

В конце концов, он… Он даже не смотрел в её сторону. Она думала о бесчисленных возлюбленных Феба — привычная рана, которую она вызывала в памяти лишь ради того утешения, что она приносила. Она никогда не нарушит свой обет.

— Феб прибыл! Нужны руки, все, кто поблизости — бросьте добычу и немедленно возвращайтесь!

Это был крик. Двадцатидневное ожидание, мечта, ставшая явью. Дафна выпустила оленью голову на мгновение раньше Эвклеи. И бросилась бежать.

Всё будет хорошо. Это чувство, эта глупая надежда никогда не сбудутся.

─── ⋆⋅☽⋅☀︎⋅☾⋅⋆ ───

— Феб Аполлон.

— Колени истопчете. Встаньте.

Феб небрежно махнул рукой, и на его лице застыла лёгкая тень недовольства — выражение, которое он всегда надевал, когда нимфы оказывали ему чрезмерное почтение. Когда они поднялись по его приказу, он прошёл мимо них и опустился на любимое место Артемиды. Он выглядел усталым.

— Принести вам прохладной родниковой воды, господин Феб? — спросила одна из них.

— Я не хочу пить, — ответил он. — Я лишь хочу омыть руки. Воды, что уже принесли, будет довольно.

Он занял не трон Артемиды, а мягкое сиденье, на котором она обычно восседала, возвращаясь с охоты, чтобы принять услужение. Это было почётное место, которое богиня дозволяла лишь своему брату, единственному из её родни. Поэтому нимфы были обязаны обращаться с Фебом с той же тщательной заботой, что и со своей собственной богиней.

Не говоря ни слова, остальные стали слаженно действовать. Они принесли маленькие пустые кувшины, достали большой серебряный таз для воды, бросились в сад за лепестками и благовонными травами, быстро разыскали благовонное масло, которое предпочитал Феб. В мгновение ока их приготовления были завершены, и они окружили бога.

Его взгляд, добрый на вид, но по сути равнодушный, скользнул по красивым, полным ожидания лицам нимф. Он обратился к старейшей из них.

— Я хочу тишины. Двух или трёх из вас будет довольно.

— Поняла, — ответила старейшая нимфа.

— А твоя госпожа?

— Сегодня она отправилась на опушку леса с дочерьми Леды.

— Беспокойно, — пробормотал Феб.

— Мы уже известили госпожу о прибытии господина Феба. Она узнает и скоро вернётся.

— Этого довольно. Солнце только зашло, и вечер долог.

Дафна, сжимая свой маленький кувшин, стояла неподвижно среди остальных. По кивку старейшей нимфы её внезапно оставили одну. Остальные сложили всё принесённое у ног Феба и удалились.

Он редко отпускал нимф вот так, но никогда прежде она не стояла перед ним в полном одиночестве. Когда старейшая нимфа рядом с Фебом метнула на неё взгляд острой тревоги, Дафна каким-то образом сумела обуздать дикий, рвущийся наружу грохот своего сердца. Она поставила кувшин и начала выполнять поручения — те самые, которые многие нимфы исполнили бы в спешке, — одно за другим, в идеальной, неторопливой последовательности.

У ног Феба она поставила большой серебряный таз, наполненный свежей водой, затем по обе стороны от его кресла — маленькие пустые серебряные чаши. Она бросила в воду лепестки и листья трав, на мягкую льняную ткань отмерила благовонное масло. Тем временем Феб неторопливо беседовал со старейшей нимфой о своей сестре.

Дафна закончила приготовления, подняла маленький кувшин, который принесла, и наконец подняла голову.

— А эта?

— Она дочь Пенея.

Голубые глаза Феба, которые, казалось, следили за ней всё это время, даже когда он говорил со старейшей нимфой, устремились на Дафну с пугающей ясностью.

Она поспешно снова опустила взгляд, пряча предательски пылающие уши за прядями волос. До неё донёсся низкий, едва слышный смешок. Феб заговорил снова.

— Мне любопытно её имя. А не её отец, которого здесь даже нет.

Тишина. Дафна рискнула бросить взгляд на старейшую нимфу, и та резко, едва заметно кивнула, побуждая её говорить с богом самой. Боясь снова встретиться взглядом с Аполлоном, Дафна опустила глаза и заговорила.

— Я докладываю господину Фебу. Меня зовут Дафна.

— Теперь подойди и омой мне руки, Дафна.

Он произнёс её имя с мягким, почти нежным переливом, словно спросил лишь ради удовольствия выговорить его. Затем он быстро отвёл свой пристальный взгляд. Но сердце Дафны отказывалось успокаиваться.

Феб назвал её имя. При мысли о том стыде, о глупой, пожирающей ревности, что преследовала её всякий раз, когда он спрашивал имя другой нимфы, — она не спала бы несколько дней. Подавляя каждую дрожь эмоций, Дафна направилась к нему, следя за тем, чтобы ни её неистовая радость, ни её причина не были разоблачены.

Она осторожно взяла в свои руки лишь кончики пальцев Феба. Затем начала лить на них воду из кувшина. Она молилась, чтобы он не заметил лёгкую, унизительную дрожь в её руках.

Это длилось всего несколько секунд, прежде чем неожиданный вес — плотность, противоречащая изящной форме его руки — внезапно сместился в её захвате. То, что она держала лишь кончиками пальцев, перевернулось, и вся его ладонь легла, тёплая и тяжёлая, поверх её собственной.

Дафна замерла, слегка приподняв взгляд. Его губы изогнулись в лёгкой, понимающей улыбке.

— Если ты будешь служить мне так, это похоже на то, как ребёнок просто играет с моей рукой.

Её щёки вспыхнули отчаянным, жгучим румянцем.

— Если моя неловкость оскорбляет вас, господин Феб, — выдавила она, — я позову другую нимфу.

— Ты забавная в таком виде, Дафна. Оставь как есть.

Она проглотила застрявший в горле вздох.

— Не смотри на меня так, — предупредил он, и голос его внезапно понизился. — Если моя сестра подумает, что ты моя, она сотворит нечто ужасное.

— Господин Феб, если бы вы…

— Если прикоснуться к ней небрежно, она нацелит стрелу даже на брата.

Феб произнёс это как шутку, но в голосе его не было ни тени веселья. Дафна снова опустила глаза, тщательно вытирая каждый его палец промасленной тканью. Под её спокойным, собранным лицом — маской, скрывающей неистовые, вздымающиеся волны, — она вела себя так, будто разговор не имел к ней никакого отношения.

Собственность Артемиды. Всего лишь одна из тысяч вещей богини… Ей не нужно было размышлять о том, насколько лёгкой, насколько маленькой, насколько ничтожной была она в его речах. Феб говорил о ней. Уже одно это вызывало в груди прилив чувств, столь сильный, что ей пришлось стиснуть зубы, чтобы сдержать первоначальную, глупую радость.

Дафна закончила с правой рукой, затем с левой, её движения теперь были искусны, противореча критике её неуклюжести не так давно. Она перешла к его ногам. Старейшая нимфа ненадолго отлучилась, чтобы принести Фебу пряного вина, оставив их совершенно одних. Дафна не ошиблась, снова взглянув на его лицо.

Когда она опустилась на колени и начала осторожно лить воду на его уставшие ноги, из него вырвался томный, глубокий вздох.

Её руки теперь были тверды; её служба была безупречна. Его вздох не был обращён к ней. Но её грудь всё равно сжалась. Что-то тревожило его. Дафна наблюдала за Фебом так долго — издалека, тайком, — что знала его так, как не знала ни одна другая нимфа. Даже если для него и его сестры она была всего лишь маленькой, безымянной служанкой.

С того самого мига, как он вошёл во дворец Артемиды, на его совершенном лице застыло отчётливое, незнакомое напряжение. Выражение, которое Дафна уже видела прежде: тревога, когда в его владениях вспыхивали человеческие распри, или когда появлялся гигантский, лютый зверь, пожиравший людей…

Её охватило беспокойство, но у Дафны не было права переживать о внутреннем мире бога. Она просто омыла его ноги с чуть большей, тщательной заботой. В тишине был слышен лишь нежный звон воды, смешанной с лепестками.

Бог, хранивший глубокое молчание, внезапно заговорил, когда она принялась за его левую ногу.

— Хороша добыча?

Раз уж он спросил, её решимость игнорировать его была бесполезна. Дафна подняла взгляд, прежде чем полностью осознала вопрос. Феб улыбался.

— Что?

— Я спросил, удачной ли была сегодняшняя охота.

Дафна знала, что его взгляд прикован к подолу её туники. Пятна крови зверя — небрежно забрызгавшие её, когда она вытаскивала стрелу, — наконец привлекли её внимание. Её уши, уже пылающие, не могли гореть сильнее. Мгновение, о котором она не смела и мечтать, и она в таком грязном, небрежном виде…

— Сегодня утром я поймала только одну лисицу, — сказала она.

— Твоё мастерство кажется весьма искусным.

— Как я смею полагать, что я искусна перед господином Фебом? Нет, — ответила она.

Она покачала головой, решительно, и снова опустила взгляд. Её сердце колотилось так неистово, что она не могла рискнуть встретиться с ним взглядом.

— Моя сестра упоминала о тебе, — продолжил Феб. — Она говорила, что дочь Пенея в последнее время радует её.

— Госпожа Артемида…

— Я понял, что это была ты, только сейчас.

Это было естественно, подумала Дафна. Она всегда была для него безымянным лицом. Возможно, это было к лучшему. Вместо сокрушительной, запретной благодарности за то, что он запомнил её, его внимание казалось бы лишь вежливостью, признанием милости Артемиды.

— Знаешь ли ты, что моя сестра намеренно скрывала тебя от моих глаз некоторое время? — спросил он, его голос был непостижим.

Дафна покачала головой. 

— Я не знаю.

— Даже если она не доверяет своему брату, всему есть предел. Это чрезмерно, — сказал он, и тон его стал резче.

— Госпожа Артемида лишь…

— Но, возможно, что, если моя сестра пыталась не ослепить мои глаза…

Дафна затаила дыхание, не в силах говорить.

— …а ослепить твои?

Дафна застыла на коленях.

— Глядя на тебя вот так, — пробормотал Феб, — у меня внезапно возникает такое подозрение.

Он протянул свою благоуханную, надушенную руку и мягко — вкрадчиво — приподнял подбородок Дафны. У неё не оставалось выбора, кроме как поднять голову, её взгляд был в ловушке.

— Это ты, на самом деле…

Её губы приоткрылись, но ни звука не сорвалось.

— …смотришь на меня так уже очень долгое время.

Она даже не могла открыть рот, чтобы отрицать это. Эти глаза, которые видели всё насквозь, смотрели в самую душу. Мимолётная, глубоко удовлетворённая улыбка коснулась лица бога, сиявшего, как солнце, прежде чем смениться бесстрастным, ужасающим спокойствием.

— Ты посвятила своё целомудрие моей сестре, и при этом питала вожделение ко мне, её брату.

Дафна почувствовала, как мир пошатнулся.

— Так не значит ли это, что ты — притворщица?

Она не могла отрицать. Она не могла говорить. Он был Богом Света и Истины; как могла она, лгать в священном месте его собственной сестры, смотреть ему в глаза и притворяться? Дафна смотрела на него, совершенно опустошённая, в ловушке силы, которую не понимала. Свет Феба — то самое сияние, которое привлекло её, — теперь стал гнетущим, всепоглощающим страхом.

Страх. Вот оно что. Она боялась, что в любую секунду её губы предадут её и упустят наружу всю жалкую правду. Она боялась, что прибегнет к нелепым, самооправдывающим мольбам: Это не гнусная похоть, господин Феб. Это не то желание, что испытывают мужчины. Моё сердце чисто. Я не питаю вожделения. Бурный поток неизведанных, панических признаний подступил к горлу.

Мимолётная мысль зафиксировалась: Феб использовал на ней силу настолько слабую, что это было почти смешно. Едва заметное движение его власти, достаточное, чтобы заставить нимфу заикаться. Она прикусила губу изо всех сил. Это было неповиновение богу, и она была в отчаянии.

Тишина длилась целую вечность. Пока Феб ждал, а Дафна глотала голос, грозивший сжечь дотла её жизнь, это безмолвие казалось огнём, испепеляющим её душу.

Наконец, словно теряя интерес к скучной детской игре, Феб отозвал слабую, испытующую силу. На его изваянных губах вновь появилась мягкая, отточенная улыбка.

— Ты жалко дрожала, всего лишь омывая мои руки, но смотришь на меня так, когда твоё горло сжимают…

— …

— Ты не такая милая, какой кажешься, Дафна.

Она даже не знала, какое выражение было на её лице. Феб отпустил её подбородок, его прикосновение было резким, равнодушным, будто к неодушевлённому предмету.

— Я пощажу тебя.

Это объявление было обещанием: он не скажет Артемиде. Он смотрел на неё сверху вниз, его голубые глаза утратили свой особый, тревожащий блеск, становясь холодно-безучастными, будто она была занятной, но в конечном счёте бесполезной безделушкой.

И всё же, даже получая пощаду, часть её сердца просто рассыпалась в прах. Ничтожность её обнажённого «я» была сокрушительна. Если бы она действительно не желала, откуда это отчаяние? Он сохранил в тайне её секрет. Он проигнорировал чувства, которые его сестра никогда бы не простила. Может ли быть большая милость?

Но если она не хотела, чтобы он знал… почему было так больно, когда он отвёл взгляд?

─── ⋆⋅☽⋅☀︎⋅☾⋅⋆ ───

Ничего не изменилось. Он по-прежнему не обращал на неё внимания, и его окружало созвездие прекрасных, внимательных возлюбленных. И всё же Дафна познала боль, пришедшую слишком поздно.

Прежде чем он узнал её — прежде чем назвал её по имени и произнёс его вслух, — это не было такой изысканной, мучительной пыткой. Прежде чем он узнал о её любви, она была её собственным совершенным, драгоценным секретом. Ношей, которую несла только она.

Теперь она жила в жалком, отчаянном круговороте. Мимолётный взгляд, лёгкая улыбка, мгновение внимания — и она взлетала в экстазе. В следующий миг её низвергали в ледяную бездну. Время, когда она не могла его видеть, не текло; оно просто застывало, останавливалось. Когда он был рядом, её терзала безумная тревога; когда он уходил, её душили неподвижные часы. Вскоре она начала тосковать даже по этой тревоге.

Это разрушало её дни. В некоторые дни она теряла силы даже натянуть тетиву. Дело дошло до того, что она осмелилась задаться вопросом, не проклял ли её Феб в тот день на самом деле.

Конечно, нет. Милость Феба всегда была равнодушием. Именно эта простая безучастность сохранила ей жизнь даже после того, как её запретные чувства были обнажены.

Её единственной трагедией было то, что он, как она и воображала, был милосердным богом — но никогда не был нежным мужчиной.

Он всё ещё не смотрел на Дафну как на женщину, но больше не притворялся, что не помнит тот день. Словно тайна, известная лишь им двоим — правда, которой не делилась даже Артемида, — существовала между ними, и их взгляды иногда встречались в воздухе.

Как, например, в такие моменты.

Иногда, повернув голову, она замечала, что его глаза устремлены на неё, пронизывая до глубины души. За спиной Артемиды, натягивающей лук на великолепного зверя, его глаза, внешне наблюдавшие за мастерством сестры, скользили к Дафне, стоявшей на почтительном расстоянии за богиней.

Он всегда смотрел на неё со странной пристальностью, которую способна была истолковать только она.

Она не была настолько глупа, чтобы просто радоваться этой тайне. Она не обманывала себя, думая, что чем-то особеннее других нимф.

…Я не могу.

То, что он распознал в тот день, было не её сердцем, а её слабостью. И эта уязвимость, должно быть, была поистине ничтожной вещью.

Перед ним она всегда стояла на краю огромной пропасти. Он мог столкнуть её в любой момент. Одним прикосновением, или даже без него — лишь небольшим, резким порывом ветра в спину — она бы рухнула.

Феб, разумеется, не сделал бы этого. Она не была достойна такого внимания. Не её саму или её преданность привлекал его тонкий интерес и мимолётный отблеск улыбки; это была жалкая хрупкость её обета.

Если бы было иначе, всё было бы по-другому.

— Дафна, возьми гиматий Феба.

Дафна была уверена, что он отдал старейшей нимфе лишь простое указание. Ни он, ни нимфа никогда не произносили её имени, когда говорили о поручении.

Время от времени её заставляли служить ему в самой тесной близости. Близость, о которой она тосковала годами, ранее была недостижима; теперь она давалась слишком легко. Только теперь, когда она жаждала её, но не желала, она была предложена.

Он даровал ей обманчиво нежную улыбку и, как всегда, отвёл руку, позволяя ей легко снять одеяние. Чтобы снять тяжёлый, многослойный гиматий, всегда нужно было делать это вблизи. Её сердце колотилось в жалком, безумном ритме.

Он не питал к ней личного интереса, и для него это не было чем-то особенным. Было ли это испытанием? Или, возможно, мимолётной шалостью, недостойной даже названия? Как бы то ни было, это явно не имело ценности.

Запах Феба был так же прекрасен, как и он сам — пьянящая смесь солнца и земли. Но Дафна задерживала дыхание, словно сталкиваясь с едким дымом жертвенного алтаря, и снимала одеяние. Она быстро отступила от него, собирая в руках тяжёлые складки ткани.

Она всегда выглядела совершенной дурой. Его улыбка становилась глубже, словно подтверждая наблюдение.

Подтверждение.

Намеренно волнуя её сердце подобным образом, что он подтверждал? Если бы это была её преданность, глазам бога не нужно было бы заглядывать глубже. А если бы это была её неверность по отношению к Артемиде, он ведь уже однажды пощадил её, не так ли?

Дафна смотрела, совершенно безучастно, как рука Феба протянулась через ткань, покоящуюся в её руках. Звук её колотящегося сердца нарастал так громко, что она боялась, он вырвется из груди. Кончики пальцев Феба на мгновение коснулись её плеча и опустились.

— Ты даже не замечаешь кровь зверя на своей прекрасной коже.

— …

— Ты всё та же, Дафна.

Он не был нежен. Это не было нежностью.

Кончики пальцев, коснувшиеся её плеча, на мгновение исчезли в красных губах Феба. Он проглотил кровь, коснувшуюся её, и пристально, мучительно долго посмотрел на Дафну, а затем прошёл мимо неё. Лицо Дафны вспыхнуло с опозданием. Она опустила голову, благодарная лишь за то, что Артемида не смотрит в их сторону. Её разум бешено кружился.

Тебя это забавляет?

Эта глупая женщина. Её глупость — рисковать самой жизнью ради любви, которая никогда не сможет осуществиться. И всё же, одним лишь взглядом, одним лишь прикосновением…

— Дафна, охраняй это, пока не закончится охота.

Держать одежду, которую ты снял, пропитанную твоим ускользающим, призрачным запахом… ты насмехаешься надо мной? Над женщиной, чьё сердце колотится так, что я могу просто умереть от этого?

Дафна глотала слёзы каждый день. Если бы не его жестокость, всё было бы не так. Если бы ты заглянул не в мою слабость, а в моё сердце, ты бы не был таким свирепым.

Он был милосердным, но в сущности своей безучастным богом. А она? Она была червяком, ползающим у его ног. Существом, обречённым быть раздавленным в тот миг, когда он сделает шаг в сторону, глупой, маленькой жизни, бесконечно вращающейся вокруг него, никогда не знающей точного мгновения, когда её раздавят насмерть.

Ты знаешь, что я умру от руки твоей сестры, если это сердце будет раскрыто.

И всё же, зная, что я не могу не любить тебя, почему ты день за днём разжигаешь эту опасную привязанность и почему ты так безжалостно гасишь её?

Она постепенно теряла силы. Много было дней, когда она не могла убить даже маленького кролика, не то что горного козла. Она плакала от его жестокости, а в те дни, когда даже скучала по этой жестокости, плакала от огромной, сокрушительной тяжести своей собственной любви. Каждый раз, когда он демонстративно уводил женщину у неё на глазах, её охватывала боль, казавшаяся разрывающей сердце, сокрушительной.

С разумом, невежественным в плотских делах, она убивала свой дух ревностью, воображая их обнажённые тела, их беспорядочную, задыхающуюся близость. Она больше не была чистой девой Артемиды.

Он был слишком тяжёл для неё. Она была слишком легка для него. Вся трагедия начиналась и заканчивалась в этом невозможном разрыве.

─── ⋆⋅☽⋅☀︎⋅☾⋅⋆ ───

Протянулся ещё один глупый год.

За это время на мир обрушился великий, опустошительный потоп. Когда Феб отчаялся, не в силах заботиться о мире, где солнце было утеряно, внутренний мир Дафны увядал вместе с ним. Он казался разочарованным в охоте и игре на лире, обеспокоенным лишь своей высшей любовью: солнцем, миром, своими обязанностями.

Но даже эта божественная забота иногда была глубоким актом неповиновения и дерзости.

Перемена началась с бесконечного дождя. Его просчитанное волнение её сердца, которое прежде ограничивалось тонкими сферами, незаметными для других, постепенно переросло в рискованные проявления, которые вскоре мог заметить любой.

В некоторые дни он целовал её в щёку прямо на территории Артемиды или обнимал за талию с нежной, тёплой собственнической заботой. В другие дни он целовал красивую, другую нимфу у неё на глазах.

Её эмоции были как поток — иногда переполненная плотина, иногда иссушенная земля сокрушительной засухи.

Одно, однако, оставалось леденяще неизменным. Равнодушное созерцание бога. Как ребёнок, меняющий размер камня, чтобы бросить в лягушку, — наблюдая, умрёт ли маленькое создание.

А затем великий потоп закончился.

Свет Феба, словно питаемый её собственной истощённой жизненной силой, снова стал ослепительно сияющим. Он снова начал заботиться о мире, даря ту же милосердную, нежную, безмятежную улыбку, что и прежде.

Бесчисленные люди поклонялись Фебу, ища истину. Любовь, обращённая к нему, была неизмерима. Он слышал молитвы каждого. Просто время изменилось — словно он больше не слышал голоса Дафны и даже не узнавал её лица.

Он больше не смотрел на неё, будто не помнил ничтожную игрушку по имени Дафна. Её слабость, её глупое сердце больше не стоили забавы насмешки; они были забыты. Даже у отчаяния есть дно. Глупая любовь Дафны тосковала по тем жалким годам, когда она хотя бы забавлялась жестом бога.

Таковы были дни. Ужасный монстр горы Парнас, рождённый из обогащённой потопом почвы — Пифон, — которого Феб убил после долгой, изнурительной битвы, спасая человечество. Тот день тоже был для Дафны просто ещё одним бесцветным днём.

Пока Артемида, из-за мелкого, небрежного недоразумения, не отдала приказ.

— Когда колесница Аполлона зайдёт, отнеси мой дар на его территорию.

Богиня часто расценивала мелкие ссоры и шалости брата как забавные одолжения, рождённые удобством. Дафна не могла заставить себя встретиться с ним лицом к лицу, но ей также не хватало смелости предать доверие богини.

Она взяла тяжёлый, отделанный серебром лук работы Гефеста и отправилась в путь, словно на покаяние. Ей потребовалось несколько дней, чтобы добраться до далёкого дворца Феба, даже с её быстрым шагом и благословением богини на пятках.

Путь пробудил в ней опасную, безрассудную храбрость. По мере того как она удалялась от владений Артемиды и приближалась к его владениям, она думала, что, возможно, на этот раз она наконец признается в этой любви вслух и расстанется с жизнью. Она могла бы положить конец этой утомительной, пожирающей любви.

Однако, прибыв во дворец Феба, первое, с чем она столкнулась, была прекрасная морская нимфа, тихо постанывающая в его объятиях.

Сплетённые обнажённые тела. Сбивчивые вздохи женщины. Её бог, зарывшийся между ног нимфы, его рассыпавшиеся светом волосы по её бледной плоти, и…

— Ты всё ещё…

Голубые глаза, смотрящие прямо на неё, как в тот день.

— Ты любишь меня?

Он засмеялся. Он засмеялся тем же глубоким, тёмным, насмешливым смехом, каким смеялся в тот день, когда целовал её губы, спрашивая, словно жалея её безответную любовь, или словно это была восхитительнейшая шутка.

— Это ты дала моей сестре такой глупый обет, не позволивший мне ни разу обладать тобой.

Какая правда была в голосе, который так легко перекладывал вину на её обет?

— А потом ты приходишь ко мне и просто смотришь на меня этими глазами, не в силах даже прошептать, что любишь меня.

— Так что ты должна понять. Почему у меня нет выбора, кроме как мучить тебя так.

Даже в тот миг, когда его каприз и её необузданная любовь были ближе всего, её губы ни разу не коснулись его. Всё было не так, как в её воображении. Всё было неправильно. Ревность, которую она испытывала до сих пор, ничем не отличалась от страха утонуть в мелком ручье.

Там, где исчезли влажные стоны, грубые поцелуи и сплетённые ноги мужчины и женщины, остался лишь его взгляд. Тот взгляд, который он бросил на нимфу в своих объятиях.

Он никогда не смотрел на неё так. Ни разу.

Крайняя ревность, погружающая в бездну, где её метания не находили опоры, овладела ею в мгновение ока. Её разум перевернулся, как опрокинутая колесница. В шоке, заставившем её обратиться в бегство, в её голове выросла опасная мысль, словно кто-то намеренно посадил её в голову.

Если бы только я была так же свободна, как эта морская нимфа, возможно, если бы той женщиной была я…

Афродита, если бы Феб подарил мне хоть один такой взгляд, если бы я могла получить такую любовь…

Если бы это было возможно, я могла бы счастливо умереть.

— О чём я только что подумала…

Это был миг, когда она полностью забыла о своём обете Артемиде. Дафна, охваченная смертоносным, сокрушительным самоотвращением, выбежала из дворца Феба, бросив на пороге тяжёлый лук, который Артемида дала ей для празднества.

Она бормотала, отчаянно, что никогда больше не придёт сюда, что никогда больше не будет любить его, что даже не рискнёт взглянуть в его сторону.

Но Дафна не знала. Она не знала, что эта лихорадочная, шёпотом произнесённая молитва привлечёт внимание одной богини, которая была в ссоре с другим богом.

И что эта богиня прошепчет своему сыну Эросу на ухо, когда он наконец поднимется на гору Парнас, движимый обидой на Аполлона.

Если счастье приходит от незнания, то несчастье — от неизвестности.